Глава 5. Часть II

      — Не высовывайся, не заговаривай без необходимости, — голос Гермионы подрагивал, и только Годрик знал наверняка, от чего конкретно. — И не привлекай к себе лишнего внимания. Вообще никакого внимания.              Снующий ветер не думал затихать, оставляя ледяные борозды под одеждой. Но тело, давно привыкшее к холоду, потряхивало совсем от другого.              — Грейнджер, — устало выдохнул Малфой фамилию ведьмы. В сотый раз за день, кажется. — Я понимаю, что за долгие годы общения с недалёкими у тебя выработались особые привычки, — он неспешно плёлся позади неё, соблюдая точно выверенное расстояние, — но я в состоянии понять с первого раза.              — Я серьёзно, — не унималась Гермиона, перешагивая через неухоженный газон. — Если они раскусят нас…              Ведьма резко остановилась, ощутив, как её плечо тянут, словно зацепили за крючок, разворачивая к себе. Хватка оказалась слабой, резонируя с тем, что Малфой демонстрировал ранее. Но всегда с налётом неожиданности, крадущим секунды, чтобы вовремя отстраниться.              — Они всего лишь маглы, Грейнджер, — Малфой поспешил ретироваться первым, опустив ладонь.              Гермиона стояла вполоборота от блондина, шокировано застыв на месте. Перебегала глазами от мужского лица к собственному плечу, где связались все её органы чувств в один большой узел. Ведьма осязала, как ластилась к мужским ладоням, к их мимолётному контакту магия, воркуя вибрацией под тканью женского свитера. Мерлин.              — С чего бы им думать, будто бы мы волшебники, пришедшие по их души? — он рукоплескал над девушкой в такт каждой фразе, подобно наточенному топору перед трясшимся ягнёнком.              Малфой говорил с такой обнадеживающей легкостью, пытаясь убедить Гермиону в своих словах. И на секунду ей показалось, будто бы у него и вправду получилось заставить её поверить в то, что переживать совсем не о чем.              — Поверь, им будет о чём задуматься. И явно не о чистокровном, который только вчера узнал, что такое автомобиль, — хмыкнул он, впервые поддев себя, а не кого-то другого.              Кольца на другой руке заливисто звенели, пока Драко наспех выкуривал свою ягодную дрянь. Выдыхаемый аромат окутывал девушку дымкой, впитываясь в каждый локон волос, в каждый сантиметр ткани.              Грейнджер дышала концентратом от безысходности, умудряясь подумать, на что был похож запах. Черничный пирог — вот чем всегда пах Малфой. Несвойственной ему сладостью. Противоестественной патокой, которую так и тянуло слизать с губ.              От привычно-хладнокровного равнодушия в Малфое ничего не осталось. Возможно, неброские капли извечной претензии, проливавшиеся по лицу высокомерием. Но этого было недостаточно, чтобы оттенить взыгравшую в нём участливость и попытку понять, почему Гермиона вела себя так… загнанно.              Отражение Малфоя в женских радужках и служило тем самым ответом.              И Грейнджер могла бы поклясться, что подобное различие в его поведении совсем не смущало. Но поблизости не было Камня Юпитера, который стал бы оплотом её уверенности.              Она не понимала, какой цели придерживался Малфой. Пытался ли втереться в доверие или и вправду смог хоть немного вычистить из себя накипевшую чернь.              Однако Гермиона испытывала отдаленную благодарность. За его попытку отвлечь её от мыслей, жужжавших на подкорке. За то, что выводил её из равновесия очередным непостоянством, подстраивая своё настроение под ситуацию.              Грейнджер зарекалась не разбирать личность Малфоя по косточкам, надеясь хоть немного понять его. Не забираться под его черепную коробку, тасуя его мысли, вычленяя нужные.              Но сейчас, когда к ней подкрадывалось волнение, путами обвязывающее каждую клеточку, Гермиона даже радовалась тому, что Драко был рядом. Тому, что она могла переключиться на него. По собственному желанию. Впервые.              Чтобы не сойти с ума окончательно.              — Наверное, ты прав, — хмыкнула Гермиона, захлебываясь сухим воздухом.              — Я же говорил, — довольно произнёс Малфой, но удержался от усмешки, — схватываешь на лету.              Эти края ливень обходил стороной, готовя людей к куда более жестокой каре. Будто бы зная наперед, что им предстоит умываться собственными слезами.              Она с болью прикусила уголок нижней губы, отгоняя от себя мысль, насколько жалкой выглядела в собственных глазах. Паниковала, как новобранец перед первой серьёзной миссией. Не могла справиться с охватившим конечности тремором, заметным даже заклятому врагу, в момент облачившемуся в единственного, кто мог переубедить её внутренних демонов не ластиться к душевным слабостям ведьмы.              Гермиона достойно справлялась с наваждением весь путь. Глушила в себе переживания сигаретами, забиравшими с собой частичку слабости вместе с вьющимся дымом. Отвлекалась на музыку, от которой Малфой едва не сошёл с ума. Позволяла ему зарываться с головой туда, куда даже Грейнджер соваться не хотела.              И всё это она сделала только для того, чтобы не чувствовать потерю контроля над ситуацией. Искренний страх, что что-то пойдёт не так. Так глупо — задумываться о последствиях, когда так долго паришь в свободном падении.              Ей бы привыкнуть к тому, что в любой момент пропасть встретит её костедробящими объятиями.              