I Don’t say you need me when. You leave and you leave again

Слезы вновь катятся по впалым щекам, руки вновь дрожат, как и голос, слегка осипший после долгих криков. Темнота душной комнаты не сможет стать лучшим вариантом, ведь свет она всегда любила больше, но выбирать не приходилось, если мать снова увидит ее слезы, она будет ночевать в коридоре. Как же хотелось спать. Глаза не в состоянии закрыться, она старалась сделать это много раз, даже смогла заснуть на полчаса. Но опять голова раскалывается от тучи мыслей над ней, словно давивших своей массой и грозивших пролиться вниз очередной порцией слез, которые она так ненавидела. Скольких проблем можно было бы избежать, если бы не эти дурацкие тучи вместо глаз? Она устанет считать до понедельника, а сейчас только ночь пятницы. Нужно попробовать расслабиться, но в этом доме и в этом теле, задача усложнялась в два раза минимум.       

Не пойму, чего она до меня докопалась? Учусь вроде ничего, социализированная, опрятная иногда.

      

Да нормальная короче. Че ей не нравится?

Сатору Снова поругались?       

Ага. Опять.

      

Можем встретиться?

Сатору Через десять минут в парке. Рей ненавидела спонтанность, но ему могла простить. Этому человеку вообще много чего было позволено в её жизни, но ни один из них не думал жаловаться. С тех пор как в восьмом классе ужасно заносчивого пацана подсадили к ней за парту, как они дрались за ее половину, неожиданно для самих себя обидные прозвища стали лишь дружескими подколками. Наверное, она поняла, что хочет дружить с этим парнем, когда увидела его фееричное падение с подносом, полным грязной посуды в столовой. Тогда она в первый раз над ним посмеялась, а после села на корточки и стала собирать осколки. Помниться, их потом даже отчитали двоих, но она ни сказала ему ни слова. С тех пор их общение и правда переставало быть таким показным, как раньше. Становилось меньше драк за партой и у доски, меньше едких подколок и замечаний, пока кто-то отвечает на уроке и всякого ребячества в этом духе. Может, они оба стали старше, а может, количество проблем в их жизни преградило путь к счастливой и непринуждённой коммуникации. Хотя, из них двоих Сатору, пожалуй, был гораздо младше. Было больновато провожать этого белого коршуна в другую школу, когда им стукнуло шестнадцать, но все же школой их интересы не ограничивались. Зря Рей тогда переживала, что его уведут из её круга общения другие новые друзья, за время учёбы у Сатору появился только один друг. Нанами не так часто появлялся на их прогулках, даже очень редко, что означало либо чрезмерную занятость, либо тактичное отступление и предоставление возможности им общаться наедине, как они привыкли за два года. Рей больше склонялась ко второму и была ему благодарна. - Привет. Снова куришь? Гождо обернулся и, затянувшись последний раз, показательно выкинул окурок на землю и затоптал ногой, покрутив носком обуви по мокрому асфальту. - Молодец,- без радости в голосе, кинула та и, вздохнув, развалилась на скамейку напротив раскидистых деревьев,- а теперь выкинь. - Ты ведь только запах не любила,- озадачился тот, но все же потянулся к растоптанному окурку и, подобрав двумя пальцами, швырнул в ближайшее ведро, не глядя и не удосужившись проверить, долетел ли он,- теперь и вид рядом их не переносишь? - Может быть. Рей запрокинула голову вверх, наблюдая за тёмным небом, которое уже давно заволокло тучами, ждать хорошей погоды в середине осени сродни только танцевать с бубном около магазина с зонтами, а присмотревшись сильнее, можно было позабыть о солнце вовсе. Она не собиралась говорить, как и всегда, срываясь на позднюю прогулку после ссор и недопониманий с матерью. Каждый раз сбегать было по-ребячески, но эффективно, так что пока она живет в этом доме, Сатору придётся выходить из дома и веселить её, отвлекая от самой себя. Почему-то это всегда помогало. Даже молчать. Как сейчас, когда он не говорил, а задумавшись о чем-то своём, рассматривал деревья и пустую алею, раскинувшуюся перед ними, совершенно тихую и безлюдную. В какой-то другой день он мог бы начать кричать непристойности на всю улицу или рисовать невесть откуда взявшимися мелками на брусчатке, только чтобы на её лице мелькнула улыбка, а затем, чтобы по парку прокатился звонкий и заливистый смех. В этом и был Годжо Сатору. В неожиданностях. Даже изучив его вдоль и поперёк Рей снова и снова выуживала интересные факты его биографии, которые он в общем-то и не скрывал, но до того много утаивал, что становилось страшно. Так только к пятнадцати она узнала, что Сатору, оказывается коренной японец, хотя выглядит совершенно нетипично для этой страны. Белые волосы, к её удивлению оказавшиеся родными и весьма мягкими наощупь, яркие голубые глаза, настолько яркие, что казалось, они могут светиться в темноте, высокий рост, нехарактерный для маленьких японцев, но уж это можно было быстро списать на генетику, чего не скажешь о первых двух. Так только перед своим шестнадцатилетием она узнала, что богатая и пестрящая оболочка на деле скрывала за собой еле сводившую концы с концами семью. Возможно, если отец Сатору не скончался бы в вонючей подворотне от передоза сильнодействующими препаратами, Рей и не прознала бы о настоящем состоянии этой семьи. Хотя, только после этого откровения, тот стал гораздо больше показывать свою настоящую сторону, не спрятанную за завесой пошлых шуток и веселья посреди пустой ночи. Все чаще они начинали философствовать под ночь, словно завтра им не нужно было переться на первый урок геометрии, но тогда на это никто не обращал внимания. Так только в шестнадцать летом Рей впервые побывала у него в гостях. Ей никогда не забыть, как расширились её глаза, когда она увидела мать Годжо, уснувшую на полу калачиком с почти пустой бутылкой в руке, и как полезли на лоб, когда тот молча, лишь с усталостью в глазах, которую она тогда увидела в первый раз, он перенёс её в постель, накрыл одеялом, подставил ведро рядом и бутылку воды на тумбочку. Она впервые видела его таким. Уставшим, измотанным и заботливым. Хотелось спросить, делает ли он это из любви или чувства долга, но это показалось слишком нетактичной формулировкой, да и почему-то была уверена, что именно на этот вопрос ответа она не получит. - Тебя дома не ждут?- ее поток мыслей безжалостно остановили, а что не успело попасть и поселиться в голове, вытряхнули пинком. Сатору снова был таким. Тихим и уставшим. Он бывал им редко, но с Рей, завязшей в болоте мыслительных процессов, даже шут гороховый невольно бы начинал подумывать о самоубийстве. Она не могла его винить и не собиралась. - А тебя?- стараясь не нарушить спокойствие, воцарившееся между ними, Айзава повернула голову, невольно останавливаясь на разглядывании чёткого профиля. - Я первый спросил. Чёткая линия подбородка, губ, чуть отливающих в свете фонаря, нос без единой горбинки, спавшая на глаза белоснежная чёлка. - Ребячество. - Да,- слишком серьёзно для темы их разговора согласился он, будто кивая внутреннему голосу, что-то сказавшему на ухо, а после минутной паузы резко развернулся и, с мгновенно возросшим энтузиазмом, сказал,- ударь меня. - Чего?- опешила она, машинально отодвигаясь по скамье дальше, куда уже взобралась с ногами. - Эксперимент, давай. Рей недоверчиво всмотрелась в голубые глаза и на секунду они показались ей бешеными. - Ты внатуре с ебанцой,- подытожила она и отклонилась на спинку, вальяжно запрокидывая руку на голову, но её запястье ощутимо перехватили и заставили перевести взгляд обратно. - Говорю тебе, станет легче. Раз не любишь плакать, бей. - Странный совет,- пробубнила Рей, но все же нерешительно подняла руку. В следующее мгновение по тихому и безмолвному парку разнесся звук хлесткой пощёчины, затем ещё одной. До того громкой в сравнении с деревьями, что несколько птиц, восседавших на краю веток, запорхали крыльями. Рей со знанием дела убрала руку и, осмотрев отсутствующие ушибы, откинулась на скамью и шумно выдохнула. - Спасибо. И правда легче. - Только это в крайних случаях. Или куплю бойцовскую грушу на день рождения,- краем глаза Айзава заметила, как Сатору пошарил рукой в кармане широких джинсов и вынул пачку сигарет. Сученыш, знал, что сейчас она в долгу и не сможет предъявить за запах. Но в целом ей было плевать. - Так ты справляешься со своими демонами? Бьёшь себя или все вокруг? Может, это было слишком личное, но Рей знала, что если зайдёт с вопросами слишком далеко, ей просто не дадут ответ. Годжо умел обозначать границы, да и сам их ни разу не переходил. Но сейчас он молчал не поэтому, он думал над ответом, прикуривая и затянувшись первый раз, пуская дым в другую сторону. - Второе. С первым моя мать справилась в детстве. На большее она рассчитывать не могла, но и этого кусочка пазла ей было достаточно. Она догадывалась, почему к Сатору так уж нельзя было приблизиться, но и лезть на рожон она не собиралась. Он сам все расскажет, когда поймёт, что она всегда рядом. Для начала сама Рей должна понять, кто все это время был рядом с ней. Но это лишь вопрос времени.

