II I'm stronger than all my men. Except for you

Слезы всегда считались слабостью и недугом. Чем-то социально приемлемым только в редких случаях. Сейчас Рей не могла думать о рамках или влажности в глазах, было плевать, что слезы замерли в уголках и на слизистой, словно ждали ключевого толчка, чтобы пролиться. Губы сами собой сжались в тонкую линию, и она отстранилась назад, будто этот самый пакетик совали ей в руки, хотя в комнате она была одна, если не считать внутренних демонов. Она вылетела из кабинета, рваными шагами пересекла дом и, схватив из комнаты телефон, вернулась назад. Она не знала, что скажет и нужно ли вообще. В конце концов она решила разобраться на месте и, сфотографировав весь бардак, в особенности пакетик с запиской он нем самом, отправила без единой подписи. Людям свойственно изливать чувства, пусть многие и держат их в секрете. И Рей не знала, почему ей нужен именно такой способ, почему только так она может по-настоящему расслабиться, но Сатору. Чертов Сатору, самый близкий человек для неё, которому можно было доверить что угодно, с которым можно было веселиться из ничего, грустить, кричать и молча рассматривать небо, шутить тупые шутки, а потом заводить разговор в самые глубины сознания. С которым можно было целоваться и дружить. И этот чертов Сатору не признался ей, что то напыщенное местечко с пиццей из его шутливой речи является блядским притоном или какой-то организацией по поставке травы. Рей не смыслила в этом, но её знаний было достаточно, чтобы понять, что Годжо работает там не так давно, он бы не смог долго это скрывать. Хотя она уже ни в чем не уверена. Злость пришла на место слезам и отчаянию, что просохло на щеках. Она так и не двинулась и, сделав шаг, чуть не упала. Годжо сразу появился в сети, но писать не спешил. Руки Рей, как и её саму, трусило, то ли от злости, то ли от накатывающей истерики. Продавать траву её матери и не обмолвиться и словом, это можно считать предательством? Определённо, и Сатору, вероятно, тоже так подумал, потому что единственным, что он ответил, было «Сейчас приду». Может так будет лучше. Решить всё на месте, без слез и драмы, но когда она так умела. Взгляд метнулся по столу и упал на записку, что мать не оторвала от блока остальных бумажек. Оказалось, её и сегодня не будет дома, она ушла праздновать очередной день рождения своей коллеги за её счёт. Рей еле удержалась, чтобы не плюнуть на записку и стиснула зубы. Годжо пришёл быстро. Уже через десять минут в дверь раздался тихий стук, потом силуэт нерешительно помявшись на пороге, вышел на свет. - Прости. Рей хмыкнула. У нее внутри что-то взорвалось. - Все? Это все, что ты можешь из себя выжать? Блять, ты хоть понимаешь, что сделал? Да если ты мне сказал, что происходит, я бы не злилась. Если моя мать хочет быстрее откинуть коньки – это ее дело, но зачем нужно было врать мне? - Сама же знаешь, что не оставила бы её в таком состоянии,- его голос был таким принудительно успокаивающим, что это выводило из себя еще больше,- ты бы сошла с ума от того, что все знаешь, но не можешь ничего сделать,- она хотела замолчать и понять, что в этом есть доля правды, но остановиться уже не могла. - Я бы простила! Я бы все тебе простила. Убей ты меня – простила бы. Почему ты так хочешь, чтобы от тебя отвернулись? Рей знала, что задела за живое. Это был единственный вариант надавить на больное, чтобы достучаться. Сатору молчал. Мучительно долго, но сердце все не успокаивалось. Оно будто готовилось остановиться. Тягучая и липкая тишина, пронизавшая каждый сантиметр комнаты, одежды, их двоих. Тишина, с каждой секундой которой внутри что-то ломалось. - Ты ненавидишь меня?- слова прорезали тишину, словно острием вонзалось прямо в сердце и прокручивалось там, делая ещё больнее. Этот извиняющийся тон делал ещё больнее. - Нет. Хочу, но не могу. Просто,- воздух не мог поступать в лёгкие, слезы перекрыли проход кислороду, и дышать становилось физически сложно. Рей судорожно вдохнула, настолько невозмутимо, насколько могла сейчас, и постаралась выдавить хоть что-то, хотя хотелось кричать, а лучше убить его к чертям,- просто уходи. Сатору изучал её бесконечно долгую минуту, ожидая крика, удара, проклятья, но она молчала. Рей не смотрела на него, она словно вовсе была не здесь. Он не хотел, чтобы все кончилось так, чтобы в конце в её глазах осталось лишь сожаление. Но большего ему ожидать и не следует, он сам виноват, что вырыл себе могилу. - Прости,- вновь шепнул Сатору, перед тем как сделать шаг в сторону выхода, но уже стоя у дверей, он обернулся и увидел глаза, полные ярости и плотно стиснутые челюсти, казалось, если прислушаться, можно услышать скрип зубов. - Не смей сейчас извиняться,- процедила Рей сквозь зубы и, рвано выдохнув, рассмеялась. Он не хотел на это смотреть, но глаза не отрывались от ужасно печальной картины нервного срыва, которого могло и не быть, если бы не он. От этого смеха, нервного и судорожного, на грани истерики, становилось не по себе, она никогда так не смеялась. - А знаешь? Я передумала,- Рей выпрямилась. Если бы он не знал её так хорошо, подумал бы, что с ней уже все в порядке. Но слезы, стоявшие в глазах, в любой момент грозившие пролиться, наконец хлынули из глаз, но она этого даже не заметила, вглядываясь в его,- я все же ненавижу тебя, Годжо Сатору. Дверь с тихим скрипом закрылась, скрывая за собой в миг сошедшую с лица улыбку, ужасно наигранную и фальшивую, скрывая крик, что разнесся по всей комнате и наверняка заставил Сатору за стенкой вздрогнуть. Дверь скрыла, как Рей впервые глянула на свои трясущиеся руки и от безысходности слезы хлынули сильнее, пока ходившие ходуном руки обхватили голову и она сама  медленно спустилась на пол, опершись головой о что-то. Она хотела вырвать клок волос и швырнуть его ему в лицо, хотела биться головой о стену или что угодно, что расшибло бы её и заставило потерять память. Рей знала, что это истерика, что паника и шок охватили её настолько, чтобы взять вверх над эмоциями, но она их никогда и не контролировала. И сейчас они были сами по себе. Ей остаётся только подчиниться им и пролить столько слез, чтобы тушь смылась c ресниц полностью. Может, вечером она уснет без задних ног, может, на утро станет легче. Нет, не станет, но надежда умирала в ней последней, а чаще всего оставалась рядом даже после провала, навсегда. И сейчас, пока руки ещё трусятся, она не посмеет делать что либо. Только позволять слезам течь дальше, поз волять себе ждать конца неизбежной истерики, ведь идти против неё просто не было смысла. Она не хотела, чтобы вновь все кончилось так, но ничего не поделать. Нужно просто дождаться конца этому водохранилищу солёной воды. Рей стояла как вкопанная минут десять, все сильнее осознавая слабость. Слезы всегда считались чем-то ужасным. Чем-то трусливым и жалобным, чем-то унизительно жалким. И Рей тоже так считала. И продолжала себя ненавидеть. Может потом они поговорят как взрослые люди, без криков и драмы, а сейчас она должна просто прийти в себя. Ей просто нужно время, кажется, она еще не настолько взрослая, чтобы сдерживать себя.