И она почти привыкла.              Но сегодняшний день стал первооткрывателем затаившихся переживаний. Дебютом, когда ситуация приближали девушку к неизбежному, а глотку обхватывала колючая проволока.              Несмотря на очередную договорённость с Малфоем, она не верила ему. Постоянно искала подвох в его словах, действиях. В любых проявлениях его истинной натуры. Сейчас он пытался сгладить их шероховатый союз, но в любой момент, когда ему наскучит притворяться хорошим парнем, Драко мог вернуться к своей привычной ипостаси и перевернуть все вверх дном.              Грейнджер хотела проучить его. Заставить Малфоя переосмыслить своё отношение к расследованию. Но она не ожидала, что он так быстро проникнется и захочет следовать за ней дальше условных встреч и передачи информации. Он захотел стать частью её рутины, а не просто призрачным дополнением.              И это настораживало больше, чем его истерики.              Гермионе хватило настороженности полицейских, впервые услышавших о распоряжении мистера Алека передать дело именно ей. На уловку, сопровождающуюся подписью главы Скотланд-Ярда, они купились. Не лишенные подозрений, они передали ей всю информацию о ближайших родственниках Анны, чтобы ведьма могла наведаться к ним для допроса.              Но что станет с ней, если Малфой решит выдать их? Просто чтобы отомстить ей за излишнее властолюбие. Или ляпнет какую-нибудь глупость по неосторожности.              Она продумала почти каждую вариацию событий. И ни одна из них — почти — не гарантировала успеха.              Возможно, приемные родители Аннабель и не почувствуют подвоха. А если им что-то и покажется странным, то единственное, чего стоило опасаться, — это слухов. Но где слухи — там интерес. А он, как известно, служил мощным магнитом для людей. Всех, без исключения.              Малфой сделал последнюю затяжку, выбросив сигарету на газон. Обошёл Грейнджер, демонстрируя решимость, которую хватило бы на двоих сполна. Нашарив в кармане поддельное удостоверение, Гермиона двинулась за широкоплечим мужчиной.              Ведьма чувствовала себя ведомой, не понимая, в какой момент они успели поменяться ролями.              Она старалась смотреть исключительно вперёд, игнорируя позыв мозга опустить глаза и упиться очередной фантазией.              Грейнджер чувствовала, как щиколотки, не прикрытые ботинками, путаются в длинной траве. Слух воспринимал касания шипением, а кожа покрывалась мурашками, будто вовсе не стебли ударялись о каждый её шаг. А клубок из мелких змей обвивал конечности, формируя чёткий образ фобий.              Тело чуть расслабилось, стоило Гермионе отступить от зарослей. Несколько ступенек, возвышавших уровень фундамента, скрипнули под ботинками, пока ведьма поднималась.              Сам дом выглядел ничем не отличающимся от остальных в спальном районе Гилдфорда. Одноэтажное здание с белым фасадом, а ширмой от любопытных глаз служил белоснежный тюль, прикрывавший длинную веранду.              Малфой встал сбоку от двери, брезгливо озираясь по сторонам. В этот раз его совсем не хотелось одергивать, потому что Гермиона и сама видела, чем пестрило это место.              Истёртыми полами, заваленными сухой листвой. Развевающейся тканью, натянутой на невысокие столбы, которая поистрепалась и перепачкалась со временем. И грудой коробок, напоминавшей забытый хлам.              Здесь не жили. Лишь существовали, оставив всякую надежду.              Постучав несколько раз, Гермиона вперилась взглядом в обшарпанную дверь. Она порывалась в очередной раз напомнить Малфою о том, как себя вести, но решила, что это слишком. Он ведь и вправду понимал с первого раза. Иногда. Когда сам того хотел.              Дверь медленно отворилась, и на пороге показалась понурая женщина. Цвет её лица мало чем отличался от той бледной синевы, что наполнила тело её покойной дочери. Кожа будто бы иссохла, образовывая расщелины между костей, подчеркивая внешнюю исхудалость и внутреннее бессилие. Она придерживала дверь одной рукой, а вторую ладонь прижимала к сердцу, комкая воротничок белой блузки.              — Чем могу помочь? — недоверчиво спросила миссис Хиггинс, хмуря светлые брови.              — Добрый день, я — детектив Грейнджер, — деликатно начала Гермиона, раскрыв перед женщиной удостоверение. Драко выглянул из-за проема, намекая ведьме представить его. — А это мой помощник, мистер Малфой.              Грейнджер вдохнула поглубже. Оставила себе всего секунду в запасе, чтобы поразмыслить о том, с чего начать не самую приятную тему.              — Вы пришли из-за Анны?..              И без того тихий голос миссис Хиггинс утонул в понимающем молчании. Ладонь, державшаяся за ткань, переместилась к губам. Она будто бы пыталась затолкнуть зарождавшуюся истерику обратно, чтобы не напугать молодых людей.              — Боже, — взмолилась женщина, пятясь назад. — Моя милая девочка...              Гермиона быстро подалась вперед, надеясь ухватить Хиггинс прежде, чем она рухнет в обморок. Но она отстранилась от помощи, уносясь вглубь дома. Прежнее безмолвие, укутывающее дом в защитный кокон, разрушилось.              Материнское рыдание, переходящее в истошный крик, подобно треску молний, обрушилось на каждого, кому не повезло услышать, насколько хрупкой может быть надежда.                                          