***

Ненависть к утру и понедельникам автоматически зарождается в каждом человеке ещё с самого его детства, словно у планеты задача такая была поставлена, чтобы ни единого любителя не нашлось. Рей этот титул точно не светил, поскольку в понедельники её глаза не были в состоянии даже полностью раскрыться, а мозг нормально функционировать и вовсе отказывался. У матери появлялся повод упрекнуть её в невнимательности и непунктуальности всякий раз, но сегодня она говорила уж особенно много. Наскоро собравшись, Айзава вылетела из дома, опаздывая как всегда, но решив на этот раз промолчать на нелестные слова. Голова после четырёх часов сна раскалывается сильнее чем обычно с утра, и, кажется, она забыла положить какую-то тетрадь, но теперь уже не до этого. В какой-то мере Рей была даже благодарна вселенной за то, что Сатору учился не с ней. Она ему доверяла, но не верила себе. Точно знала, что успеваемость упадёт раза в три минимум, если будет как и раньше сидеть с ним за одной партой. Мысли вертелись в голове со скоростью света, пока она бежала в класс с табличкой «два-два» наверху, и наскоро поздоровавшись с подругами, уселась на свободное место, но учителя не было достаточно долго, чтобы та пробубнила соседке разбудить её и улеглась на парту, уткнув лицо в согнутое гнездо из рук. Форма была ужасно холодной, а в жару липла к телу, благо сейчас была идеальная для неё температура и на некоторое время, дышать стало немного легче. Но в голове назойливые мысли вновь возвращали её к Сатору. Голос в голове кричал, звал и умолял понять очевидное, но уже месяца с два так точно, она рьяно отмахивалась от них. Он лучший друг, а Рей привыкла кричать всем на улице о том, что дружба между девушкой и парнем существует. Она твердила это буквально всегда и сейчас начинала жалеть, какая-то её часть даже задумывалась, а не сглазил ли её кто. Она никогда не любила, не знала, как это ощущается. Сверять свои чувства к этому белобрысому остряку с книгами было бесполезно, потому что в книгах, что она читала, герой любовной линии скорей был похож на главного антагониста, а лазить в паблики или забивать запросы в интернете Рей считала слишком уж постыдным. «Дружбы между парнем и девушкой не существует, всегда один влюблён в другого» Рей слышала это из каждого утюга и в некоторые моменты начинала верить в это. Иногда ей казалось, что любит в их паре совсем не она, если сопоставить все поступки и взгляды, но она всегда была склонна драматизировать, а он – просто попал под её прицел. То, что он таскает её вещи, придерживает дверь, пару раз она видела, как Сатору подставил руку под угол столешницы, когда та стояла слишком близко к острому краю, это все лишь поступки нормального джентльмена, хоть он таким и не был вообще-то. А то, что Сатору часто трепал ее по голове и подолгу рассматривал, когда думал, что она его не видит, Рей объясняла в голове восхищением от её красоты и их дружбы. После таких выводов она всякий раз хлопала себя ладонью по лбу, иногда и не в голове, а сидя в классе, такой роскоши позволить не могла. Она не хочет решать взрослые проблемы, не хочет нести ответственность за себя и свои поступки, как ей это делать, если до неё до сих пор не дошло, что красивый блондин-засранец ей не равнодушен? Ой, кажется, только что дошло. Но она почему-то не удивлена. Ах, да, вся эта великолепная дискуссия происходит в её собственной голове и, наверное, скоро она расколется на две и будет спорить с соседней. Это остаётся единственным выходом из непростой, но до ужаса банальной для её возраста ситуации. Как можно влюбиться в друга вот так? Без причины, без какого-то особенного момента? Просто в один момент понять, что никогда и не смотрела-то на него как на друга. Сначала Годжо со своими вызовами и шуточками, весь такой модный и крутой, вызывал лишь отвращение и раздражение, а когда стал раскрываться совершенно с другой стороны, в голове что-то перещелкнуло. Рей подумала, что это и была дружба, что смотреть на красивые отливы мраморной и такой же белой, как снег, кожи в свете настольной лампы, глядя в телефон, считается ее признаком, как бы она не прятала скрытно сделанные фото у себя в галерее. Что желать коснуться руки, когда та маняще лежит прямо перед ней, это всего лишь тактильность в дружбе, что картинки в голове всплывающее в голове в самые неподходящие моменты это разыгравшиеся гормоны. Перечислять она могла ещё до следующего понедельника, но её потрясли за плечо и Мэй Мэй шепнула ей на ухо, передавая информацию общего веселья в их четвёрке. - Эй, глянь налево, только незаметно. Рей послушно обернулась и, не увидев в наполненном классе ничего подозрительного, повернулась назад. - И? Что я должна была увидеть? Утахиме закатила глаза и звякнув брелоком телефона по столу, до того громко, что многие головы обернулись на звук, и чуть кивнула подбородком на новенькую, чьего имени она еще не запомнила. - Видала? Это не стрелки, а взлетная полоса Токийского аэропорта,- Шоко рядом с ней прыснула и, покачнувшись на стуле, засмеялась сильнее, привлекая общее внимание. - Что-то сильно смешное, Иейри? Все голоса мигом затихли, когда учитель строгой походкой вошла в класс и разложила стопку бумаг на столе. Шоко заметно потупилась и отвернулась, уткнувшись в свою тетрадку. Правда Мэй все еще продолжала поглядывать на новенькую через нее и посмеиваться, хотя, стрелки у нее были не такие уж и большие. Руки чесались полезть за телефоном, но его не было, поэтому пришлось отвлечься старым способом – учебой. Может поэтому ее оценки в последнее время стали улучшаться. Хотя, она и сама не понимала, каким образом, если она, как и типично для школьницы, витала в облаках добрую часть урока и думала обо всем, кроме предмета, на котором сидела. - Они меня бесят, серьезно,- Рей покачивала ногами, крепко держась за край крыши, чтобы не улететь вниз. Учитывая отношения в семьях каждого из них двоих, встречаться было не у кого, впрочем, восседать на пыльной крыше аварийного здания с видом на стройку, а чуть дальше на лес, было очень даже увлекательно, только дым с правой стороны омрачал краски. Но Рей не осмеливалась сейчас упрекать его в этом, Сатору обмолвился, что за неделю, пока они не виделись, его мать успела устроить у себя дома вечеринку и позвать своих друзей-алкашей, которые не просыхали, наверное, с декабря прошлого года. Но говорить о том, как тому пришлось вытаскивать пьяное тряпьё из дома, никто не желал. Сатору всегда уверял ее, что его проблемы не столь важны, и всегда Рей хотелось двинуть ему за это по ребрам. Он не настроен был говорить о себе, мог поддержать и выслушать ее, послать к чертям всё от ее имени, кричать с крыши на единственных слушателей – ворон, но только не о себе. Сатору Годжо напоминал головоломку. Скрытый пазл, кусочки которого прежде чем сложить, нужно отыскать по закромам, а прятать их тот умел даже слишком хорошо. - Так почему ты дружишь с ними? - Я не дружу,- Рей осталось только смирится с его характером и дать отвлеченную от него тему разговора, может так ему и правда легче, чем проговаривать обиды и делать их более реальными, чем пока они существуют лишь в голове,- это как… как сделка. Выгода от какого-никакого общения, а на некоторое можно закрыть глаза. Или пожаловаться тебе. Годжо усмехнулся и, сделав затяжку, потушил окурок о бетон и выкинул вниз. - А тебе не приходило в голову,- донесся голос с еле заметной хрипотцой от курения до ее ушей, и заставил вздрогнуть от неожиданности. Они молчали больше минуты,- что ты с ними общаешься только потому, что боишься остаться одна? Взгляд голубых глаз, скользящий по веткам деревьев и алому закату, расцветшему на фоне темных облаков, что будто размазали по палитре красками, остановился на Рей и продолжал сверлить в ней дыру в ожидании ответа. Но его не было. Рей уставилась в одну точку на горизонте и ковыряла ее глазами, пока думала. Думала о том, что возможно Годжо и прав, возможно, ее «дружба» базируется только на желании показать свое превосходство перед сверстниками. Закон джунглей: если ты один – не представляешь угрозы. Именно так думали ее подруги, и именно так думала она сама, когда закрывала глаза на безобразие, что они творили. Конечно, они все были жуткими трусихами и не могли сказать в лицо и части того, что шептали за спиной. Это было так низко и до того странно, когда они делали это с теми, над кем даже смеяться было бы стыдно. Это были не безобидные шуточки, а просто скрытый булинг в сторону тех, кто не мог дать отпор. Ведь когда тебя обсуждают, это сразу заметно, как не прячься, и те, кто имели характер и стержень, в такой же шутливой форме, но затыкали их к счастью Рей, но находились и слишком слабые создания, которые просто делали вид, что ничего не видят. Рей боялась стать одной из них. Она знала, что она попадет именно в ряды тех, кто предпочтет обойти конфликт и просто промолчать, коря себя за это внутри. Знала, что в конечном итоге не расскажет об этом никому, даже Сатору, ведь ей будет банально стыдно. Годжо у нее есть везде, кроме школы. Там он ей помочь не сможет и нужно уметь