***

И снова понедельник. Вязкий и противный до тошноты. Он всегда тянулся мучительно медленно, но сейчас просто плавился под ногами, утягивал в болото за собой. Утро, медленный завтрак, быстрый бег до автобуса и ворот школы, вокруг только туман. Голдение Мэй Мэй и Иори на фоне, которые даже не обратили внимания на то, что что-то не так, тошнота вставая в горле комом и перегородившая кислород. Но как будто она поднялась немного выше, когда её телефон сверкнул сообщением. Сатору Рей Рей Ответь Пожалуйста, нам правда нужно поговорить Айзава потушила экран и закинула телефон в сумку. Она заметила, как мелко подрагивали пальцы, когда она, стараясь сделать вид, что ничего не произошло, медленно и наигранно спокойно потянулась к кнопке выключения телефона. Если бы она сделала это быстрее, может, и не заметила бы. А теперь ничего не поделаешь, взгляд сам упал на руки, и почти заворожённо она наблюдала за ними, словно кто-то бесконечно тыкает в них иглой и заставляет отдергиваться. Тошнота стояла в горле ещё с последнего визита Годжо и не унималась внутри, как она не старалась о ней забыть или заглушить. - Эй, ты здесь?- голос Мэй вырвал её в реальность, и Рей вздрогнула, но та, кажется этого и не заметила, сразу продолжив то, с чем к ней обратилась,- мы хотим в центр сходить после уроков, ты с нами? - Там мальчики будут,- поддакнула Утахиме сзади и уперевшись на локти, заглянула через плечо Рей. - Не, давайте в этот раз без меня,- она постаралась сделать голос как можно более вежливым. Они не спросили почему. Может, догадались, что каждая прогулка с ними оставляет только обиды и осадок, а может им и правда плевать. Всегда было плевать на неё, друг на друга и наверное на себя, если разговоры начинались и заканчивались всегда одним и тем же, что выводило из себя. На лице Утахиме не дрогнул ни один мускул и так как ни в чем не бывало, продолжила говорить, а остальные подхватили, словно специально заполняя пустоту между сидениями, чтобы не дай бог не стало очевидно, что Рей сейчас стошнит от напряжения и отчаяния, не дай бог атмосфера станет напряжённее, чем должна быть. Хотя с ними она всегда выходила за эти рамки. Вторник стал не менее лучшим. Все такой же длинный, но теперь ещё и с чувством горечи на языке. Теперь вместо тревоги её одолевала жгучая злость. Она сказала, что ненавидит Годжо Сатору, но оба знают, что она соврала. Но тот сделал вид что поверил и уйдет, оставив её со своими демонами. Он все сделал правильно, так как она хотела и в чем нуждалась, но спустя несколько дней после истерики воспоминания о собственном состоянии и чувствах заметно тускнеют, рассеиваясь в голове. Злость на него, на себя, на подруг, что продолжали её игнорировать, несмотря на то, что она и не скрывала, что не в порядке. Ей нельзя ни о чем думать, пока кулаки рефлекторно сжимаются при одном воспоминании о предательстве и том дне. Продать траву её матери и не сказать… не сказать. Не сказать не сказать не сказать ничего не сказать Это сраное словосочетание вынуждало стискивать зубы до скрежета и залезать в социальные сети, лишь бы получить дозу дофамина и забыть обо всем ненадолго. Но её телефон уже в который раз играл явно против неё. Сатору Мне хочется написать «извини», но тогда ты точно меня убьёшь. Я знаю, что сейчас ты не ответишь Просто надеюсь, что ты это увидишь Ты злишься. Но я не исправлю сделанного Извини - Блять,- ее голос сорвался на конце, но этого никто кроме нее не услышал. Рей медленно поднялась с места и вышла в туалет. Она не плакала, видимо вся вода вытекла из неё ночью, но из-за учащенного дыхания чуть не упала, так и не дойдя обратно до класса. В среду Утахиме все же додумалась спросить, какого черта с ней происходит, и почему та уже в который раз витает в облаках. Рей не ответила, может, ей уже было это ненужно. Утром, едва разлепив глаза, в телефоне оглушающе прозвенело уведомление, как раз ровно в тот момент, когда у неё обычно заканчивались «еще пять минут» после сна. И поняв, что это не случайность, в груди узел затянулся сильнее. Кажется, он уже начал ползти к шее. Сатору Ты продолжаешь читать Заблокируй, если так хочется Или тебе не хочется? Уебок, который знал её наизусть. Подонок, предавший её доверие и который писал только тогда, когда точно знал, что телефон в её руках. Придурок, который знал, что она продолжит читать. Рей не может разрушить то, что строилось годами, одним движением. Она будет смотреть на сообщения, держать палец над кнопкой ответить, но так ничего и не напишет. Инстинкт «бей или беги», все просто. Эта какая-то извращенная тактика, которую она сама не понимала. Хотеть, чтобы в один момент все стало как прежде, хотеть, чтобы все забылось в миг, хотеть, чтобы кто-то пришёл и решил все проблемы. Может, она слишком избалована самим Сатору, он cчитал её так мастерски, что не приходилось почти ничего говорить, лишь соглашаясь. Но это не было манипуляцией или что-то вроде, у Рей есть свое мнение и она его знала, но Годжо угадывал все. Знал то, на что она даже намека не давала. Ей иногда казалось, что он знает всю её жизнь или следит по ночам, словно какой-то сталкер. Не мог он быть идеальным. Но она нашла его самый главный изъян: ложь во благо. Самое ужасное, что сама Рей понимала, почему Сатору так поступил, понимала, почему не бросил работу и не сказал ей. Но что ей делать с этой информацией в бушующей голове, ведь от этого знания желание простить не появлялось. Вернее сказать, оно было и давно, но таилось так глубоко, что казалось, будто его нет вовсе. Сатору Я скучаю. Прости, лирика В четверг она не хотела смотреть в телефон. Не хотела читать очередное сообщение, не