***

      

      

      

      Гермиона осматривалась, медленно обводя гостиную взглядом. Малфой сидел по правое плечо. Как можно правдоподобнее выполнял роль помощника, сжимая магловскую ручку, одолженную Грейнджер. Страшно представить, что именно он писал в её блокноте, зачарованным заранее, чтобы он не увидел предыдущие записи.              Карие глаза двинулись дальше, выводя полукруг. Под прицел женского внимания попали некоторые детали скромно обставленной комнаты. Книжная полка, забитая протестантскими писаниями. Несколько полок с наградами, посвященными достижениям Аннабель.              Парочка фотографий погибшей, заполнявших пространство её призрачным присутствием. Словно в доказательство, что никто из присутствующих не желал принимать действительность как она есть.              Наконец, женский взор добрался до главы семейства. Джош почти не реагировал на присутствие молодых людей. Он почти не двигался, только взгляд его был прикован к столу, покрытому сетчатой скатертью. Из-за тёмной макушки выглядывал деревянный крест, приколоченный к стене.              Аннабель была точной копией своего отца — те же чёрные, как нефтяной сгусток, волосы. Глубоко посаженные глаза, словно с заточенной внутри чертовщиной. Так богохульно для тех, кто стесывал колени в поклонении Господу.              Сбоку от мистера Хиггинса расположилась его жена — Рене. Плач иссушил её голосовые связки, сделав его хриплым и отстранённым. Она практически не говорила, только раскачивалась вперед-назад, подобно неваляшке, брошенной детьми от скуки.              Джош отличался стойкостью. И по сравнению с миссис Хиггинс, выглядел почти бессердечным для того, кто потерял ребёнка. Рене пускала слёзы, пока Гермиона констатировала смерть их единственной дочери и показывала снимки трупа, бездыханно лежавшего на металлическом столе. Естественно, исключая какие-либо жестокие подробности о магическом ритуале, проведенном над Аннабель.              К удивлению Гермионы, они даже не потребовали тела Анны. Не то чтобы им могли так скоро отдать девушку для захоронения, но игнорирование столь очевидного не могло не вызвать вопросов.              К Хиггинсам было тяжело подступиться, не выдав своего истинного происхождения. Гермиона не имела ни малейшего понятия, о чём конкретно они успели рассказать полиции, когда заявляли о пропаже дочери. Всё, что у неё было, — это краткие записи сержанта, прежде ответственного за расследование.              Записи в тонком рапорте оканчивались какими-то невзрачными подробностями о жизни девушки. Ученица выпускного класса, с восьми лет проживавшая в приёмной семье. Ни разу не привлекалась полицией. Ничего конкретного. Ни упоминаний о каких-либо связях, ни подозрительных ответвлений. А они должны быть, иначе Аннабель осталась бы в живых и не попала бы под жестокую руку убийцы.              Грейнджер пришлось импровизировать на ходу. Озвученная легенда гласила о том, что дело Анны с недавних пор курируется ею и Малфоем. Именно поэтому им пришлось повторно посетить Хиггинсов для допроса.              Так сказать, обновить информацию из первых уст.              — Можете вспомнить, общалась ли ваша дочь с кем-то подозрительным накануне пропажи? — спросила Гермиона, действуя на ощупь. Вот так просто. Они ни о чём не догадаются, продолжал успокаивающий голос Малфоя в голове. — Может, Аннабель вела себя как-то иначе или рассказывала вам о чём-нибудь странном?              — Нет, — покачал головой мистер Хиггинс. Он вёл себя отстранённо. На мгновение задумывался, прежде чем ответить. — У Аннабель всегда был узкий круг общения. С самого детства она никогда не отличалась общительностью.              — Анна тесно общалась с Венди и Эллисон, — дополнила миссис Хиггинс, не унимая ладони от сердца. Гермиона непонимающе посмотрела на женщину, и ей пришлось объяснить. — Девочки, с которыми наша дочь посещала церковь. Аннабель и Эллисон были неразлучны с самого детства, обе были воспитанницами приюта.              — Не упоминай эту дрянь в нашем доме, — процедил Джон, напрягая челюсть.              Желваки на его скулах заходили, а ладонь примкнула к руке жены, с силой сдавив тонкое запястье. Почти до хруста костей, но Рене, казалось, до этого не было никакого дела.              — Не смей сквернословить, пока ходишь под Господом! — повысила голос она, дернув за цепочку.              Теперь Грейнджер понимала, почему женщина не могла отнять руки от грудной клетки. Она постоянно сжимала крестик под одеждой, будто бы религиозный символ мог хоть немного облегчить горечь утраты.              — Простите, — вмешалась ведьма, прочистив горло. — А что не так с Эллисон?              — Проще сказать, что с ней было так, — явно глумился Джош. Рене как-то странно покосилась на него, будто ожидая, когда он вновь забудет, чей взор контролировал каждое его действие. — Эллисон виновата в том, что Аннабель пропала. Я уверен, если бы не она, наша дочь осталась бы целой и невредимой. Живой, — по слогам произнёс он последнее слово, вжав пальцы в глазницы.              Грейнджер покосилась на Малфоя, незаметно намекнув ему, чтобы сейчас он точно записал показания Хиггинсов. Слово в слово.              Закатив глаза, блондин принялся отображать показания каллиграфическим почерком, с поразительной легкостью владея магловским предметом.              — Почему вы считаете, что Эллисон связана с пропажей Анны? — спросила Гермиона, обращаясь к мистеру Хиггинсу.              Джош безмолвно поднялся со своего места и покинул гостиную. Вернулся он со смятым конвертом, швырнув его на стол перед лицом Грейнджер.              Хиггинс не отличался миролюбивостью, и что-то подсказывало Гермионе, что причина его состояния никак не относилась к смерти Анны. Будто бы такое поведение Джоша было перманентным, вне зависимости от обстоятельств.              Его резкие повадки разнились с представлением ведьмы о типичном образе праведного прихожанина. Разве набожные люди не должны быть… терпимее?              — Нам доставили это письмо спустя неделю после пропажи нашей девочки, — глухо проговорила Рене, будто оправдываясь.              — И вы не отнесли его в полицию, — догадалась Гермиона.              Она с трудом пересилила себя, чтобы не повысить голос. Говорила с вынужденной монотонностью, бросив скептичный взгляд на женщину, и та сжалась под пристальным взором аврора.              — Будто бы письмо могло вам чем-нибудь помочь, — твердо стоял на своём Джош. — Вы не особо-то отличались заинтересованностью, когда наша дочь пропала. И вот к чему привела ваша халатность, — разумеется, у него были все основания, чтобы не доверять полиции.              А Грейнджер постепенно теряла доверие к мужчине, зорко глядя на него.       — Вы намеренно скрыли важную улику, мистер Хиггинс, — возразила Гермиона, прищурив глаза.              Возможно, Алек был прав, и в мире маглов дела с правосудием и вправду обстояли не лучше. Иначе Гермиона не могла объяснить, почему Хиггинсы не понимали очевидных вещей.              Ведьма покрутила конверт в руках, исследуя его на наличие странных деталей. Но строчка отправителя была пустой, сохраняя мнимую анонимность. Только адрес приёмных родителей Аннабель — и больше ничего.              Гермиона постаралась приступить к чтению, игнорируя тихие всхлипы напротив. Цепная реакция выводила Рене из равновесия, выжимая из её опухших глаз горсти слёз. Хиггинс вновь схватился за её запястье, рухнув на стул. Давил на те же участки, в которых кровоток ещё не пришёл в норму, разнося бурые подтеки по коже.                     

Мистеру и миссис Хиггинс!

      

      

После своего поступка, наверное, будет неправильно называть вас так, как вы прежде меня учили. Мама и папа — то, что должно остаться в прошлом, как и долгие годы моего пребывания в вашем доме.

      

      

Прошу, не вините меня за принятое мною решение. Всю сознательную жизнь я училась сосуществовать с правилами. Приютскими, церковными и семейными. И, наверное, пришло время, когда я должна избавиться от сдерживавших меня норм, чтобы двигаться дальше.

      

      

Только так я смогу понять, кем являюсь. Узреть свою истинную сущность. Понять, есть ли мне место в этом мире.

      

      

Я знаю, что моё решение не будет вами одобрено, но не пытайтесь найти меня или связаться со мной. Это бесполезно.

      

      

      

Аннабель.