справляться с таким самой, но ее никто не учил, как нужно говорить «нет». Это уже камень в огород матери, что так была поглощена горем от развода, что позабыла о дочери именно тогда, когда та нуждалась в ней больше всего. Единственный, к кому она могла пойти – был Сатору. Как бы она не хотела признавать очевидное, Годжо читал ее словно открытую книгу. Иногда это пугало, но сейчас она была рада, что ей не придётся ничего говорить. В повисшем молчании была вся истина. Все слова, что она хотела бы сказать, но сидя бок о бок, ни за что не вымолвит и звука. И Сатору прочитает это молчание как нужно, поймет, что тема закрыта, но он оказался прав, поймет, что Рей нужно время, чтобы обдумать то, что так долго мельтешило перед глазами, словно назойливая муха, а теперь он вывалил это перед ней в кучу, и не замечать уже стало невозможно. Он понял, что Рей нужно подумать. И этого он тоже не сказал. Тишина натягивалась между ними невидимой нитью доверия, что с каждым таким разговором становилось все прочнее. Понимать друг друга без слов это то самое, про что Рей читала в книжках еще маленькой. В тех самых сказках про принцев и принцесс, где принц понимает все настолько четко, быстро и как нужно, что остается только плакать над нереалистичностью произведения. Но Годжо был таким, так почему она должна плакать? Видимо, она недостаточно это ценит, раз принимает это как должное, но с другой стороны, разве так не должно быть в каждой дружбе? Разве не должны они понимать без слов, заглядывать и рыться в душе, пока другой молча сидит и позволяет это делать? Не должны иметь возможность в любой момент ухватиться за ниточку доверия и притянуть ближе, если чувствуют, что начинают отдаляться или по любой причине и без, разве не должны срываться друг к другу, чтобы узнать, что случилось, чтобы просто побыть рядом, если не разговаривать, а если разговаривать, то про все и обо всем, создавая особый зрительный контакт, словно находясь в ином мире, будто останавливая земной шар только для двоих? Разве не должны это делать друзья? Или это уже не друзья? Нет. Это и не дружба и не любовь. Это привязанность. Что-то более глубокое, что нельзя описать словами или мыслями. Нечто расплывчатое и уходящее за горизонт, как закат, размазанный по небу акварелью. Нечто такое, от чего по телу разливается тепло, от чего глаза хочется закрыть и уснуть, укутавшись и обернувшись этим теплом, безмолвной заботой, что видна в одном лишь взгляде небесно-голубых глаз, в которых хотелось тонуть каждый раз, глядя в них. Глаза, напоминающие тихую океанскую волну, что в любой момент может взбушеваться и превратиться в убийственную силу круче девятого вала, напоминающие бриллианты, за которыми так гоняются девушки и плачут при виде них. Глядя на Годжо хотелось плакать только от жалости к самой себе, что она не сможет подарить ему такую же связь, что она не настолько сильна, чтобы быть бриллиантом. Но Сатору так никогда не говорил и ни разу не давал повода так думать. Эти мысли появились в голове от звонкой тишины, повисшей в воздухе, чрезмерная саморефлексия когда-нибудь точно ее погубит. - Расскажи что-нибудь. Пожалуйста. Рей не видела его лица, но почему-то была уверена, что Годжо улыбается. На удивление вечер, перетекающий в ночь, стоял довольно душный и жаркий. Ветер старался обдувать лицо и забираться под широкие футболки, но только с полчаса назад стал пригодной для охлаждения температуры. - Что ж, ладно,- он вальяжно откинулся на вытянутые руки назад, разглядывая уже успевшее быстро потемнеть небо,- вот тебе интересный факт: муравьи размножаются в полете. В период спаривания крылатые самцы и самки вылетают из гнезд, трахаются в воздухе, а после самец, вдоволь впрыснув в самочку семени, отходит на покой в мир иной, пока самка до конца своей долгой жизни продолжает, как конвейер откладывать яйца в гнезде рабочих муравьёв,- Сатору гордо посмотрел на Рей, ожидая реакции. - Это пиздец занимательно. - А это не все,- вскинул Сатору руку вверх, на что Рей повторно закатила глаза,- еще некоторые виды муравьев могут спариваться бесполо. Но тогда рождаться будут только такие же бесполые самки, круто да? - Безумно,- протянула та, сдерживаясь, чтобы опять не закатить глаза или не хмыкнуть,- спасибо, этот факт спасет меня в опасной ситуации. - Не благодари,- напыщенно махнул рукой Сатору и, оглядевшись, приподнялся да протянул руку Рей,- подъём, мама зовет. - Никто меня не зовет,- беззлобно хмыкнула Рей, прекрасно понимая, что ее мать уже давным-давно вырубилась в кровати после рабочей смены, даже не проверяя, дома ли ее дочь,- да и насрать, мне же лучше. Годжо промолчал, но она уже знала, что он хотел сказать. И вот опять. Он знал, когда стоит молчать, несмотря на свою привычку подкалывать по поводу и без. Он знал грань и не переступал через нее никогда. Той ночью сон не хотел идти вовсе. Обычно после встреч с Сатору, что с началом учебного года стали гораздо реже, становилось спокойнее, будто он забирал часть ее переживаний себе. Но что-то внутри нее все еще продолжало нагло шебуршать, не давая спать. Что-то такое, напоминающее трупных червей, выедающих плоть своему хозяину ради собственного продления жизни. Ее мысли питались ее слабохарактерностью и слезами. Они разрастались внутри, накапливались, и выливались новой истерикой из глаз. Громко выдохнув, Рей смирилась с тем, что сегодня поспит меньше трех часов, ведь крутилась в кровати в бесполезных попытках она часа два уж точно и, скинув одеяло на пол, не потрудившись поднять, она встала и высунулась в распахнутое перед этим настежь окно. Сегодня ночью холода осени начали пробираться под кожу, как раз то, чего не хватало этим вечером. Рей почти выругалась на холод в неподходящее время, но вовремя себя одернула, если она станет проклинать погоду за окном, это уже будет признаком маразма. По пустой темной улице, где изредка появлялись фонари, светящие тусклым бело-розовым светом, расползался густой туман, заволакивая все вокруг. Дальние улицы за чайной почти не было видно, а они находились всего в нескольких шагах, мама в детстве часто посылала маленькую Рей туда за продуктами в самый последний момент, когда вспоминала, что забыла что-то купить. Раскидистая сакура стояла сбоку от окна, Рей всегда любила смотреть на ее цветение, не у каждого под окном она растет, но больше ее завораживали опадающие лепестки. Время цветения проходит быстро, а вот падение могло затянуться и до наступления морозов. Если поглядеть влево, можно было заметить проезжую часть, поглощенную туманом, в которой виднелись фары проезжающих машин, вдалеке слышалось мяуканье кота, что часто терся около их калитки в особенно жаркие дни, в холода он предпочитал забираться под машины. Благо все в округе это знали, и каждое утро проверяли асфальт под ними, чтобы ненароком не задавить бедное животное. Хотя, как бы не жалели серого котика, забирать домой его никто не собирался. И Рей тоже, пусть в начале и канючила матери. В этом и есть вся людская природа. Казалось бы, мелочь, но как бы люди не жаловались на других, которые не могут забрать котика в хорошие руки, всегда молчали, когда спрашивали их собственные причины, или же с жаром начинали доказывать, что у них она достаточно весомая, в отличие от других. И самое страшное, что так считал каждый. А серый котик в это время, ни о чем не подозревая, питался где-придется, притирался к соседям и детям, как когда-то к самой Рей, когда они только переехали в Токио с матерью. Ей было всего восемь, но она уже понимала, что котик так и умрет на улице, что никто ему не поможет, только будут спорить и винить других. Люди склонны перекладывать ответственность на других, но Рей считала, что это точно будет не она, и тайком покупала ему корм на деньги с обеда, полагая, что так вносит ценный вклад и имеет причину его не забирать. Сейчас же Рей здраво оценивала ситуацию, уже почти полностью высунувшись в холод улицы и поглядывая за скитаниями серого пятнышка между стоящими машинами. Она понимала, что скидывает ответственность на других абсолютно так же, как и остальные. И не могла в этом винить ни их, ни себя. Не она это начала и не ей заканчивать, мир и так катится в тартарары, так почему бы и не признать очевидное. Но как только она начинала думать об очевидном в своей жизни, перед глазами вспыхивали другие. Глаза голубые, аквамариновые, затуманенные дымом и прожигающие насквозь. Они могли быть щенячьими, когда нужно было выпросить скидку в магазине, могли быть ласковыми, когда глядели на нее в смятении, при рассказе о ссоре или ушибе, могли быть нахальными, когда в очередной раз он предлагал спор, что очевидно выиграет. Эти глаза имели так много разновидностей и подтекстов, и даже за три года она не смогла выучить их все. Каждый раз она видела в двух осколках льда что-то новое, и это любопытство граничило с сумасшествием. Ей хотелось узнавать его, хотелось изучить и выучить вдоль и поперёк, все, что вызывает радость, печаль, ярость, отчаяние, восхищение. Все. Она сама хотела вызывать в нем столько эмоций, чтобы он сам запутался, что чувствует.