хотела чувствовать эмоции через экран и видеть его лицо по ту сторону. Не хотела вновь понимать, что все равно простит. Но на удивление смс пришло лишь под вечер и ей хотелось биться о стену от того, что она думала об этом целый день и, черт возьми, ждала. Рей не сможет долго терпеть, она либо уйдет и будет жалеть, либо не уйдёт и пожалеет. Оба варианта её не устраивали, но все же если она переборет себя и желание быть ближе, может постепенно боль утихнет и каким-то утром она откроет глаза и поймёт, что ничего к нему не чувствует. Ни ненависти, ни любви. Человек вообще может не чувствовать ничего? Она бы хотела иметь такую способность, но, увы, осадок эмоций останется на дне стакана, полного коктейлем их отношений. Не чувствовать ничего она не сможет никогда. В пятницу она осталась дома. В пятницу она пыталась убедить себя, что ненавидит его, но в голову то и дело лезли собственные слова, что она сказала Годжо. «Я хочу тебя ненавидеть, но не могу». Это было самое правдивое, что вырвалось из её рта в тот день. Ей откровенно надоело. Она хотела ясности, но противореча себе же, сидела ровно и ждала, пока решение придёт к ней само или его подаст симпатичный официант на блюдечке с голубой каёмочкой. Сатору На этой работе денег гораздо больше, чем на любой другой Айзава Блять ответь наконец Пожалуйста И вот опять. Гождо знал, что она на пределе, что в голове у нее только одно. И он снова этим воспользовался. Рука замерла над кнопкой звонка, и дрогнула, не достав экрана. Рей словила себя на мысли, что пожалела о том, что этот звонок нельзя будет даже для себя прикрыть случайностью, ведь палец лишь приблизился к телефону. Она лжет сама себе, изо дня в день. Рей дышала, по крайней мере, старалась, однако выдохнув в пятый раз, глубоко и вымучено, она поняла, что лишиться сбитого дыхания можно только в одном случае. Палец дотянулся. По комнате, погрузившейся в гробовую тишину, разнеслись тяжелые гудки. С каждым звуком и повторением Рей ощущала себя подопытным псих-клинике или пациентом с тяжелой формой шизофрении. Гудки становились все отдалённее и тише, словно она тонула в воде, так незаметно, что забыла, как дышать простым воздухом. Она уходила под воду ниже и ниже, пока тихий гудок, уже почти не слышный, прервался, и на другом конце послышалось секундное рипение. Он поднял трубку. Сердце на миг остановилось, как и дыхание несколько минут назад. Рей только осознала, что не знает что говорить и что все это время стояла, не шевелясь, посреди комнаты. Она молча и медленно, даже слишком, села на кровать, но казалось, она не имела дна и она просто провалилась сквозь нее, паркет, бетон и фундамент, землю. Куда-то в пустоту. Рей не отставляла телефон от уха, машинально прислушиваясь к звукам на фоне и дергаясь от малейшего шороха в трубке. - Кто должен первым начать говорить?- от знакомого голоса, что она не слышала не так давно, все равно прошибло током, ведь эта неделя тянулась значительно дольше месяца. - Думаю тот, кто продал моей матери дурь и не оповестил меня об этом. А ты как считаешь? - Хорошо,- на секунду, что он умолк, было слышно только сердце и муху, бьющуюся в окно,- привет? - Привет,- Рей хотела засмеяться, но не смогла, перед глазами стояла пелена. - Мне правда жаль. - Хорошо, сразу к делу. Что еще скажешь? - Что никуда не уйду,- кулаки инстинктивно сжались, как и линия челюсти, но злости уже не было, в голосе была лишь усталость,- и думаю, тебе есть больше, что ты бы хотела сказать. Что ж, приступай. Вперед. - Ты зависим от своей мнимой популярности,- она не узнала свой вымотанный голос, но ей было плевать, исправлять уже поздно, по крайней мере, ей от Сатору скрывать нечего,- от дорогих вещей, которые другие могут себе не позволить, хотя на деле, именно ты не можешь позволить себе гораздо больше. Будто ты чувствуешь себя лучше, если тебя видят и неважно с какой стороны. - Ты ведь знаешь, что это правда. - Знаю, но я не хочу это терпеть,- ее голос сорвался на хрип, и пришлось молчать еще с минуту, подбирая слова и восстанавливая голос, пока Годжо висел на другом конце в полном молчании,- Сатору, хватит думать, что ты один, иначе так и случится. Кажется, мне больше нечего сказать. Молчание в трубке длилось еще больше, чем вся эта ужасная неделя. Слишком долго для того, кто принял решение в ее сторону, слишком долго для того, кто любит ее. Слишком долго для Сатору. Рей поняла, что соль на щеке, что ,казалось, прожигает тонкой струйкой кожу, является одинокой слезой, что вырвалась раньше всех. Даже раньше того, как Рей сознала, что проиграла. Вода внутри нее всегда действовала быстрее мозга. Она стиснула зубы и кивнула, словно Годжо мог ее видеть. В следующее мгновение она положила трубку. Она не помнила, что конкретно ударило в голову после этого. Не помнила, как медленно осела на пол и как по щекам потекли предательский жгучие ручейки и как руки пытались их самостоятельно стереть с щек, царапая отросшими ногтями мягкую кожу. Не помнила, как будто бы очнувшись от горького сна, ненадолго пришла в себя и, позабыв о слезах, вскочила с пола и ринулась в кабинет матери, чуть не сбив вазу по пути. Не помнила, как распахнула шкафчик и забрала полупустой пакетик с собой и, восстановив все как было, унеслась обратно к себе и засунула пакетик под подушку, все еще трясущимися руками. Рей вспомнит об этом потом. Лежа в мягкой постели и сжимая кулаки от безысходности. Но что-то внутри клокотало до сих пор, и это была не ненависть к матери или Сатору. Это было предвкушение завтрашнего дня и того разговора, что должен был рано или поздно произойти. Но перед ней она не заплачет, больше никогда.