      

      

      — Я все ещё не вижу связи, — честно призналась Гермиона, отвлекаясь от букв, хаотично раскиданных по бумаге. Письмо будто бы писалось наспех, а дрожавшая рука боялась не успеть донести главную мысль.              Грейнджер передала конверт Малфою по привычке, на секунду забыв, что рядом с ней не Люк, а тот, кто ещё вчера бежал от всего, что было связано с маглами.              — Анна и Эллисон пропали в один день, — Рене промокнула лицо салфеткой, стирая горючие следы с изможденного лица.              Грейнджер отвела взгляд в сторону, надеясь, что убитые горем родители не заметят расползавшееся замешательство на её лице. Сердце в груди застучало сильнее, заполняя пробелы в её подготовленности.              О судьбе Эллисон ничего не было известно. Потому что её след попросту отсутствовал на магической стороне.              Могли ли девушки быть связаны не только многолетней дружбой, но и предначертанной смертью?              — Вам что-то известно о нынешнем местонахождении Эллисон? — спросила Гермиона, надеясь, что миссис Хиггинс продолжит оставаться такой же сговорчивой. — Она выходила с кем-нибудь на связь?              — Нет. Наверное, нет. Мы не знаем, — путалась Рене, продолжая оттирать лицо от горючих слёз. — Но вам может помочь настоятельница приюта, мисс Макнейл.              Гермиона сцепила руки в замок, спрятав их под стол. Досада от потраченного впустую времени охватывала ведьму, пока она старательно прятала эмоции за привычно-нервными движениями. Заламывала костяшки, думая о том, что единственное полезное, что удалось найти, — это письмо. Хоть что-то, но этого было недостаточно. Особенно в доме ближайших родственников.              — Я уверен, чертовка заставила Аннабель сбежать вместе с ней, — сурово продолжил гнуть свою линию Джош, хмуря морщинистый лоб. — Она вечно ввязывала нашу дочь в свои темные дела.              — Перестань, умоляю, в тебе говорит гнев, — голос миссис Хиггинс ломился от очередного потока слёз, и даже хватка, продавливающая кость у запястья, не помогала женщине прийти в себя. — Эллисон такой же ребёнок, какой была и Анна. Невинной и чистой душой.              — Перестань быть слепой, Рене. Хотя бы сейчас не оправдывай её! — не удержавшись, выпалил Джош. Он ударил по столу, из-за чего пустая хрустальная ваза слегка съехала вбок. — Я столько раз пытался раскрыть тебе глаза, но тебе было удобно ничего не замечать.              Семейные распри начинали докучать. Гермиона сверилась с часами, понимая, что они зря теряли время. Пока Рене и Джош метали в друг друга двусмысленные речи, пытаясь доказать что-то, что пока не вписывалось в целостную картину, Грейнджер ставила себе мысленную пометку поразмышлять об этом позже.              Как и о том, что никудышные родители, какими они всяческими старались не выглядеть в глазах лже-полицейских, скрывали важные для следствия вещи.              Чем было так важно письмо конкретно для них, раз они не захотели с ним делиться? Отдай они послание Анны раньше и девушку, возможно, ещё можно было спасти.              Но…              Об обратной стороне их решения думать не хотелось. Для Гермионы это было слишком колким и болезненным, чтобы поверить в то, что родители не так уж сильно и волновались о судьбе своего ребёнка.              — Нам необходимо осмотреть комнату Аннабель, — заявила Грейнджер, чуть склонив голову к Малфою.              За весь допрос он ни разу не напомнил о себе.              Послушный.              Гермиона им почти гордилась.              Парень не отрывал взгляда от развернувшегося скандала, метал взор от Рене к Джошу, презрительно кривя ртом. Ведьма вновь негласно согласилась с его впечатлением об этой крайне странной семейке.              Хиггинсы вызывали в ней противоречивые чувства. Их пресловутое горе отдавало гнилостью. Под обёрткой сплочённой семьи, почитавшей Бога и ближнего своего, скрывалась червивая дыра. Лицемерие, да и только.              — Я провожу вас, — тон Рене резко сменился мягкостью, стоило ей взглянуть на аврора и её недо-помощника. — Комната на втором этаже, прошу.              Мистер Хиггинс не сдвинулся с места, пока его жена смиренно поднялась со стула и направилась к ветхой лестнице. Грейнджер не терпелось поскорее покинуть его общество, и Малфой, судя по его настороженному виду, разделял её желание.              Как мало им было нужно, чтобы, наконец, понять друг друга.              Следуя за Рене, Гермиона попутно осматривала убранство дома; то, что не зацепилось её взгляду ранее. Интерьер был аскетичен. Ничего лишнего, кроме слегка зашарпанной мебели, явно оскорблявшей утонченный вкус Драко.              Темные половицы, скрипевшие под ногами, контрастировали со светло-бежевыми стенами и тюлем, развивающимся у приоткрытых створок. Сентябрьский студеный воздух совсем не смущал этих людей. Вряд ли низкая температура сможет посоревноваться с той глыбой, что качала кровь и по ошибке затесалась внутри их правоверных оболочек.              Миссис Хиггинс проводила их в мансарду, прежде отведенную для Аннабель. Небольшая комната наполнялась туманным свечением, проникавшим из небольшого окна под покатой крышей.              — Нам придётся забрать личные вещи Анны, — предупредила Гермиона, но Рене не смела препятствовать. Опущенная голова красноречиво выражала её стыд за недосказанность о письме.              — Всё, что вам угодно, — медленно проговорила женщина.              Её заторможенная речь и трясущиеся уста намекали, насколько дискомфортно ей было оставаться в этих скромных стенах. Будто бы атмосфера игралась с сознанием, ломая реальность. Давая ещё одну надежду, что Анна ещё может вернуться.              — Лишь бы это помогло найти зверьё, отнявшее жизнь моей дочери.              Гермиона резко притормозила, оставив ладонь повиснуть в воздухе, так и не дотронувшись до рамки с фотографией, на которой были изображены три девушки.              Зверьё.              Это просто совпадение. Подобная формулировка не кишела чем-то особенным, учитывая, что человек, скрывающийся под личиной хищника, сотворил с их дочерью.              