***

В школе не найти настоящей дружбы. В этом месте, где бы оно ни было, не будет даже дружеского отношения. Подростки – самые опасные создания, а девочки просто клубок змей. Рей жалела, что пристала к компании уже давно, но лишь недавно по-настоящему разула глаза и взглянула на обычное поведение «подруг». Косые взгляды на любого человека, как бы он не выглядел и как бы себя не вел, разговоры, темы которых заканчивались только на мальчиках, покупках или обсуждении очередного странного человека по их мнению. Хотя, называть это обсуждением было преступлением, они поливали грязью любого прохожего на улице, что уж говорить об одноклассниках. Когда Рей только начала вливаться в их тусовку, после того, как Годжо перевелся в десятый класс другой школы, ей рассказывали так много, что становилось страшно. Особенно от мысли, что когда-нибудь она тоже станет объектом обсуждений. Но она ошибалась, она давно им являлась, как и все в этой группке «дрянных девчонок». Фильмы действительно не врали, каждая из них, выливала грязь про другую, как только та отходила банально попить воды на физкультуре. Когда уходила Шоко, головы Утахиме и Мэй резко оборачивались на Рей и шептали, словно головы гидры, что-то про ее хрупкое и несуразное телосложение, а если уходила Мэй, в обратную сторону, и так по кругу. Рей просто боялась уйти из их круга, ведь если это произойдет, головы повернутся не к ней. Почему она все это время с ними общалась, она уже поняла, знала давно, но когда слова были произнесены вслух, стали еще более реальны.

Они только что обозвали девочку из параллели шлюхой за короткую юбку и стали искать ее инсту, чтобы потравить с левых аккаунтов.

Сатору Я ж говорил, они дуры конченные … Знаешь, что труднее всего понять в сексе с мертвым?

Бляя, сейчас опять будет шутка в стиле пьяного некрофила?

Хорошо. Что?

Сатору Кто из вас более гнилой человек

Блять

Рей закрыла телефон и уткнув лицо в колени, выдохнула. Ее плечи чуть затряслись, она не смогла понять, это смех от шутки или безысходности. Но, на удивление, это помогло пережить остаток дня. Каждый раз, когда взгляд падал на своих соседок, окруживших ее плотным кольцом и рыскающих в инсте той несчастной или, переключаясь на других, в голове автоматически всплывали уведомления, и заставляли уголки губ предательски тянуться вверх. Это тупо. Может поэтому она смеётся вместе с ним? - Все вокруг тупое, почему бы и не посмеяться с этого? Сделаем вид, что мы не такие, что мы выше и хохочи на здоровье,- оспорил Сатору, когда спустя пару дней они встретились около ее дома, и Рей незамедлительно поделилась тем, что думает. - Это нечестно. Мы ведь знаем, что тоже тупые. Почему должны ставить себя выше других. Рей не знала, почему ведет эту бессмысленную дискуссию, все равно выиграет Годжо, тут и спорить незачем. Почему-то он всегда говорил так, что добавить не было чего, как бы ты не был уверен в своей правоте до этого. - Во-первых,- тот деловито растопырил пальцы и стал поочередно загибать,- жизнь вообще несправедливая и нечестная штука, во-вторых, кто-то же должен взять на себя ответственность! Рей засмеялась, гораздо громче, чем следовало бы вечером, от лица, что тот скорчил в свете фонаря, но с ним все правила, вбитые в голову с ранних лет, вылетали напрочь. Годжо, хохоча, подхватил ее на руки и накинул на спину, словно мешок. - Придурок, пусти меня на землю,- конечно на ее крики он поддался, но не сразу, пробежав с ней еще минимум квартал. Он был так весел, только когда хотел насильно отвлечься от грустных мыслей, которые очень редко рассказывал ей, но Айзава уже перестала обижаться. Сатору был спокоен и весел в меру, когда и в голове был порядок, если он пропадал или резко отвечал, потом сразу же извиняясь, это означало, что ему слишком плохо, чтобы веселиться. Страшнее всего Рей было единожды. Тогда уж она всерьез испугалась, когда увидела, как тот роется в мусорном баке. Тот отнекивался от помощи, уверяя, что уронил туда часы, но она и не думала верить. Позже он рассказал, что сдал их в ломбард вечером, и ему все равно не хватило на еду, поэтому он хотел найти выброшенные купоны, но еду есть с помойки не собирался. И это было чистой правдой, каким бы Сатору не был бедным, есть с мусорки точно не станет, какими бы чистыми они ни были. И эта правда тоже была в глазах. В ярких огнях, словно неоновых в темноте. Пройдя еще пару кварталов, они завернули на набережную, где всегда было светлее обычного дачного поселка и принялись кормить рыб засохшим хлебом, крошки которого нашлись у Рей в карманах старого бомбера, что она накинула поверх школьной формы. Луна уже показалась на горизонте, слишком красиво отливая в воде, чтобы не засмотреться. В какой-то момент руку прошибло током, но осознала Рей, что произошло, только спустя долгую секунду после того, как застыла на месте с возведенной камерой телефона в руках. Ее так передернуло от простого касания рук. Сатору покосился на нее, заглядывая в лицо, но та быстро указала пальцем на луну, отвлекая внимание от внезапно покрасневшего лица. - Смотри, как красиво, тебя сфоткать?- она ляпнула первое, что пришло на ум, и тут же пожалела, ведь что-что, а позировать Годжо любил даже больше известных фотомоделей. Его глаза загорелись голубым пламенем, а рот вытянулся сначала в удивлении, а потом в улыбке радости. Рей позволила себе на секунду дольше задержать взгляд на сухих и искусанных губах, прежде чем театрально вздохнуть и навести объектив на белобрысую модель. Она могла бы фотографировать его часами, если он хотел, могла бы выстраивать кадр и позу столько, сколько нужно, если Сатору от этого повеселеет. Но не так наигранно, как он делает, когда на душе скребут кошки, а по-настоящему радостным. И сейчас, спустя полчаса и сто двадцать фотографий его лицо по-настоящему светилось. - Бог мой, это шикарные кадры,- воскликнул Годжо и кинулся ее обнимать, чуть приподнимая в воздух. Рей постаралась скрыть румянец как могла, чтобы не испортить дружеский момент, но когда тот, словно кот, провел носом по ее шее, дышать стало труднее раза в два. Благо, на радостях он ничего не заметил и, вдоволь наобнимавшись и помяв ее в сильных руках, тот потянул ее за благодарностью в виде чая, от которого она не могла отказаться. - Смотри-ка и девушек на чай зовешь, жаль, что к безработному холостяку только работа клеится,- ненавязчиво бросила она, пока ее тащили по улице вверх – к круглосуточной чайной. Но Сатору резко затормозил и повернулся к ней лицом, полным наигранного возмущения. В глазах мелькнуло что-то еще, похожее на непонятно откуда взявшийся стыд, прежде чем тот заговорил обиженным детским тоном. - Да как ты можешь на человека вот так клевету вываливать!- он сплеснул руками,- между прочим, чтобы ты знала, я уже несколько месяцев работаю кое-где. - И где же,- фыркнула Рей,- в чайной за углом? Тогда добавь мне по-братски двойную порцию бобы бесплатно,- она и сама не поняла как странное выражение, что шло абсолютно врознь с ее сердцем, сорвалось с языка, но подумать об этом она успела лишь на мгновенье. - Вообще-то это пиццерия,- покрутил Сатору перед ее лицом указательным пальцем,- «Лесс» называется, ты, наверное, не слышала, она супер модная, новая открылась. - Да ты что, обязательно схожу в это воображаемое место,- закивала Рей, заводя Годжо за собой внутрь, попутно осознав, что перехватила его руку, но убирать не стала. Она не станет ничего проверять, не станет даже думать об этом разговоре, пока понимает, что только что сама схватила его за руку, а он, кажется, был и не против.