***

С утра от Годжо не было сообщений, и Рей с прискорбием поняла, что это было ее первой мыслью после пробуждения. На секунду захотелось содрать с себя свою наивность и влюбленность, принять происходящее и решение Сатору, что он уже озвучил ей, причем несколько раз. Вода в восемь утра выходного дня ощущалась по-особенному, ледяной и будоражащей сознание, заполняя голову, рот, глаза. Bсе, куда могла проникнуть. Дольше спать с пакетиком дури под подушкой она не смогла. Сколько раз за неделю она непроизвольно думала об этом разговоре, что вероятно перетечет в скандал. Сколько прокручивала в голове, пока стояла под душем, пока расстилала и застилала постель, пока ела. Рей не хотела об этом думать, но эта женщина засела в ее голове, словно назойливая птица, и не желала уходить. Айзава давно смирилась с тем, что в ее жизни не было ни одного родителя, кому она смогла бы по-настоящему доверять и рассказывать секреты. Но ведь, не все родители должны быть такими? Рей была бы рада, если бы ее мама хотя бы делала вид, что ей интересен ее день в школе, если бы готовила еду к ее приходу и улыбалась, когда она нахваливала ее новую юбку. Она могла хотя бы постараться быть подругой, если не мамой. Но она не была ни тем, ни другим, сколько бы Рей не пыталась притянуть за уши или фантазировать, даже оправдывая мать плохим детством. Она долго смотрела на свое отражение в ни капельки не запотевшем зеркале ванной и готовилась. Стоило бы разогреть голосовые связки, а не убивать их ледяной водой, стоило бы порепетировать хотя бы первые свои слова. Но ничего не приходило в голову, а если и приходило, моментально отметалось, ведь совершенно не подходило. А какие вообще слова нужны, чтобы сообщить человеку свое знание о его зависимости и выразить негодование по этому поводу? Возможно, если бы это было действительно негодование, Рей бы и не стала говорить с ней. Но в душе все же тлел огонек надежы. Тот самый, детский, олицетворяющий любовь к родителям, какими бы они ни были. Этот гад, что вспыхивал сразу же, как ужасные мысли, что только что казались правильными, лезли в голову, как всплывала какая-то серая и мрачная деталь детства родителей, что определённо не прошла мимо. Он всегда загорался тогда, когда она думала, что вот сейчас точно возненавидит эту женщину. Но нет. Родителей нельзя ненавидеть. Никогда, даже убив их собственными руками и получив удовольствие. Мимолетные воспоминания будут разъедать изнутри, словно маленькие личинки внутри разлагающегося трупа. Рей выдохнула в последний раз и развернулась в сторону двери, сжимая пакетик в руке и чувствуя невесомую тяжесть внутри. Один звук, разрушивший ее самообладание. Один звук, с которым она швырнула на стол, где обедала мать, пакетик, а сложилось такое чувство, будто она нажала на кнопку детонатора. Но Рей не заплакала. Она слишком устала от этого. Вместо бессмысленных слез, она процедила сквозь зубы, а потом закричала. - Ты просто слаба. Никчемная и жалкая женщина, которая не может ребенка, если не воспитать, хотя бы ради него в живых остаться по своей воле! Мать в ступоре глядела на пакетик перед ее носом, затем на дочь. После бомба наконец взорвалась. Им обеим нужен был этот взрыв. - Ты, соплячка, хоть понимаешь с кем говоришь?- ее голос еще не был таким громким, как обычно, видимо сказался шок, что ж, хоть когда то Рей сможет побыть громче. - Понимаю, и давно хотела это сказать, видимо пора. - Не смей осуждать меня за банальное расслабление! Я слишком много пережила чтобы не устать! - О, и что же ты пережила?- хмыкнула она до того наигранно, что у самой мурашки пошли,- пришлось работать после восемнадцати, тебя бросил милый муж?- но эти слова были самыми искренними, что она говорила маме за последние пять лет,- Знаешь, я уже давно поняла этого человека и если бы могла, тоже ушла. Вероятно, она задела больную точку. Как и хотела. - Да вали на четыре стороны!- взревела она и метнула со стола тарелку, та разлетелась на тысячи осколков,- Только помни, что я все еще твоя мать и денег у тебя не останется, как только ты выйдешь за порог. Ты вся в своего папашу, такая же неблагодарная дрянь! Сколько я для тебя сделала? Скольким пожертвовала? А ты обвиняешь меня в расслаблении! - Ты обдалбываешься прямо у меня под носом! - А ты не имеешь право вламываться в мой кабинет. Мой, черт возьми! Что из всего, что ты видишь вокруг себя твое, а? Ничего, блять! Ничего,- истерика матери становилась похожа на припадок, ее руки тряслись, а глаза бегали во все стороны, может она и сейчас отходила от веществ,- этот дом мой, вещи на тебе мои, телефон – мой. Ты никто в этом доме. Пока ты здесь находишься, я вправе воспитывать тебя. Те слова, что вылетали из поганого рта, ранили сильнее пули и вероятности получить осколок очередной тарелки в живот. Рей не желала смотреть на себя в зеркало, знала, что не узнает себя, свои растрепанные волосы, свои глаза, наполненные злостью. - Серьезно, воспитывать? Откуда тебе вообще известны эти слова? Ты никогда меня не воспитывала и решить сейчас не получится. Мне это уже ни к чему. - Неблагодарная!- Рей чудом увернулась от летящей в ее сторону чашки, согнувшись почти пополам, но мелкий осколок все же чесанул по щеке. Она почувствовала, как тонкая струйка крови стекает по ней и капает с подбородка на пол, и разогнулась, высоко подняв голов, улыбнувшись. Вероятно это была самая страшная улыбка, что у нее когда-либо была. Кажется, мать впервые замолчала дольше, чем на секунду. Рей сочла это разумным поводом для ультиматума. - Мне плевать. Либо ты кидаешь эту дрянь – или я уйду. И снова молчание. У нее дежавю. Такое острое, что ударило в голову болью. Но сейчас она не хотела плакать и долго ждать ответа, надеясь на лучшее. Она сама все сказала молчанием. - Сегодня я уйду. Не хочу видеть, как ты ссышься под себя во время ломки. Рей развернулась и захлопнула за собой дверь комнаты. Мать даже не пошла за ней, не сделала ни шагу в ее сторону. От этого хотелось смеяться, но все эмоции испарились с лица. Может, именно сейчас она их лишится? Может, это и есть тот самый переломный момент, когда люди теряют чувства и эмоции начиная потом жалеть? Если это так, то она станет первой, кто не пожалеет. В далеком детстве она уже хотела сбежать из дому. Она так же, как сейчас, собирала вещи. Только сейчас, рюкзак был черный, школьный, а не с принцессами, и рядом лежала не мягкая игрушка, что служит путеводителем, а спортивная сумка с вещами, ведь их с того момента подбавилось. Тогда Рей обижалась и дулась на мать, хотела не возвращаться домой никогда, хотела, чтобы эта женщина пожалела о содеянном, о чем конкретно сейчас Айзава и не помнила. А сейчас ей плевать, что подумает мать. Может, это просто порыв безразличия, ведь ей никогда не было все равно. Она всегда думала о ней, что та делает, как о ней думает. Не всегда Рей думала в хорошем свете, но потом все равно почему-то чувствовала душераздирающую вину, что приходила в обличии матери по ночам. Она не собиралась уходить надолго, она головой понимала, что вернется максимум через неделю или несколько дней. В детстве вопрос, где же она будет жить, совершенно не беспокоил, да и после сбора вещей тоже, куда входили шоколадки, мягкая игрушка плюшевого зайца, блокнот, карандаши и игрушки. Потом она об этом не задумывалась, потому что в итоге, конечно же, никуда не ушла. Но сейчас это не было порывом эмоций, и даже не безразличия, в котором она резко оказалась с головой, словно ее швырнули в стоячее озеро, пропитанное трупным запахом и болезнями. Но первые признаки наплевательского отношения стали улетучиваться уже после первого гудка телефона, когда, собрав необходимые вещи, та рухнула кровать и набрала номер Мэй Мэй. Ей было страшно. Это чувство на секунду даже почудилось спасательным, ведь не чувствовать ничего, буквально уходя из дома, казалось чем-то очень неправильным. Но она тут же возненавидела этот страх неудачи, почему ей страшно? Ответ подкрался сам собой: она им не подруга. Ее подозрения укрепились сразу же, как только она слышала голос в трубке. - Мэй, привет,- будь проклят собственный голос, что при первом же слове немного дрогнул,- слушай… извини, что так неожиданно но,- она замялась, как вообще нужно было просить не подругу дать ночлег на неопределенное время,- можно я… ну, поживу у тебя немного? Судя по затянувшемуся молчанию в трубке, это и правда было неожиданно. С каждой минутой ожидания сердце Рей проделывало кульбит. - Чего… подожди, ты че из дома уходишь?- недоверчивый голос наконец прозвучал из трубки, но не заставил Рей выдохнуть,- обалдеть, а я думала ты пай-девочка. Если бы она знала об ее отношениях с матерью, да и в принципе немного больше о ее жизни, чем только школьная успеваемость, определённо не сказала бы так, и удивилась, почему та делает это только сейчас. Но она не знала. Может это и к лучшему, меньше тем для обсуждений и осуждения в ее сторону. - Блин,- протянула та, и Рей уже поняла, что это не сулит ничего хорошего,- я не смогу, у меня мама строгая, не пустит. Да и мест у меня нет, так что сорри. Рей поджала губы, когда звонок оказался сброшен безо всякого «пока» или «удачи». Она не хотела жалости к себе, это ее решение, к тому же временное, но все же что-то больно кольнуло внутри. Она выдохнула и набрала второй номер. Затем и третий. - Шоко, не отвлекаю?