Ведьма вдохнула поглубже, но затхлый воздух застрял в глотке. В миг обратился в сотню наточенных лезвий, царапавших кожу изнутри.              Попробовала снова, но вместо вдоха очередной ломанный хрип, вынимавший из грудной клетки чувство дежавю.              Я знаю, что имя ему — зверь.              — Мерзкие фрики, — раздалось позади ведьмы.              Обернувшись, она непонимающе взглянула на Малфоя, готовясь посмотреть на Рене, но женщина уже покинула комнату. Сколько Грейнджер простояла в несменной позе, не слыша и не видя ничего, кроме жутких рисунков Саманты и её почти предсмертных записок?              — Что, не будешь осуждать меня и защищать своих драгоценных маглов? — продолжал Драко, бесцельно нарезая круги по комнате.              Его шаги были широкими и громкими, он обходил мансарду в четыре подхода, а после начинал заново, лишь бы скоротать время. Кожаный блокнот, отданный ему на время, все ещё покоился в его руках.              Удивительно, с каким трепетом он хранил имущество Грейнджер и даже не пытался залезть в него и вычитать что-то, что могло бы её скомпрометировать. Но переживать было не о чем, магия Гермионы всегда была слишком сильной, чтобы трястись из-за чужих, нечестных помыслов.              — Ну же, Грейнджер, — подначивал блондин, очевидно заскучав по её реакциям. — Не слышу нотаций.              — Хиггинсы не самые однозначные люди, — наконец, высказалась Грейнджер, все ещё чувствуя, как оцепенение держит за горло. — Но точно не монстры, заслуживающие ненависти.              Гермиона вернулась к изучению фотографии, чувствуя острую потребность отвлечься.              Изображение было похоже на то, что ей показывал Алек. Но на этом снимке Аннабель была окружена подругами — Эллисон и Венди. Несложно было догадаться, кто из них кто. Та, что пониже — рыжеволосая, — стояла в стороне, почти не улыбаясь. Венди. А вот блондинка практически не отлипала от Анны, обнимая её так крепко, что ни у кого бы не возникло сомнений, что за их спинами был не первый год дружбы.              Но почему Эллисон так не угодила Джошу? Что такого скрывали их рты, плескаясь подтекстами без конкретики, раз ни он, ни Рене не посмели рассказать всю правду?              — Плевать они хотели на девчонку, — прокомментировал Малфой, неожиданно оказавшись непозволительно близко.              — С как их пор ты стал так тонко разбираться в людях? — иронично вторила Грейнджер, ощутив рядом с собой ягодную свежесть, исходившую от мужского тела.              Они почти соприкасались плечами, если бы рост Гермионы позволял достигнуть высоты Драко. Он возвышался над ведьмой, рассматривая фотографию. Безэмоционально, как и всегда.              И, если бы он продолжал молчать, Гермиона бы точно поверила в то, что ему нет до судьбы Анны никакого дела.              Но, видимо, драматичная сцена сумела разбудить в нём что-то давно отмершее. Что-то, что смогло наполнить глазницы бурлившей чернотой, вытеснявшей привычную металлическую серость из радужек.              Малфой впервые за долгое время не выглядел апатичным или, напротив, чересчур пышущим энергией. Гадкой и издевательской.              Его нутро примкнуло к середине — не золотой, нет. Этот цвет он вечно отторгал, примеряя на себя оттенки ночи. Непроглядные, как самый темный час. Но даже в этом калейдоскопе тьмы Грейнджер смогла разглядеть его разочарование.              Не просто в маглах. А в людях, будто бы намеренно оставивших своего ребенка на расправу фатуму.              — Не нужно быть специалистом, чтобы это заметить, — серьёзно продолжил Малфой. — Будь я родителем, то перевернул бы чертов мир, чтобы найти своего ребенка, а они? — он дал Грейнджер секунду для ответа, но пораженная ведьма не воспользовалась шансом, погружаясь в его серьезный тон. — Скрыли гребаное письмо, чтобы потешить свое жертвенное эго.              — У нас нет никаких доказательств, что они сделали это намеренно.              Гермиона нарочно ввязалась в спор, чтобы вытравить из Драко побольше эмоций. Она хотела удостовериться, что тогда, в министерской камере, она сделала правильный выбор.              — Письмо они получили позже поданного заявления, — продолжила ведьма. Отложив фотографию девушек в сторону, Гермиона повернулась к Драко и, наконец, смогла полностью изучить, как твердеет каждый мускул на его лице в очевидном несогласии. В долгожданном и таком нужном. — Мало ли, что могло твориться в их головах. В состоянии аффекта, в котором они, очевидно, пребывают, может случиться всякое.              — Как долго девчонка числилась пропавшей? — спросил Малфой, не прерывая зрительного контакта с Гермионой.              — Два месяца.              — Два месяца, — повторил блондин, и грубо вдавил блокнот в солнечное сплетение ведьмы. Грейнджер ухватилась за корешок, не совсем понимая посыла. — В какой-то степени они тоже виноваты в том, что Аннабель нашли мертвой.              С этими словами Малфой скрылся за дверью, попутно вытаскивая из пачки сигарету и пряча ту за ухом.              Гермиона прислонилась бёдрами к столу, ощущая себя, подобно дереву. Эмоционально распотрошенной, вывернутой наизнанку и забитой ворохом парадокса.              Противилась эху, низко и хрипло овладевающий женским разумом. Прокручивала одни и те же предложения, с которыми она осталась наедине. Гермиона подступалась к заветному выводу, как к нечто сакральному. К тому, что могло сточить краеугольный камень их отношений.              Малфой не являлся ей другом. Даже близко нет.              Но Драко более и не воспринимался врагом, пышущим эгоизмом и тщеславием. Всё его притворное равнодушие унеслось вслед за ним, оставив сомнительное послевкусие от очередного спора.              И лёд, на котором они так старались удержаться, треснул, дав новое направление их вынужденной связи.              Малфой оказался единственным, с кем Гермиона впервые за долгое время согласилась. И она совсем не чувствовала должной безопасности от участи остаться с ним на одной стороне.              Это волновало.              Сильнее, чем жуткие легенды о звере.                                   