***

Люди – склонны страдать. Порой они сами придумывают себе причины для страданий или раздувают небольшие, словно воздушный шар, и намеренно лопая его, разнося шум по округе. Они не спрашивают у других, хотят ли они слышать этот шум, хотят ли быть загнанными в их чрезвычайно драматичную историю. Но другие лопают свои шары, не замечая, что у других они тоже есть и те тоже лопаются, порой слишком быстро и громко, даже если огласка о таком событии должна была быть не столь значительной. Люди лгут сами себе, выискивая у соседей перья в глазу, не замечая бревна в своем, доказывают себе и миру, что их проблемы гораздо важнее любых. И даже если кто-то так не делает, если не кричит, если наоборот твердит, что его проблемы просто ничтожны – он нагло врет всем или себе. Все люди склонны страдать и винить в этом других, все они склонны преувеличивать и горевать, а утверждая обратное – только самоуничижаются. В мире есть нормы, общепринятые признаки того, что человеку можно страдать и говорить об этом, не боясь получить осуждение со стороны других, у кого эти проблемы, по мнению нормы, меньше. Чья-то смерть, потеря всего, что имел, психические расстройства и так далее. Но как понять, что же еще входит в эти нормы? Их никто не озвучивает, но каждый знает об их существовании и, анализируя собственные беды и переживания, всегда неосознанно подставляет их под общепринятые рамки. Входит ли в эту норму страдания от неразделенной любви, смерть хомячка, что не прожил бы и трех месяцев, разлитый на пол чай или же крупные ссоры? Каждый человек оценивает свои беды сам, но на его мнение о проблеме всегда повлияет кто-то еще, это неоспоримо. Так что же тогда влияет на норму, способны ли ее рамки растягиваться в случае конкретных обстоятельств? Ответ можно искать долго и так ни к чему и не прийти. Ведь человек – это слишком сложный механизм, поведение и некоторые решения которого, иногда просто неподвластны какому-либо объяснению. Мать Рей была именно этим случаем, когда поведение объяснялось, но был непонятен поток мысли и выходящие из него предположения. Эта женщина всегда срывала свою злобу на своем ребенке, корила за мелочи и выставляла на посмешище в далёком детстве, когда они еще выбирались в свет вместе. Когда-то, еще до Токио. Она не упускала возможности упрекнуть в чем-то свою дочь, даже если в мерках нормы Рей это было лишь мелочью. Рамки нормы родителя и ребёнка всегда разнились, и будут отличаться друг от друга кардинально, но некоторым матерям, правда единицам, удается достичь компромисса со своим чадом. Но та даже не пыталась. Она лишь кричала в спину дочери оскорбления, ссылаясь на отца. Вот как сейчас. - Айзава, а ты не слишком открыто одета?- поинтересовалась та, как только Рей переступила порог дома, утомившись после учебы. - Мам, я всегда так хожу, это школьная форма,- буркнула она, проходя мимо и стараясь не выглядеть слишком уставшей, ведь однажды сказав матери, что устала, в нее чуть не полетел графин. - М-да уж… ну и школа у тебя, даже форму учениц как для порно журналов делают. Рей плотно сжала зубы, чтобы не ляпнуть что-то провокационное, но окрик остановил ее прямо у двери комнаты и заставил закатить глаза, пока она не видит, и распрощаться минимум с часом свободного времени. - И вообще, Рей, с какого это перепуга ты с матерью не здороваешься?- ее голос вырос на несколько децибел. - Я поздоровалась, наверное, слишком тихо сказала и ты не услышала. Рей была научена горьким опытом, что любая фраза сможет вывести эту женщину из себя. Она и правда не поздоровалась, но сказать об этом или же сообщить матери о плохом слухе было бы просто самоубийством. Но и с этим вариантом ответа вышел прокол. Слух у нее был отменным и она это знала. - Ты мне врать надумала?- взъерепенилась она,- у меня слух стопроцентный! Ты решила теперь с матерью не здороваться да? Ни здрасте, ни до свидания. Еще с таким недовольным лицом стоит. Чего ты на меня смотришь, как баран на новые ворота? Знаешь, меня это достало,- она встала и, поставив кофе на столешницу, принялась мерить шагами комнату, пока Рей, смирившись с утратой, облокотилась на шкаф позади себя и скрестила руки на груди, принимаясь слушать,- ты просто неблагодарная! Сколько раз я говорила тебе, чтобы ты что-то делала со своей жизнью? Ты беспроводная тупица, если думаешь, что деньги и хорошая жизнь сами придут к тебе и лягут на тарелочку с голубой каёмочкой. Это жизнь дорогая, а ты ведешь себя не как взрослый человек, а как малолетняя дрянь! Рей много раз слышала эти слова, иногда мысленно посылая их, а иногда вымученно соглашаясь, понимая, что все-таки в чем-то она права. Но они все равно ранили не меньше, чем в первый. В горле встал ком, и голова рефлекторно приподнялась немного выше, но не так, чтобы это выглядело как вызов. Желательно, чтобы этого вообще не было видно, чтобы защитная реакция не посмела вновь испортить её репутацию, давно закрытую в землю перед этой женщиной. Она слушала, слушала и слушала, как из её внешнего вида она перескочила на инфантильность, потом и на отсутствие будущего, а потом перешла к нереальности брака и вообще достойности единого мужского взгляда. Эта тирада уже давно въелась в мозг, кажется, начиная потихоньку разлагаться, и Сатору постоянно твердил переключать мать на фоновый шум и думать о чем-то своём, но глаза… Почему-то именно они продолжали цепляться за оскорбления, как утопающий за спасательный круг, и каждый раз он сдувался, находил на камень или торчащий из воды прут. Неважно как он был уничтожен, все равно в конце ожидало разочарование, ведь как бы в глубине души она не надеялась, ее никогда не услышат. Ей было не позволено о таком и мечтать. Её не услышат, не выслушают и не поймут. По крайней мере, она. И это липкое, влажное и до ужаса омерзительное разочарование подкрадывалось по слизистой дальше, все ближе к замазанным синякам под светлыми глазами, что пролегли от частого, почти хронического недосыпа, все ближе к ощутимым, но невидимым следам от пощечин, ближе к еще одному разочарованию. В самой себе. Нет, она будет упрямо стоять, с намеренно скучающим видом и стараться не заплакать, хоть несколько минут назад она жаждала поскорей заткнуть матери рот. Но её слова, словно острые лезвия, словно град выпущенных из лука стрел, отравленными на наточенных концах. Они врезались в сознание и проделывали сквозную дыру, несмотря на то, что приносят невыносимую боль. Они становились все громче, яростнее, в любую минуту готовые сойти на ультразвук и это дико раздражало, хоть в этот же момент, с каждым повышенным децибелом, слезы подкатывались ближе. Она не хотела плакать, не при матери, не при себе. Не хотела вовсе. Рей отчётливо помнит, как когда-то молила вселенную о том, что б та забрала у неё слезы, чтобы забрала отчаяние и разочарование. И если так нужно будет, она может забрать и все остальные эмоции, лучше быть вовсе без них, чем с теми, что не подлежат контролю. Как и сам человек не подлежит какому-либо контролю, так и слова и эмоции проявляются у них на лице быстрее, чем будут произнесены вслух. Рей ненавидела это. Ненавидела эту ужасную реакцию на малейшее повышение тона, хоть и давно привыкла к нему, ненавидела то, что слова, даже самые неправдивые, дольше всех остаются в голове, не давая проходу чему-то светлому. Сегодня она не заплакала. Даже будучи в запертой спальне, она не плакала, глядя в потолок с отсутствующим выражением на лице. Словно и правда все эмоции выкачали за секунду. Даже будучи на грани истерики, она молча сжимала кулаки, наплевав на полукруглые следы от ногтей на тыльной стороне ладони, что, судя по боли, останутся до утра и, прикрыв глаза, считала секунды. Будто эмоции и слезы были лишь приступом паники, которая рано или поздно пройдёт. Но со слезами так не работает. Они всегда должны иметь выход, вопрос лишь в том, насколько долго они смогут задержаться там, откуда вылетали по первой же причине, которую даже сама их владелица считала мелочными?