***

Это всегда больно. Больно знать, какой будет ответ и заранее готовиться к худшему. Однако самое ужасное то, что где-то глубоко внутри она все же продолжала надеяться, что все это время она ошибалась. Что хоть кто-то из названных подруг поможет, когда дело пахнет жареным, но черта с два. Уже давно ее голова разрывалась на части, но никто из них, прекрасно это замечая, не спросил в чем дело. Рей и не нужно было, расстраивал сам факт. Конечно, она и есть наивная дура, ведь с самого начала Сатору уверял ее в скором предательстве. Но предали в итоге обе стороны. Вот только об одной Рей знала давно, морально готовясь к больному падению с высоты, а Годжо перехватил ее в воздухе и швырну о землю с еще большей силой. Голова раскалывалась на мелкие кусочки, пусть Айзава и старалась собрать их воедино. Но это сложно. Сложно вернуться в реальность и опять удостовериться в том, что ни дружбы, ни любви у нее не было. Ни с матерью, ни с подружками, ни с ним. С ним особенно. Боль притупляется со временем и это единственное, что могла твердить Рей у себя в голове, чтобы не пробить насквозь стену. Но руки дрожали как назло все сильнее, а внутри поднимался ураган. С каждым неловким вдохом из трубки телефона, с каждым словом Шоко, когда та, вероятно уже получив сообщения от других, старалась оправдаться и найти отмазку помягче. Впрочем, ни у кого из них это не получалось. И самым обидным было слышать скрытую насмешку в каждом слове. Может Рей всего на всего казалось, что каждый вздох несет за собой смешок, что в каждую паузу телефон отклонялся от уха и та переписывалась с остальными, то ли советуясь, то ли смеясь. Всего лишь казалось, что все слова сказаны ими с пренебрежением, что все они напрочь позабыли про факт того, что им всем можно водить в дом друзей н ночевки и это широко известно. Да, это определенно лишь паранойя. Ничего больше. Но почему же как только Рей не выдержав, сбросила трубку, все трое мигом появились в сети? Хотелось кричать. Хотелось смеяться. Что угодно, чтобы не быть в оглушающей тишине комнаты с телефоном руке и сумкой вещей рядом. Чтобы не слышать шагов матери за стенкой, не слышать стук собственного сердца, что был подозрительно медленным и тихим. Чтобы не понимать в какое дерьмо вляпалась. В голове крутился последний вариант. Последний и самый болезненный, ведь ей опять нужно будет говорить. Ради которого нужно будет поступиться собственной гордостью. Конечно, самым резонным вариантом остается дом, но это даже не рассматривалось, а ночевать на улице просто глупо. Палец подрагивал над экраном, пока в голове лихорадочно мелькали мысли и слова, какими можно начать разговор. Но Рей решила не думать, хотя бы сегодня не думать, как бы начать и как закончить, чтобы никого не обидеть. Он уже это сделал, перебьется. Гудок телефонного вызова нарушил гнетущую тишину, что, как оказалось, стояла уже больше часа с момента последнего звонка. Она стиснула зубы до скрежета и замерла, чтобы тело так не трясло. Сатору брал недолго, но даже за четыре гудка перед глазами пролетала вся ее жизнь и последующая ночь раз за разом, на космической скорости. Она не знала, почему это оказывает на неё столь большое влияние, но возможно, с Сатору происходит тоже самое. - Рей?- она не узнала голос. Это определенно был он, но настолько отстраненно не говорил никогда, даже телефонная связь не могла так сильно искажать голоса. В который раз за сегодня она забыла, как дышать.