***

      

      

      

      

      Глаза медленно закрывались, проигрывая подступающему сну. Малфой отчаянно гнал от себя ручища Морфея, но мудила был упрямее. Обвивал мужское тело сладостной негой, выцарапывая на обнаженном торсе и бицепсах внушительную усталость.              Драко боролся изо всех сил, отвлекая полусонное сознание очередным абзацем. Вчитывался в него рьяно, одновременно вливая в себя очередной глоток кофе. Тинки сварила, кажется, уже пятую чашку, но вкус обжаренных зерен и сливок не возобновлял утраченную энергию.              Малфой всерьёз задумывался о том, чтобы спуститься в погреб и выудить несколько бутылок из семейной коллекции. Самостоятельно бы Драко ни за что не отправился в это полчище самых жутких воспоминаний, а эльфийка ясно дала понять ещё вчера, что не станет спаивать господина.              Но идея так и осталась гнить где-то на подкорке, когда Малфой вспоминал похмельное утро. С загубленным магическим ядром справляться с алкогольным отравлением было тяжело. Ещё одно проявление беспомощности.              Поэтому Драко приходилось бороться со скукой не самым приятным способом.              Честно признаться, та хрень, что с собою притащила Грейнджер, была далека от увлекательного чтива. Набором одержимых россказней влюбленной соплячки, потерявшей голову из-за мимолетной встречи с незнакомцем.              Мистер X?              Блядь, как же убого это звучало. Всё, что Саманта рассказывала о нём, отдавало бульварщиной и дешевизной, которая могла вдохновить разве что… ну, может, младшенькую Гринграсс.              Астория всегда была падка на подобную ересь, обсуждая глупые романы за обеденным столом в Большом зале. Возможно, эти сказки пришлись бы ей по душе, и они бы посмеялись вместе.              Если бы стерва не была падка на деньги и статус, а Малфой все ещё оставался при своей былой власти.              Когда Малфоев — тех, что остались от горстки семьи — сослали во Францию, Гринграссы вошли в число первых, кто прилюдно заявили, что не желают иметь ничего общего с предателями и мятежниками.              Как удобно.              В суде они громче всех кричали о том, что служили Волдеморту вынужденно, переживая исключительно о сохранности своей жизни. Но за дверьми Визенгамота гарпии, кичившиеся чистотой крови, презрительно кривились при виде тех, кто искренне раскаивался за содеянное.              Ладно, не совсем искренне. Но не то что бы Драко желал вернуться во времена, когда Тёмный Лорд пытал своих жертв и скидывал их тела в тот самый погреб.              Малфой буквально чувствовал, как содержимое бутылок перемешивалось с гиблым привкусом, полоща язык не только жгучим алкоголем, но и воспоминаниями о тех, кто истошно молил о пощаде в пустоту.              Прошлое осталось в прошлом. Безносый ублюдок давно почил и теперь передает привет Люциусу, своему преданному слуге, в Аду. А Драко остался здесь, проживая не самую худшую жизнь.              Может, таковой она и была до недавних событий.              Однако последние недели всё, что ощущал Драко, было похоже на изломанное чувство ностальгии, когда скучаешь по прошлому, которого и вовсе не было. Мозг развлекался, подменивая истинные воспоминания на те проблески, что казались лучше, насыщеннее.              Будь у Драко маховик времени, поменял бы он что-нибудь? Вернулся бы, допустим, на седьмой курс, живя бок о бок с Пожирателями под крышей Хогвартса?              Нахуй это дерьмо. Ни за что.              Его внутренне корежило от мысли, что сосуществование с Грейнджер и их приключения не приносили столько же страданий, сколько он испытывал, находясь под крылом деспотичного папаши и ублюдка, грезившего о геноциде.              Ведьму было проще терпеть. С ней можно было даже спорить, не боясь, что она доберется до Нарциссы и взорвёт материнское тело одним взмахом палочки.              Конечно, и у Грейнджер были когти, и она неплохо ими распоряжалась, норовя вспороть глотку Драко. Но всё это безобидное по сути. Садистские игрища, к которым у ведьмы была слабость.              И, как выяснилось, Драко тоже не испытывал к её угрозам ничего, что было бы синонимично слову ужас.              Но думать об этом он, конечно же, не станет.              Ледяной душ не входил в его планы на вечер.              Малфою хватало и полумысли о своем безумии, пока он находился в одной из гостиных. Бордовой. Его любимой, потому что та находилась вдалеке от крыла, в котором когда-то гостил Тёмный Лорд. И, как назло, единственное место, помимо спальни, где Драко мог не прятаться от призраков прошлого, отчётливо сохранило её след.              Дымчато-яблочный аромат, сводивший скулы. Даже кофейная горечь и выкуренные черничные сигареты не могли вычистить пространство от ловушек, расставленных телом ведьмы. Отчётливый женский шлейф сдавливал виски головной болью.              Но в нём было что-то ещё.              Не просто мерзкая фруктовая начинка, заебавшая Драко ещё на шестом курсе и ассоциировавшаяся с невыполненным долгом и риском смерти.              Он вспомнил, как прежде царапался, глотая шипы чёрной розы. Вот что должно было по-настоящему ассоциироваться с западнёй, смертью и увяданием. Драко чувствовал, как под плотью всё выше тянется экзотический цветок, норовя заполонить сухоцветами всё его естество.              Несмотря на тщательную уборку, проводимую Тинки в надежде вычистить пространство от следов разгульности Малфоя, ничто — даже магия — не могло избавить Драко от фантомного присутствия Грейнджер.              Он перелистнул страницу, абстрагировавшись от образа маглорождённой ведьмы, и вернулся к инфантильному повествованию пуффендуйки, о существовании которой он не знал до сегодняшнего дня.              Не задумывался бы об этом и дальше. Если бы не оленьи глаза, просившие Драко о милости разобраться с этим дерьмом, пока их обладательница лезет из кожи вон, чтобы упокоить душу каждой из жертв.              Жертвы. Жертвы. Жертвы.              Будто этот мир не мог существовать без залога в виде чьих-то несчастных голов, свисавших на плахе. Иногда Драко казалось, что без пролитой крови просто не получается оставаться в этом витке реальности. Багровая жидкость являлась чем-то вроде баланса, державшего мир на чашах весов. Гребаное равновесие.              Не питавший надежды увидеть что-то поистине увлекательное внутри безвкусного розового переплета, Драко застыл. Рука, подносившая чашку ко рту, внезапно остановились. Он поменял позу — с полулежачей, расслабленной, — на сидячую, сгорбленную над дневником.              Малфой отставил посудину и дотянулся до свечи. Опустил фитиль ниже, едва не прожигая бумагу, чтобы убедиться.              Ему нихуя не показалось.              Безобразное художество, датированное очередным июньским днём, не являлось обыкновенными кляксами, неудачно упавшими с кончика пера. Влюбчивая покойница не только умела драматизировать, но и имела жуткий талант художницы.              Драко всегда гордился своим бесстрастием, считая эту черту одну из выигрышных в себе. Уровень его был выведен в нём до максимума, становясь чем-то вроде дара. Так Малфою было просто жить. Так его научили ближайшие родственники, из-за которых его эмпатичность была повреждена едва ли не с самого рождения. И он с радостью распрощался с этим неуместным дефектом.              Но что-то в нём необратимо менялось. Начиная с посещения Хиггинсов и рассказа об их пропавшей дочери. И заканчивая здесь — во тьме, лишавшей Мэнор последних красок. Чужие травмы и беды необратимо засасывали в воронку, отделяя нутро Драко от привычного эгоизма.              Он пытался вчитаться в ересь, сумбурно раскиданную по страницам. Но шум за чуть приоткрытой дверью отвлекал его. Он винил в этих шорохах Тинки, постоянно ошивавшейся где-то поблизости, чтобы оказаться полезной.              Будто купирование магии приравнивалось к лишению конечностей. Ну, почти.              — Тинки? — позвал Драко, аккуратно отводя свечу в сторону, чтобы не закапать улику восковыми разводами.              Но никто не отвечал.              — Эй? — он повысил голос, но не придавал ему грозности. Скорее, слышался потерянным. — Тинки, хватит прятаться.              Эльфийка не показывалась. Только дверная створка чуть задрожала, издав ноющий звук.              — Зайди, если тебе опять от меня что-то понадобилось.              