***

Крики еще отдавались эхом в голове, когда глаза стали слипаться, и она провалилась в сон. После истерик он обычно был спокойным, но сегодня она не плакала, и это мигом дало о себе знать. Рей ненавидела сны, в которых почти ничего не происходит, нет никакого действия, и самым быстрым являются мысли. Они будто прокручиваются в реальной голове, транслируясь в ту, что она видит от третьего лица. И эти мысли, порой похожие на бред или помехи радио, навеивали тревогу. Жуткую и монотонную, тихую, но физически ощутимую. Рей хотела поскорей проснуться, хотела окунуться во что угодно, но только не молчаливое предупреждение чего-то. Неизвестность пугала больше всего, а то, с каким лицом и бьющимся бешено сердцем ходила ее копия, которую она не могла осмелиться называть собой со стороны, с какой осторожностью та делала каждый шаг, как бегала взглядом по простому магазину, затем парку, по алее сакур на крыше какого-то бизнес центра. Все ее поведение кричало об опасности, которая может наступить в любой момент, и сама Рей, будучи лишь сторонним наблюдателем, начинала нервничать. Это словно смотреть тихую сцену в триллере перед сном, когда любой шорох сзади будет казаться монстром, а в экране все кричит о том, что совсем скоро на тебя что-то выпрыгнет и ты с замиранием сердца, не дыша, ждешь этого момента. Но тут ни черта не происходило. Глаза неожиданно распахнулись. Рей не могла понять, от чего так резко проснулась, хоть и была благодарна за прерывание этого жутко тревожного сеанса, но завидев горящий экран телефона, закатила глаза. Только один человек мог додуматься писать ей в два часа ночи. Рей вздохнула и, приготовившись к очередному ночному веселому бреду, открыла сообщения. Сатору Рей срочно! Рей ответь Проснись, у меня важный вопрос!!! Ну пожалуйста

Что. Я тут немного сплю

Сатору Когда ты обычно раздеваешься? Я подойду Если бы сейчас Рей пила чай, она бы выплюнула его в экран или подавилась насмерть. Воспринимать слова Сатору всерьез вовсе казалось всем бредовой идеей, но вот по ночам Айзава была полностью с ними согласна. Нужно просто смириться со сложившейся ситуацией. И не смеяться по возможности. Сатору Надеюсь, когда мы пойдем гулять, не пойдет дождь Просто не хочу мокнуть дважды)

Блять. Это надолго?

Сатору У меня еще есть! Рей почти увидела его хитрое лицо, когда он это искал и писал ей, кажется, прямо сейчас из экрана просвечиваются голубые глаза, горящие азартным огоньком. Правда она никогда не скажет даже себе, что покраснела она не от холода в квартире, который конечно адский под одеялом. Сатору Когда я смотрю в твои глаза, я вижу в них нечто прекрасное Рей было подумала, что на этот раз Годжо решил над ней сжалиться и не писать нечто пошлое или нарциссичное. Сатору Свое отражение)

Есть что-нибудь нормальное, а?

И не ставь эти дурацкие смайлики, ты как маньяк

Минутная тишина могла бы послужить хорошим знаком, если бы это не был Сатору. Рей была уверена, что сейчас он выдаст нечто такое, от чего у нормальных людей волосы встают дыбом. Сатору Ты конечно не дикобраз…

Нет! Не смей.

Только не этот. Где ты вообще его откопал?

Сатору Секрет фирмы) Рей, в который раз за ночь, закатила глаза. Удивительно, как этот человек моментально мог снять напряжение настолько тупыми шутками, и как он всегда угадывал, когда именно это будет нужно. Сатору и правда был лучом лазурного света в ее жизни, даже если бы он был самым мрачным человеком на свете, если бы всегда вел себя так, как когда не вывозит совсем, он все равно бы оставался самым светлым. Влюбиться в этого человека означало подписать себе приговор. Для всех, кроме нее. Только ради нее он отменял свои планы с другими, будь то друзья или потенциальное свидание, ради нее он жертвовал сном, спасая от истерик тем, что ей было нужно, иногда словами, иногда шутками, а чаще всего просто обняв, накрывая руками от всего мира и тихо перебирая волосы. Только ради нее Сатору срывался с места и ловил ее на пешеходных переходах, конечно, потом отчитывая за то, что она так беспечна на дороге и в любой момент может угодить под машину. Ради нее он оставался таким веселым, даже когда хотелось кричать, и Рей всегда это видела, подмечая малейшие изменения в его поведении и мигом срывая с него эту маску, но только тогда, когда тот сам об этом просил. Если кто-то из них не хотел говорить, другой принимал это до того спокойно, что иногда Рей казалось, будто они читают мысли друг друга, без обид, паники или недоговорок. Это идеальная дружба, но она не может называться ею, пока Рей не может не смотреть на него так, как смотрят на тех, кого любят. Изучают, хотят коснуться и поцеловать везде, куда можно дотянуться. Это не дружба. Рей уже которую ночь ломала себе голову над тем, как к ней относится Сатору, и можно ли считать это тем, чем ей хочется это считать. Она может лишь наблюдать и никогда не спросить прямо, будет это лучшим ее решением или худшим. Но она никогда не была смелой или дерзкой, научиться за один раз невозможно. Годжо в какой-то момент надоест потакать ей во всем, когда ему встретится хорошая девушка, тогда он точно уйдет от нее и даст понять, что не спрашивать было лучшим решением. Ведь если спросить в лоб, по-другому уже никогда не будет, даже если оба попытаются сделать вид, что ничего не было. Всего один вопрос, одно предложение или действие, но веса в нем столько, словно она держит пульт детонатора в руке и хочет на жать на кнопку, глядя на обложенный динамитом мост между ними. Когда-то так же они оба сломали между собой стену, делясь самым сокровенным, что у них есть, медленно и по кирпичику избавляясь от преграды. А сейчас она хочет все уничтожить, разрушить то, чего они добивались столько лет. Но молчать это самое ужасное, что она может сделать. Молчать – это все равно, что подорвать саму себя. С каждым днем все больше влюбляясь, но ни говоря ни слова. Это будет чистым предательством. Да, Годжо должен знать правду, пусть она и может разрушить мост между ними. Что-что, а нажимать на красные кнопки Рей любила всегда. Может, не сейчас, но она это сделает. Обязана или сама съест себя изнутри.