***

- Блять, Сатору! - Профессионально дерешься, киса,- со знанием дела говорил он, подняв руки вверх в смиренном жесте, пока на него летели с тумаками, однако в последний момент снова отскочил, и Рей приземлилась в воду. Море тем летом оказалось жарче обычного, и было гораздо теплее на душе. Она не помнила, как они оказались на таком безлюдном берегу в пик сезона, возможно именно Годжо нашел это место, побросав вещи и обувь, оба забежали по пояс. Было весело. Тепло и безмятежно, как и всегда с ним. Сейчас Рей прокручивала это в голове и вспоминала, как он хватал ее тогда в последний момент, чтобы она не улетела лбом в песок, как смотрел на нее и как она этого не видела. Эти глаза светились, но тогда Рей думала, что это блики от воды. Нет, сами его глаза подобны морю. Он странный, глупый, веселый. Красивый. Человек, что готов ради неё поступиться своим и отдать последнее, который видел в ней гораздо большее, чем подругу или девушку. И сейчас, вместо холодной постели, Рей снова оказалась по пояс в воде, хотя она стекала с ее одежды гораздо выше. Она стояла почти у берега и могла уйти, не оборачиваясь, когда Сатору единожды не поймал ее. В воспоминании она на секунду оторопела и к ее лицу тут же спустилась знакомая до боли ладонь. - Извини. Встать можешь?- Она видела беспокойство в глазах, мягкость и тревогу, что так была нетипична для него тогда. Но Рей не придала этому особого значения и недолго думая, засмеялась и, ухватившись за его ноги под водой, повалила в море с головой, падая следом и не переставая смеяться. Сейчас она могла уйти, но знала, что не сможет ступить на сушу. Поэтому поступила точно так же. Она прыгнет в омут с головой, зароется пальцами в волосы, утонет в теплых руках столько раз, сколько может. Даже если знает, что получит ожог. - Это не примирение. Просто пусти переночевать... пожалуйста. Слова раздались в тишине, где можно было услышать стук об пол очередного осыпающегося волоса с её головы. - Приходи, я открою. В трубке послышались гудки. И это все. Вся информация, что ему требовалась, все слова. Он не спросил, что случилось, не сбросил трубку, ничего. Сатору знал её слишком хорошо. О том, что слова излишни, что сейчас этот звонок вынужденная мера, что они не смогут сейчас говорить. О том, что у неё не осталось выбора и, конечно, о желании наконец поговорить. Сатору знал все больше неё самой, и это понимание вызывало странный или уже вполне объяснимый жар в груди. Ей не хотелось переступать порог такой новой, но в то же время знакомой квартиры. Она была тут так давно, но помнила каждую деталь. Это пугало, но в тоже время было очевидным. Рука в нерешительности замерла у двери, сжатая в кулак, сумка, висевшая грузом на плече, резко стала весить в три раза больше. Захотелось развернуться и убежать, но это было даже еще более по-ребячески, чем они оба себя вели. Но больше подумать Рей не успела, дверь тихо распахнулась, и показался Годжо, тут же приставивший палец ко рту в немом знаке молчать. Им и не нужны были слова сейчас, присутствие его матери в доме даже облегчало задачу, но она знала, что так просто все не кончится. Сатору, разодетый в огромную растянутую футболку и домашние шорты, взлохматил себе волосы и еле сдержал зевок, будто не спал последние несколько дней, и кивнул головой на ванную. Он дал ей время, чтобы Рей быстро выудила из сумки все необходимое и бросила взгляд на диван. Мать Сатору лежала там, постанывая и ворочаясь во сне, явно пьяном и неспокойном, словно ее уложили с полчаса назад или даже меньше. Эта женщина всегда вызывала у Айзавы приступы отвращения, а сейчас, снова оказавшись в квартире, пахнущей алкоголем, ей захотелось разбить ей бутылку об голову. Правда, она не могла утверждать, что та не начнет слизывать поило с волос, забыв даже разозлиться, настолько все было плохо, особенно, наблюдая осунувшееся и худое тело вживую. Она посмотрела на Сатору и в глаза отчетливо бросились складки под голубыми глазами, каждую черточку которых она запомнила наизусть. Он не ответил на ее немой вопрос, отмахнувшись и отдав чистое полотенце. Рей послушно ушла, заперев за собой дверь и выдыхая, так рвано и нервно, словно только что она не дышала вовсе. По сути, так оно и было, только не из-за матери Сатору, а его взгляда, прожигающего насквозь и заставляющего молчать. Но в то ж время в нем было столько сожаления и извинений, будто не она сама явилась к нему без приглашения. Стоя под горячим душем, Рей думала. О том, что этой ночью все кончится либо продолжится. Что они поговорят, как взрослые люди, пусть такими и не являются до конца, и пусть ведут себя по отношению друг к другу как идиоты. Страх, непонятно возникший в груди, стал отступать и на смену ему вернулись отголоски утренней злости. Но все же Рей не злилась на него настолько, чтобы ненавидеть, это очевидно. Может, она слишком влюблена и не видит ничего перед глазами, но все же обида и ее чувства к нему, как и поступки Сатору все время до этого, были явно не в равном поединке. Она выключила воду. Глянув на свои руки, поняла, что простояла под струей дольше десяти минут, ведь зеркало запотело полностью, а если присмотреться к рукам, можно было заметить пар, как и под потолком. Рей постаралась вытереться, почистить зубы и закончить с ванной как можно скорее, в груди стоял ком слишком долго и сейчас, буквально находясь в квартире Годжо, она не могла так долго мыться и рассуждать. Хотя говорить все равно не хотелось. Он сидел на кровати, не глядя на нее, словно находясь где-то далеко отсюда, но когда его взгляд медленно переместился на нее, вошедшую в дверной проем, Рей не узнала этих глаз. В них стояло отчаяние, раскаяние, будто он убил человека. Айзава, не отрывая глаз от синей бездны, способной утянуть на дно, закрыла дверь, попутно заметив, что матери в коридоре больше нет. Видимо Годжо успел переложить ее в кровать, обеспечив всем необходимым. Он поднялся. - Рей– - Хватит, Сатору,- она и сама не поняла, как быстро перебила,- хватит извиняться и делать вид, что это поможет. - Я хочу решить все действиями, но как я это сделаю, если ты не дашь мне и шанса? - А почему я должна давать его тебе, а?- Рей знала, что эти слова ранят, но не могла остановиться, пока не сорвался Сатору, говоря громче, чем следовало. - Потому что я впервые в жизни, впервые за столько лет понимания и доверия облажался!- слова вырвались из его рта, и он тут де его закрыл, осекшись на последнем слове, будто и не думал, что ещё способен сказать такое. То, что Рей и так знала. - Да, ты всегда был великолепен,- выпалила она, уже не в силах молчать. Хотя с другой стороны, когда, если не сейчас сказать все,- всегда знал, что сказать, когда замолчать, знал какой мой любимый цвет и какой кофе я пью. Ты знал о всех моих проблемах, о мыслях и чувствах, принимал любой и делал ради меня все. И никогда не открывался сам. Я не знаю и не знала, что творится у тебя в голове. Вообще не понимаю, почему я так удивилась, что ты торгуешь дурью, ведь я почти ни черта о тебе не знаю. Я не экстрасенс, Сатору,- она устало выдохнула и села на край кровати, откуда совсем недавно вскочил Годжо, не отводя взгляда от синих глаз напротив, что горели пламенем. - Напомни, когда ты говорила, какой кофе любишь?