Ответом послужил громогласный гул, проникший из ниоткуда. Малфой хоть и жить не мог без ледяной брони внутри себя, но холод извне ему претил. Он ценил тепло, и потому вечно следил за тем, чтобы каждое окно — особенно в преддверии ночи — было наглухо закрыто.              Он медленно поднялся, откладывая дневник на атласные подушки. Канделябр, зажатый в его пальцах, монотонно позвякивал. Кольца соприкасались с серебром, звуча подобно реквиему по исчезающему спокойствию.              — Что за ебаные игры, — проворчал блондин и направился к двери, чтобы захлопнуть её.              Несколько размашистых шагов, и он оказался у входа в гостиную. Внезапно свеча в его руках погасла, и не растопившийся воск покрылся инеем, почти что наледью. Полуобнаженное тело Малфоя сковала дрожь, будто бы он находился не в отапливаемом поместье, а посреди улицы.              Он по инерции поднял руку, чтобы призвать к себе палочку для наложения Согревающих чар, но быстро пришёл в себя. Блядские подавляющие зелья.              Намереваясь вернуться к дивану, чтобы нацепить на себя футболку, Малфой шагнул назад, но громкий топот босых ног по мрамору привлек его внимание.              Внутреннее чутье подсказывало Драко, что точно не эльфийка игралась с ним. Поступь Тинки была легкой, почти незаметной, как и у всех домовиков.              А это… что-то на грани едва различимого и полностью окутывавшего слух одновременно. С ума сводящее явление, будто проникший призрак, выжидавший удобного момента, чтобы явиться к хозяину и напугать его.              Сперва Малфой высунул голову, заметив, что коридор пустился во непроглядный мрак. Лунный свет танцевал на стенах и пускался отражением вглубь центрального крыла.              Опустив взгляд ниже, Драко различил на полу влажные следы. Его догадки оказались верны: они и вправду не принадлежали Тинки. Громоздкие лапы, не человеческие вовсе.              Драко не помешало бы запереться в гостиной и молиться, чтобы домовик нашла его раньше, чем та тварь, каким-то неведомым образом проникшая в дом. Он даже на секунду подумал о Грейнджер, которая должна была явиться… когда-нибудь точно должна была. Малфою ещё никогда так сильно не хотелось прокрутить время вперед.              Но он так часто оставался в роли позорного труса, что не мог позволить себе отсиживаться.              Было ли это глупо?              Конечно, ведь у него даже палочки не было, чтобы вступить в равный бой.              Однако его тело все ещё принадлежало ему, несмотря на отсутствие магии. Ему уже когда-то приходилось драться голыми руками, и не раз. Чем бы ни было это существо, Малфой не позволит ему так просто расхаживать в его владениях.              Но, добравшись до центрального крыла, Драко ничего и никого не обнаружил. Он ступал строго вдоль отметин, маравших напольный камень. Двигался тихо, стараясь не спугнуть то, что ещё несколько минут назад с завидной громкостью нарушало покой Малфоя.              Нечто не стремилось показываться из темени. Оно словно растворялось в назревающем ночном часе, где ему испокон веков и было самое место.              В главном холле, как и в прилегавшем к нему коридоре, не горел свет. Факелы, обычно зажигавшиеся Тинки, погасли. И тот же мерзлый ореол кружил над кронштейнами. Поистине мертвецкая атмосфера заполонила Мэнор, превращая это место в то, чем оно по сути и являлось. Гребаным склепом. Хранилищем слёз, страданий и душевных мук. И нескольких сотен сгнивших трупов, которые — Драко искренне надеялся — всё-таки смогли найти и захоронить.              Дикий рокочущий смех раздался прямо у него над макушкой. Задрав голову до хруста в затылке, Малфой всмотрелся в потолок, но там также оказалось пусто. Липкий жуткий налёт облеплял его внутренне, вымещая былое раздражение и недоумение. Этим эмоциям больше места не было.              Он буквально размазывал на языке горечь вырабатываемого кортизола. Яремная вена пульсировала так ощутимо, что могла с лёгкостью прорвать бледную кожу. Его состояние было похоже на лихорадку. И если при нежелательных мыслях о чокнутой ведьме он чувствовал себя наполовину сумасшедшим, то игры разума всецело подтверждали диагноз умалишенного.              Полный пиздец.              Из плотных размышлений его вывел скрип входной двери, отворившейся по мановению незримой силы. Будто бы что-то могущественное тянуло монументальную створку на себя, обходя чары, что были наложены аврорами.              Поддавшись искушению наконец-то выбраться из клетки самостоятельно, Драко минул расстояние, чтобы вдохнуть свежий воздух, наполненный свободой и собственными решениями. Басистое веселье извне больше не настораживало, пока взгляд Малфоя цеплялся за раскрытый перед ним горизонт.              И на холод ему также было плевать. Драко совершил опасливое движение вперёд. Шаг за шагом. Ещё и ещё. Пока босые ноги не оказались исколоты неубранной листвой и выпиравшей из-под земли брусчаткой.              Он осмотрелся по сторонам, внимая привычным видам, которые он сознательно игнорировал всякий раз, когда Грейнджер вела его к куполу. Чтобы не подсесть и не жалеть о собственной участи.              Раздался раскат, но на этот раз причиной был не смех. И не чьё-то эфемерное присутствие поблизости. Сама природа отторгала от себя Малфоя, вышедшего к ней на позднее свидание. Звездное небо, покрытое тучами, разверзлось вдалеке, извергая из себя красные всплески и массу неопознанных существ, смутно напоминавших тех, что Драко видел на страницах, когда-то принадлежавших Пэйн.              Склетообразные чудовища надвигались прямо на Малфоя, размахивая крыльями, больше походившими на лоскуты из свисавшей кожи. Треск их пастей был слышан отчетливо, напоминая возгласы неупокоенных. Прорывались сквозь невидимые границы с такой легкостью, что становилось поистине жутко. Сколько им понадобится времени, чтобы добраться и до самого Драко?              Пораженный видимым, ему едва удалось отвернуться, чтобы не лицезреть за тем, как быстро приближалось начало конца. Взор его остановился на высокой пике, выраставшей из крыши.              Именно туда и ударила молния, служа призывом вершить суд над заблудившимся аристократом.              — Хозяин?..              Во рту жутко пересохло, а мозг едва фокусировался над отдаленно звучавшими словами. Он словно находился на перипетии двух миров. Где один жадно тянулся, заполняя разум кошмарами, а второй прорвался сквозь, будто ослепляющий свет в конце того ужаса, в который он по необъяснимой причине оказался вовлечён.              Резко раскрыв глаза, Малфой судорожно вбирал в себя спасительного кислорода, не пропахшего сажей и ядовитым разложением. Драко не двигался, только глаза бегали по комнате, словно пытались удостовериться в том, что он и вправду вернулся.              — Какого хера? — типичная для него реплика, служившая единственным доказательством, что никто так и не сумел растерзать его.              — Хозяин Драко уснул, — проговорила домовик, аккуратно дотрагиваясь до его лба, и, ойкнув, отступила. Крошечная ладонь ощутимо контрастировала с жаром, исходившим от тела Малфоя. — И хозяин звал Тинки во сне. Хозяину снова нездоровится?              — Всего лишь кошмар, — хмыкнул Драко, разминая шею. Не хотелось вдаваться в подробности, чтобы ещё сильнее не напугать мнительную эльфийку.              — Если господин надеется на хороший сон, — начала Тинки всезнающим голоском, настойчиво вынимая из-под согнутого локтя знакомый дневник, — ему нужно перестать читать эти жуткие рассказы.              Домовик на секунду указала пальчиком на изображенных существ, недовольно поджав рот, а после отложила жуткое чтиво на журнальный стол.              — Тинки принесёт Хозяину успокаивающее зелье.              Драко больше не внимал своей помощнице. Её заботливые роптания потонули в бесовском гуле, заворожившим сознание аристократа. А хрупкое тельце, удалявшееся из гостиной, осталось безо всякого внимания.              Серые глаза безотрывно вели бой с собственным пульсом, проигрывавшим всякий раз, когда бездонный омут расчерченных глазниц смотрел в ответ.              И те будто бы усмехались в ответ потаенным, необъяснимым слабостям, прятавшимся так же умело, как и пламя, что давно сгинуло в сгустке инея на потухшей свече.                                   