***

Спустя несколько дней, за которые уже успело знатно похолодеть, калитка дома Айзавы хлопнула снова. Накопленные недосказанности давили, Рей все же решила плюнуть и оставить мать выдыхать одной в покое и не затевать громких скандалов. Вечер медленно опускался на Токио, что отсюда было мерцающими огнями вдалеке, где-то в кустах все еще не унимались цикады, напевая свои песни вот уже который месяц подряд, казалось, никакие холода не страшны эти маленьким певцам, но Рей отдала бы все, чтобы они заткнулись хоть на ночь, ведь даже жарким летом, открывая окна, они докучали. Ветер спутывал волосы и окунал их в липкий бальзам для губ, пальцы начали понемногу замерзать и переместились в карманы пальто, что она накинула на скорую руку, стараясь поскорее удрать от криков. Грузные ботинки переступали через лужи, после недавно пролившего дождя, из-за которого Рей не могла даже пообедать на улице, хоть сейчас она могла расслабиться и постараться не думать. Просто дышать воздухом, напоминающем о скором опадании листвы с деревьев, шагать по сырой тропинке, молясь о том, чтобы не наступить в грязь, из-за которой потом придется мыть ботинки. Выдыхать через рот и замечать пар, быстро растворявшийся в воздухе и удивляться этому как в первый раз. Подходя к большому фонтану парка, Рей высмотрела знакомый силуэт. Странно, они не договаривались о встрече, но Годжо все равно находится там, где обычно ждет ее, когда знает, что нужно время немного побыть одной. Годжо как обычно стоял, облокотившись спиной и бедрами о фонарный столб, наблюдая за струями воды, плескавшимися вверх. И его снова было не видно из-за завесы дыма от сигарет. Когда они вдвоем, тот всегда курит как можно быстрее, чтобы не докучать дымом в лицо, а сейчас, не замечая Рей, Сатору растягивал удовольствие, о чем-то задумавшись и глядя пустым взглядом на воду, словно сквозь нее видя что-то свое. Свет фонаря падал лишь на одну часть лица, что была открыта Рей, и она позволила себе немного посмотреть, раз уж ее ноги сами привели ее в это место. Четкая линия челюсти, будто выточенная из камня, острый кадык, по которому хотелось провести пальцем, убедиться что он реален, длинные ресницы, почти белые но очень заметные, особенно в свете фонаря, губы, обхватывающие фильтр, скулы, втягивающиеся при очередной затяжке и вновь губы, что уже не видно из-за дыма. Руки, длинные и острые, словно лезвия, выпирающая костяшка запястья, чуть выступающие вены на бледной коже, их было не видно отсюда, но Рей прекрасно знала, что они там есть, и наконец пальцы, подносящие сигарету ко рту одной рукой, пока вторая вольно висела вдоль тела, давая возможность полностью рассмотреть широкие скрытые за кожаной курткой бицепсы и плечи с крепкой спиной, которая так и светилась желанием оставить на ней следы. Хотя, если уж быть слишком честным, об этом кричал весь Годжо Сатору. Рей неуверенно ступила вперед и вышла в свет фонаря, тот и не посмотрел на нее, и она все поняла, чуть залившись краской, пусть этого и не было видно. - Ты меня видел? - Мгм,- розоватые губы снова обхватили фильтр, и скулы тотчас втянулись, гораздо резче, чем все время до этого,- я настолько красиво курю?- он хмыкнул, и Рей показательно поморщилась. - Ну нет, я дала тебе возможность спокойно докурить, прежде чем спрашивать, что ты тут забыл. - Если скажу, что ждал тебя, ты поверишь?- его лицо посерьезнело, но в глазах остался огонек. - Ни капельки. - Ладно,- выдохнул Сатору,- тогда пошли. Годжо потянул ее вверх по улице, оставляя парк с фонтаном позади. Он подал голос только тогда, когда спустя десять минут они вышли на широкую дорогу, все это время молча сверля глазами улицу и заставляя Рей не на шутку забеспокоиться. И только тогда она заметила пластырь на скуле, что скрывалась в тени и не была видна при разговоре. - Моя сегодня не в духе,- будничным тоном сообщил он,- решила, что раз я покупаю себе вещи на заработанные деньги, должен и ей все покупать, что просит. Ну, я сказал, что она и так на пьянки в одиночестве просаживает почти все, что я зарабатываю и даю ей. Рей видела, что слова, что он произносил с такой непринужденностью, вытаскивал из себя силой, но если он говорит, значит она правильно сделала, спросив об этом. Из этого идиота все требовалось тащить щипцами, а если это и получалось, то только с его инициативы. Его пальцы мелко подрагивали, то ли из-за холода, то ли от нехватки сигареты в руке. - Я знал, что она разозлится, но не думал, что сдуру решит швыряться предметами,- рука чуть дрогнула, но все равно, под пристальным взглядом Рей, Годжо содрал пластырь с лица, открыв неглубокий порез,- стакан об пол, просто задело,- разъяснил он, выбрасывая скомканный пластырь в ближайшую урну. - Она его кидала,- Рей запнулась, у нее язык словно онемел, но Сатору резко замотал головой, пока она не успела надумать себе драки. - Нет, нет. Просто она высоко стояла, когда бросала и не рассчитала силу, ей тоже по руке немного чесануло, но ничего, я все обработал, когда она уснула. Сатору вытянул руки над головой и потянулся, разминая кости, ясно давая понять, что тема закрыта, пока сердце Рей обливалось кровью за такого заботливого сына, с такой непутевой матерью. И почему он так о ней беспокоится, если за всю жизнь она для него почти ничего не сделала. - Ну что, твоя очередь,- выдернул ее из мыслей тот и, потянувшись выше, коснулся листка на дереве над ними,- что ты здесь делаешь? - А то ты не знаешь,- хмыкнула Рей. Они прошли мимо скамейки и, не сговариваясь, остановились. Подумав еще секунду и развернувшись, они сели, рассредоточившись по всей поверхности. - Что она на этот раз сказала,- Сатору всматривался в ее лицо, заметно посеревшее, как недавно его, удивительно, как они оба сошлись в быстрой смене эмоций. - Сказала, что мне на моего папу плевать,- тихо хмыкнула Рей, все эмоции, бушевавшие внутри снова стали подниматься наружу, и почему она не могла так же молчать, как он,- типа, он платит алименты, и ты можешь его увидеть. Но тебе все равно на него и бла бла. Может она и права. Я так ей и сказала, мол, в моей жизни он кроме как в чеке не фигурировал так что… Слеза остановилась на слизистой, словно ком стал в горле, но она все равно позволила ей скатиться по щеке и быстро стёрла, тихо ругнувшись под нос. - Ненавижу эту защитную реакцию,- пробормотала она и замерла с рукой у лица, заметив взгляд Сатору, что был направлен прямо на нее, но на этот раз не прожигал. Он был даже… нежным. - Ты красивая, когда плачешь,- тише произнес Сатору и осознал, что сказал это вслух,- не в том смысле, что плачь больше, просто... - Я поняла. Спасибо,- мягкая улыбка сама собой появилась на лице, так же быстро, как и румянец, когда она осознала весь смысл и увидела, что оттенок кожи Годжо стал на тон розовее,- мы замерзли,- констатировала она очевиднейший факт из всех возможных,- тут недалеко кофейня, идем? - Да, пошли,- Сатору сорвался с места и потянул ее за собой, пока в голове молниеносно складывался пазл, и улыбка становилась все шире. В десять вечера около кофейни было на удивление много народа, целых пять человек, трое из которых уже взяли напитки и переговаривались за столиками рядом. Выбор пал на какао с зефирками, это был самый рациональный вариант, если сегодня она хотела заснуть, но вот Сатору, заказавшему американо, видимо сон был ни к чему. Рей силой настояла на раздельном счете и выдохнула, когда его заказ наконец был оплачен им, и она смогла остаться в помещении и ждать свой, менее вредный для здоровья. Снова оказавшись на улице, в лицо ударил сильный ветер и запах знакомых сигарет. Глядя на эту картину во второй раз за вечер, и во второй раз видя Сатору настоящим, нельзя было не замереть на месте. Она не хотела, чтобы он снова натягивал улыбку до ушей, но сегодня он был уж слишком честен, от чего все внутри разливалось теплом. И с этого момента Рей перестала думать, согласовав с собой только одно действие – подойти ближе. Она не поняла, как оказалась к нему настолько близко и когда глаза Годжо затуманились от никотина, но они смотрели на нее. Точно так же, как и ее. Взгляд Сатору упал немного ниже и поднялся обратно, словно спрашивая разрешения, а Рей совершенно случайно поймала себя на мысли, что хотела кое-что сделать с самого начала этой дружбы. Ее рука потянулась к губам Годжо и остановилась в какой-то паре миллиметров, двумя пальцами обхватывая фильтр, медленно, давая сделать последнюю затяжку и выдохнуть едкий дым в лицо. Рей медленно вынула сигарету из чужого рта и, потушив о стену кофейни, наконец придвинулась ближе. - Меняй сигареты на мои губы,- почти шепотом произнесла она, прежде чем накрыть своими губами его. На какое-то мгновение мир замер, оставляя время для поцелуя, продлившегося всего ничего. Но он был настолько тягучим, настолько мягким и не свойственным характеру их обоих, что казалось, он длился вечность. Ее губы мягко сминались под другими, пока их руки нашли друг друга без помощи глаз и сплелись в тесный замок. Воздуха стало критически не хватать, но Рей было плевать, на мгновение она отстранилась и вдохнула, но уже более настойчивый поцелуй Сатору поймал ее рот сразу же, как туда проник холодный воздух. Рей не хотела отдавать себе отчета в действиях, хотела, чтобы ее голова хоть на секунду опустела, но в голове проносилось столько мыслей, что кричали ей в уши, что пришлось последовать примеру Годжо и переместить их всех на фоновый шум. Она не верила, что это происходит, и в этот же момент раскрывала податливые губы, уже порозовевшие от частых поцелуев и ветра, молниеносно охлаждающего их влажные рты. Рей не могла говорить, когда ей этого хватит, когда она сможет этим насытиться. Никогда, она никогда к этому не привыкнет и определенно никогда не насладится горечью сигарет и вкуса кофе на языке. Никогда не насладится всем Сатору. - После такого предложения я не могу не бросить,- пробормотал Годжо ей куда-то в шею, зарываясь пальцами в волосы, заставив прикрыть глаза и тихо рассмеяться.