- слова раздались громче в образовавшейся долгой тишине раздумий, пока Годжо не подал голос, тяжело сев на кровати рядом, уже не глядя на неё,- когда ты говорила про любимый цвет или музыку? Когда ты говорила прямо, какой подарок хотела бы на день рождения или новый год? И Рей задумалась. Над этим правда стоило размышлять, ведь перебирая их разговоры, она не могла вспомнить и единого упоминания. Когда Сатору дарил ей подарки или делал что-то милое и приятное даже без денег, это всегда было то, что она хочет: аккуратные футболки, не дотягивающие до пупка, большие толстовки, причем чаще она сама крала их у него, наполненные откровенным садизмом романы или любимые конфеты и сладости. Рей никогда не говорила прямо, а он всегда будто читал ее. Сейчас, вспомнив, как каждый подарок сопровождался фразами по типу «ты упоминала», «видел, тебе такое понравилось» или «ты говорила об этом в репостах», Айзава сжала ладони в кулаки, стараясь скрыть выступающее волнение. Она замолчала, надеясь, что он поймёт её, и конечно же, как и всегда, он понял и хмыкнул так, словно в нем сквозило то ли нервным смехом, то ли горечью. А может и всем вместе, ей тоже захотелось нервно захохотать от всего, что происходит. - Правильно, Рей,- невесело заключил Годжо. - Я поняла,- подытожила Рей,- мы оба проебались. - Но от этого ты не перестанешь меня ненавидеть,- тише проговорил Сатору, вглядываясь в тёмные ворсинки на ковре. - Блять, да не ненавижу я тебя,- Рей повысила голос, но повернув голову, её раздражение испарилось так же резко, как появилось, они оба так резко устали спорить, что говорили на выдохе,- никогда не смогу возненавидеть. Но, знаешь, раз у нас сегодня вечер откровений, скажу ещё кое-что. - Вперёд,- он махнул рукой, и та обессиленно упала обратно на колено, а Сатору вновь смотрел на неё. - Я всегда думала, что у тебя нет никаких слабостей. Когда мы только начали разговаривать нормально... - Прости, а что для тебя "нормально"? Я так, на будущее, если вдруг– - Заткнись и слушай,- она резко вдохнула и выдохнула, будто это могло помочь,- тогда я... равнялась на тебя. Хотела стать такой же классной и остроумной. Потом, конечно я поняла, что с юмором у тебя все не настолько хорошо, да, неважно. У тебя есть минус, я искала его все это время, потому что просто не могла поверить в твою идеальность. И ты сам о нем знаешь, он мешает тебе жить и не оказываться на грани богатства и смерти в нищете. Вот это. Рей указала на стол, в другой части комнаты, который видела много раз до этого. Туда, где лежали все прелести жизни, в которой не думают, как же заработать больше и прокормить себя, где нет долгов и бесконечного подсчёта денег. Дорогие часы, телефон, наушники и ещё куча вещей, которые он не мог себе позволить и с этой работой, а менее оплачиваемыми и подавно. И Сатору знал, о чем она говорила. Он всегда вёл себя как полный придурок, но только с ней. Он боялся. Боялся косых взглядов и осуждения. Ему хватило их ещё в детстве, когда его мать вытворяла херню пуще прежней. Хватило, когда нося ужасно поношенные вещи, его высмеивали в школе. Никогда не говорил о своих страхах прямо, но это единственный, что Рей смогла понять и выудить в нем самостоятельно. Она видела, как тот молниеносно считывал взгляды других, видела, как идя к ней на встречу, не замечая знакомое лицо, был напряжен, словно струна. Он думал и анализировал каждого, и себя еще больше, а видя Рей, мгновенно становился шалопаем, которого не волнует ничего, кроме нее и шуток. - Я брошу работу. - И? Что это даст? Скажи, что ты хочешь от меня, если не веришь. Я бы приняла это, если бы ты не соврал. - Я брошу ее не из-за тебя. Я давно хотел это сделать, я не мог врать тебе о том, что важно. Я брошу работу, чтобы… блять,- он закрыл лицо руками, устало потирая глаза и переносицу, так же быстро приходя в себя, поднимаясь назад, оказываясь еще ближе,- мне важны эти вещи, Рей. И… да, ты права. Я боюсь их мнения, боюсь, что они подумают. Не могу по-другому. - Раньше мог. Повисла напряженная тишина. Натянутые нервы, понемногу ослабевшие, натянулись вновь, но на этот раз ненадолго. Рей смотрела ему в глаза, пытаясь найти ответ, что так желала получить, но, кажется, ни он ни она не знали, что думают друг о друге в конечном счете. И в этом свете, приглушенно теплом и мрачном Сатору выглядел как нельзя лучше, как нельзя более трагичнее. А может в ее голове слишком много драмы, которую уже давно следовало обрубить на корню. - Либо ты выбросишь все эти шмотки и свой сраный комплекс неполноценности или я уйду. Теперь навсегда,- слова прозвучали даже чересчур обыденно для такого веса, но она просто устала, не было сил кричать у обоих. На таких словах обычно принято драматично вставать и уходить, а зум камеры неумелого оператора этого мыла приближался ближе к разочарованному Годжо, по лицу которого читалась бы каждая частичка горя. Но это не кино, Годжо Сатору не герой мелодрамы, как и она. Но все же на ее руку, спустя несколько долгих и мучительных минут, когда она думала, что ее сердце стучит как полоумное, опустилась чужая. Теплая, даже горячая для температуры в комнате. Наверное, ее рука тоже была чуть влажная, то ли от душа, то ли от Сатору, сидящего так близко и говорящего с таким видом, будто раскаивается в смертном грехе Богу на верховном суде. - Хорошо. - Хорошо,- эхом повторила Рей. И она оказалась права. Этой ночью они решат все и, кажется, они только что это сделали. Но что делать дальше она не знала, лишь продолжала неосознанно сжимать чужую ладонь. И сейчас злость, давно потупившаяся исчезла вовсе. Конечно, изредка она будет появляться, глядя на него, но все же то, что только что произошло, стало лучшим из исходов. Сейчас Годжо жутко хотелось поцеловать. Хотелось до боли в губах и кончиках пальцев, до приятного скручивания в животе. И, конечно, Сатору понял и это. Он всегда читал ее, и всегда следовал ее желаниям, когда они совпадали с его. И в этот раз, как и тогда, у кофейни, губы, порозовевшие и задымленные никотином, смешанным с запахом кофе, манили их обоих. Их губы мягко соприкоснулись. Не так, как раньше, теперь это было извинением. Они раскрылись, углубляя поцелуй настолько, чтобы в этом ещё оставались слова прощений и обещаний. Но будь это тысячи слов, были бы пустышкой. Сейчас Сатору сделал то, что умел лучше всего – заманил к себе. Но Рей пошла сама. Она вновь ему поверила, но теперь, почему-то была уверена, что каждое касание, каждый поцелуй на лице и шее это извинения. Годжо что-то шептал ей на ухо, но она не слышала. Рей думала, о том, что произошло всего за несколько дней, о том, что случится завтра, когда напряжение спадёт и дело дойдёт не до слов, а действий. Сейчас движения были уверенными, но мягкими, прямо как и его слова. Сатору всегда боялся ранить её, причинить любую боль и, сделав это единожды, почти упал перед ней на колени. Просил прощения, умолял, звал за собой, обещал. Рей могла уйти, могла отказаться и знала, что он не пойдёт за ней. Прямо сейчас она даёт ему второй и последний шанс. Как и себе. Она отдала ему контроль. Сами того не замечая, оба повалились на подушки, лежащие на другой стороне кровати и над Рей вырос силуэт, тот самый, который часто всплывал во снах, что она отрицала. Годжо смотрел в её глаза слишком долго и пронзительно, чтобы не заметить вопрос, горящий в небесных алмазах напротив, и она сделала то, что так давно прокручивала в голове. - Да. Это «да» означало не только согласие на касания и поцелуи. Это было разрешением прикоснуться к ее душе вновь, попытаться залечить рану, оставленную им же, провести рукой и оставить еле заметное свечение исцеления. Это «да» означало доверие, что так легко сломать и повредить, но Сатору способен собрать его заново. Этот человек способен сделать с ней что угодно, но не пользовался этим ни разу до этого момента. Рей не закончила говорить, не отложила в долгий ящик. Может, только до утра. Возможно, она и правда не умеет сдерживаться, не умеет контролировать ни эмоции, ни слова, что вылетают изо рта, ни глаза, говорящие гораздо больше даже такого человека, как она. Возможно, Рей и совершает ошибку, может завтра Годжо не сделает ничего, но толи приглушенный свет, толи напряжение в жарком воздухе, толи горячие касания языков действовали на нее как наркотик, но она верила, что это было единственный раз. Или это было написано в глазах Сатору. Эти голубые глаза... подобны морскому бризу, шуму океана и волнам, способным за мгновение переменить настроение со штиля на ураган и шторм. Подобный шторм и бушевал в душе их обоих и, наверное, это самое большое сходство. Но самым главным оставалось то, как два океана встретятся друг с другом, как врежутся и сплетутся воедино, как залечат души и омоют берега, доводя до идеальной гладкости. Все это время, с момента как Рей переступила порог этой квартиры, она чувствовала злость, но в груди в тиски снималось желание обнять его. Парадокс, сбой системы, ведь она всегда приходила к Годжо, чтобы обнять и получить ту дозу облегчения и поддержки. И когда причиной тревоги внутри стал именно он, внутри все переворачивалось. Ей хотелось подойти, обнять, зарыться носом в белоснежные мягкие волосы, взять за руку, чтобы он как обычно сжал её, а второй невесомо поглаживал спину и волосы. Но ей пришлось злиться, делать вид, что ненавидит, хотя оба уже давно поняли, что это не так. А сейчас она могла наконец отбросить злобу. Отложить на завтра все то, что не выговорить, хотя, прокручивая в голове эмоции и чувства до неё дошло, что все, что было на душе, она сказала, ей больше нечего добавить. Значит, завтра будет другим. Не напряжённым, не тревожным, давящим на спину весом и сжимая легкие, обделяя воздухом, а спокойным. Лишенным страсти или ссор. То, что всегда оставалось неизменным в их отношениях и дружбе. То, что они смогли пронести сквозь друзей и любящих людей, сквозь ссору и непонимание. Конечно, сейчас все внутри взрывалось, клокотало, но теперь не от злости. От жара, бушующего в маленьком и тесном пространстве между ними двумя и только. Она была так близко к Сатору, что слышала биение его сердца, такого же учащенного и неспокойного, и была уверена, что он слышит её тоже. Чужие губы раскрывались на ее шее и топили протяжный стон, ласкали и управляли, играя, словно с податливой игрушкой. Сатору дал ей выбор, и она отдала ему контроль, ни капли не жалея. И он опускался ниже, туда, где не так давно сгорая со стыда орудовала рука Рей, где она всегда мечтала его увидеть. Улыбающегося и подшучивающего, веселого и горячего одновременно, сексуального и такого правильного с ней. В ответ на долгий взгляд, вопрошающий согласия, Рей вымучено кивнула, давая тому делать с ней то, чего он желал. И он желал принести удовольствие ей. И почему-то, от этой мысли она заулыбалась и прикрыла глаза, пока белоснежные волосы зарылись во внутренней стороне бедер. Она давно была без одежды, Годжо мучил ее поцелуями и до ужаса провокационными мягкими засосами так долго и протяжно, что та в нетерпении ерзала на простынях, цепляясь пальцами в сильные плечи и волосы, чуть оттягивая на себя, чтобы украсть очередной смазанный поцелуй. Рей резко выдохнула, когда горячее дыхание коснулось бедра и опалило кожу. Следом, почти сразу, зубы чуть оттянули гладкую кожу и заставили вжаться в матрас и стиснуть зубы, чтобы не думать, как он сейчас хорошо выглядит и ощущается. Язык Годжо мягко, словно спрашивая, коснулся клитора, а затем провел им полностью, охватывая губами длину и вызывая табун мурашек, смешанный с хриплым вдохом. Воздуха критически не хватало, особенно когда его руки находились одновременно везде, как и губы. На шее, груди, обхватывая, сминая и посасывая чувствительные соски, на животе, оставляя влажную дорожку, по корой тут же проходился сбитый влажный воздух темной комнаты, на бедрах и между ними, там больше всего. Рей не могла нормально дышать, нормально функционировать и думать о чем-то кроме Годжо между своих ног, подрагивающих от наслаждения. Было одновременно так тяжело и легко, что она не знала, куда себя деть и что делать. Рука Сатору успокаивающе погладила по бедру, и на нее взметнулся лукавый и пронизывающий голубой взгляд, от положения которого сбивалось дыхание. Но это Сатору. Он знал, как успокоить, у него это получалось даже тем способом, который она ненавидела, поэтому, вероятно, дело все же в нем. Очередной толчок чужой головы, вновь язык, очерчивающий ее имя внутри и снаружи, и рваные выдохи из ее уст, срывающиеся гораздо чаще. Еще еще и еще. Она плавилась под этим телом, плавилась от его слов, действий и самого факта его существования. Тело Рей резко взметнулось выше, выгибаясь в спине, пока Сатору, все еще глядя в глаза, что машинально закрылись, проводил ее по волне оргазма, сцеловывая слезы, скопившееся в уголках глаз. Она и не заметила, как он оказался так близко. - Ты безумно красиво плачешь, Айзава. Рей не ответила. Она не знала, что можно говорить сейчас. Разговоры подождут до утра. Сейчас у них обоих есть то, чего они хотели так давно. Понимание, доверие, поцелуи. Завтра утром ее разбудит трель будильника, что она позабыла выключить, она заворочается в знакомых объятиях, пропитанных их общим запахом, уткнется носом в крепкую шею и обхватит чужое туловище ногами крепче, не желая отпускать. Завтра она увидит заспанного, растрепанного и такого родного и любимого Сатору, завтра он подарит ей утренний поцелуй и спросит, что же им делать дальше. Завтра Рей задумается, всего на секунду, чтобы выдать более пафосный ответ, ведь все же, они в драме, из которой не убежать, ведь они главные герои. И она найдется с ответом. «Жить, Сатору»