***

Подозрительное спокойствие разливалось внутри, подозрительно тихо и слишком громко стучало сердце, прерывая этот невесть откуда взявшийся штиль. На губах ещё оставался вкус кофе, хоть она и запивала его какао, все же Сатору был прав, говоря, что такие крепкие напитки остаются во рту ещё неделю. Ночь уже полностью накрыла Токио и на небе вновь появилась луна, правда сегодня Рей было не до её красоты, как бы она не любила звезды и истории их созвездий. Она коснулась губ и заулыбалась. Наверняка, со стороны сейчас она выглядит как дура, но она одна и может делать, что хочет. Взгляд резко остановился на каком-то предмете интерьера, который она не увидела за пеленой, что встала перед глазами. Ее спальня, она в одеяле, и может делать то, чего на самом деле хотела так давно, но не признавалась ни разу, что в самом конце в голове только один человек. Но, после того, что произошло, она ведь имеет права этого хотеть? Хоть они и не говорили об этом, все равно обнимались и держались за руки, а перед расставанием целовались еще лучше, чем тогда у кофейни. Можно ли считать это отношениями или это лишь друзья с маленькими привилегиями? Нет, уж этим Рей точно не хотелось это считать. Она поговорит об этом с Сатору, обязательно поговорит. Но, даже если ничего не выйдет, может ли она отказать себе в том, что её мысли не отпускали с того момента, как дверь спальни закрылась. Чертов Сатору. Даже без своего присутствия он заставляет девушек нервничать и баламутить воду, даже если это гребаный бассейн с плиткой на дне. Рука опустилась ниже, медленно, словно не решаясь. Будто кто-то её увидит, будто она сейчас не лежит в одиночестве под слоем теплого и тяжёлого одеяла, зарывшись почти с головой, несмотря на жар. Она не может себя за это судить, в это же время, прикрывая глаза и видя в темноте только одного человека. Она делала это раньше и не испытывала и малейших угрызений совести. Ответ нашёлся сам собой, просто в голове был не он. Рей выдохнула, сердце колотилось слишком сильно, словно не хотело, чтобы это происходило, ведь тогда это станет точкой невозврата. Но её губы горели, а в животе кололо до того сильно, что рука преодолела остаток пути гораздо быстрее. Стыдно только сейчас, как только она закроет глаза полностью, он пропадёт. Нужен только один рывок, одно движение, которое разрушит все, что было в её голове связанное с белибердой о дружбе и тесной связи. Но сейчас она не намерена думать о духовной связи, когда в дымке темноты, запертой между глазом и веком, Годжо прожигал её глазами. Рука опустилась ниже, мельком проведя по клитору, совсем немного, но внутри все болезненно сжалось. Это было желание, резкое и неизбежное, даже если она уснет сейчас, потом это все равно произойдёт. Оттягивать просто нет смысла. Первая фаланга вошла внутрь, а затем и весь палец, настолько легко, что Рей мимолетно удивилась сама, но она столько времени нерешительно лежала в кровати, думая об одном и том же, сгорая от напряжения, что это стало неудивительно. Она поерзала на кровати, и все же плюнула и стянула к черту нижнее белье, откинув куда-то в конец кровати и моментально забыв, начиная двигать рукой и откинувшись на подушку. Рот раскрылся в немом стоне, чуть сжав тонкую простынь под собой. Два пальца доставляли куда больше удовольствия, заставляя вжиматься в постель. А в голове только его голос, его запах, его слова, его вкус. Рей стиснула зубы и выдохнула через нос, чтобы не закричать, подводя ноги все ближе к себе и давая больше пространства. Вкус Сатору горько сладкий с примесью чего-то острого, обжигающего язык. Словно смешали мед, горький кофе и васаби в одном человеке. Это доставляло такой водопад чувств, от которых она всякий раз замирала на месте, вспоминая, она еле дошла несколько шагов домой самостоятельно, не сжимая горячую ладонь в своей и уже тогда поняла, что это станет проблемой. Его вкус остался на губах, но вновь облизать их сил не было. Рей не могла прикрыть рот, рвано дыша и приподнимая бедра. Здесь не было темпа, размеренно или быстрого. Это было рвано. Отчаянно и жарко. Слишком горячо под одеялом, слишком горячо в голове. Этот жар бьёт в самую голову, а может, это случилось ещё у кофейни. Грудь быстро вздымалась, пока кисть двигалась то быстро то медленно, то плавно то резко. Рей не отдавала себе отчёта в действиях, контролируя лишь громкость. Пришлось силой сжать простыни и выдыхать не так часто, чтобы это не стало проблемой. Свою руку она будто передала кому-то другому, более знающему и опытному, кто доведёт её не слишком быстро, дав почувствовать скольжение пальцев внутри, услышать тихие, но такие развратные хлюпающие звуки, когда пальцы двигались особенно резко, дав передышку на мгновение и резко войти снова, дав прочувствовать испарину и единственную каплю пота, стекающую по лбу. Это была не Рей, точно кто-то другой. В голове остался только туман. Уже не было ничего. Только белый шум и пустота, сквозь который можно было приглушенно слышать собственное дыхание, что совершенно ни в коем разе не могло считаться нормальным. Наконец, с очередным рваным толчком бедер и вдохом, сорвавшимся на хрип, Рей выгнулась в талии, проводя саму себя по волне оргазма, все-таки тихо застонав в подушку около себя, обнаружив, что она слегка намокла от пота, как и рука, держащая то бедро, то простынь. Спустя несколько секунд тело обмякло и свалилось обратно на кровать, оставляя после себя гул в ушах и вздымающуюся грудную клетку. Рей медленно вытащила пальцы, но перед тем как потянутся за салфетками невольно засмотрелось на количество естественной смазки между ними и только только начиная осознавать, что же произошло. Но она могла сказать, что не чувствовала сожаления или злости на себя. Нет, на её лице не было ничего, кроме лёгкой и измотанной за день, но искренней улыбки. На следующее утро в субботу Рей проснулась удивительно поздно, но вспоминая прошлый вечер и ночь решила, что такое исключение вполне допустимо и завалилась обратно в постель. Накручивая волосы на палец, она прислушалась к звукам их дома, но ничего не услышав, насторожилась. Мать должна была работать в эти выходные, странно, что из кабинета нет ни звука. Либо её нет, либо она очень уж тихо себя ведёт. Мысли об извинении, ради последующих благ, прорывались в голову так же молниеносно, как и уходили, но сейчас Рей нахмурилась и все же поднялась с кровати, мимолетно подметив небывалую слабость в ногах и чуть не улыбнулась. Кабинет располагался в самом конце коридора, поэтому Рей не исключила, что она тихо работает внутри, однако, постучав и отворив дверь, она обнаружила пустое кресло и очень грязный стол. Поморщившись, Рей подошла ближе, пытаясь выяснить род загрязнения, но он был ей не знаком. Нечто, похожее на пыль или очень мелкие крошки странного оттенка. Рядом валялись листы бумаги, документы, а на краю покоилась пепельница. Курила мама редко, но когда это делала, задымляла всю комнату, не желая выходить на улицу. Рей закатила глаза и отворила окно настежь. Ветер быстро проник в комнату, наполняя ее солнцем и свежим, холодным воздухом. Сквозняк сдул немного непонятной пыли со стола, и она упала на чуть приоткрытый ящик. Рей наученная не открывать чужое, но кто она такая, чтобы просто полюбопытствовать? Наверняка обнаружит какой-то степлер или на крайний случай презервативы, если уж это её секретный шкафчик. Отворив его, Айзава замерла на месте, вглядываясь в гору пакетиков внутри. Зип-пакеты. Маленькие. Наполненные блядской травой. Она не знала, как она выглядит вблизи или без упаковки, но точно её узнала. Она не маленькая девочка, телефон у нее есть, как и романтизированные картинки в интернете. Но как её мать могла Она не могла ошибиться. Рей медленно протянула руку и чуть остановившись, плюнула, и вынула ящик из стола целиком. Вывалив всех их на кресло, на секунду она замерла от их количества. Их было слишком много как для новичка, значит, это происходит так давно? Половина из пакетов были вскрытые, многие почти пустые или начатые, а некоторые только что открытые. Самое странное, что каждый из них она, мать его, подписала. Где-то это было имя, где-то название ресторана, где-то номер почтового ящика. А на двоих она прочитала личные комментарии, по поводу оценки, видимо, дилера, что ей это дал, которую она хотела бы не видеть вовсе. Рей не заметила, что её руки трясутся, пока пакетик не выпал из её рук. Она закрыла глаза, стараясь сдержать слезы внутри, которым тут было не место. Но опустив голову вниз, её руки замерли на пути к волосам, в которые она хотела вцепиться, как за единственный спасательный трос. На только начатом, ещё полном дрянной травы пакетике, красовался ярко жёлтый спикер, такой же, как и на остальных с выделенной надписью. «Лесс Красавчик Г.»