***

      

      

      

      День плавно подходил к концу и официально становился худшим за последнее время. Грейнджер чувствовала, как от усталости непроизвольно закрываются глаза, утяжеляя веки, а сознание постоянно плыло от дереализации. Реальность становилась искаженной, будто бы подложенной под аляпистую смальту.              Только вот иных оттенков, кроме приглушенных черного и белого, попросту недоставало в палитре.              Посещение Хиггинсов было пыткой. Терпеть этих людей оказалось тяжело. И Грейнджер, ранее отличавшаяся проницательностью, поняла это лишь тогда, когда шины от арендованного автомобиля оставляли следы на шоссе.              Малфой оказался прав. Как бы ведьма ни противилась этой мысли, но всё-таки судорожно соглашалась с ним.              Она не могла прямо уличить семейство в халатности или доказать, что им было плевать на дочь. Но доводы в пользу того, что Хиггинсы пытались обвинить в пропаже Аннабель кого угодно, но только не свою безучастность, будто бы мелькали прямо перед лицом. Грейнджер могла бы ухватиться за эту данность, если бы не боялась задуматься и о собственной травме.              Личное вынужденно смешивалось с работой, мешая Грейнджер концентрироваться. Думать объективно, следуя разложенным фактам.              Прямо как…              Малфой.              Впервые кто-то смог обойти Гермиону. Впервые кто-то лишённый профессионализма. Кому никогда не давалось так правильно чувствовать человеческую энергетику.              Она была искренне удивлена, когда Драко не проронил ни слова весь обратный путь. Не вёл себя, как напыщенный идиот, а лишь глядел в своё окно, не провоцируя Грейнджер на никому не сдавшийся диалог. Они спасали друг друга молчанием, давая обжиться со всей полученной информацией.              Но Гермиона поставила бы на кон всё, что имела, чтобы доказать, что её шестеренки крутились в сто раз мощнее.              И это сказалось на ней к вечеру, когда ей пришлось вернуться в отдел. Саммерсет не смог прожить без неё и недели, выслав к ней Патронуса. Когтистые лапы ворона приземлились прямо на обеденный стол, прокаркав голосом Уильяма, что он требует с неё отчёта. И личного присутствия.              Подобные приказы никогда не заканчивались ничем хорошим.              Зайдя в кабинет, и по привычке забыв постучать, она не могла сдержать облегченного выдоха. Прокуренное помещение пустовало. За исключением чашки с давно остывшим кофе и целой пачки документов, занимавших всё рабочее место Уильяма.              Пользуясь отсутствием начальника, Гермиона быстро обустроилась по другую сторону стола, выписывая в несменный блокнот сводку последних дней, чтобы быть готовой к любому вопросу.              Она кратко писала о встрече с инспектором Скотланд-Ярда. О не совсем удачном допросе Хиггинсов и уликах, которые удалось забрать и передать Люку для изучения и экспертизы, если та понадобится. И о том, что Гермионе удалось узнать от Рене адрес приюта Святой Елены, в котором когда-то воспитывались Аннабель и Эллисон.              Ни строчки о роли Малфоя во всех ведьминских перемещениях. Для Саммерсета он должен оставаться не более чем информатором. Если тот узнает, что Драко не просто покидает Мэнор с разрешения Грейнджер, но и активно участвует в расследовании, пользуясь доверительностью аврора, её точно отстранят от службы и с позором вырвут значок с её форменной мантии.              Последнее не являлось великой потерей, учитывая, что этот гнусный блевотно-фиолетовый кусок ткани Гермиона никогда не надевала. Потому что брезговала становиться полноправной частью искореженного режима Кингсли. Потому что была выше всего того дерьма, пропагандируемый министром.              Воспоминание о крайне противоречивой личности всегда пагубно влияло на нервную систему ведьмы. Она ощущала, как медленно к ней подкрадывалась злость, разрушая имитацию целостности её психики. Бессонница также негативно прикладывалась к обуреваемым ею чувствам.              Отчаяние. Агрессия. Ненависть.              Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть.              Её было так много, что Гермиона ею почти давилась без возможности выместить гнетущую дрянь на того, кто этого полностью заслуживал.              Пришлось вооружиться волшебной палочкой и призвать к себе с помощью чар помятый блистер из сумки. Таблеток оставалось немного, но парочки вполне хватит, чтобы заглушить приступ. Задыхаясь от многообразия эмоций, Грейнджер поспешила протолкнуть успокоительные по пищеводу горькой слюной.              Ожидая спасительного эффекта, ведьма приложилась лбом к руке, согнутой в локте. Сжимала пальцами переносицу, морщась в попытке не свалиться в треснутую бездну.              Она надеялась не услышать лязга замочной скважины. Не уловить, как приоткрывается шкатулка, чтобы выпустить из заточения обезображенное прошлое.              С каких пор её было так просто вывести из равновесия?              Когда Гермиона перестала бороться, с лёгкостью отдавай свой разум на растерзание?              Когда всё это началось?..              Пытаясь нащупать истину, Грейнджер вспомнила о дневнике Саманты. О том, что лихорадочный мозг воспринял личную вещь жертвы подобием крестража. Будто бы эти странные записи могли как-то повлиять на то, что уже давным-давно разнилось с понятием о нормальности.              Но никакого дневника здесь и в помине не было. Идиотские предрассудки. Только блокнот, принадлежавший ведьме.              Гермиона несколько минут бездвижно разглядывала одну и ту же букву, соединявшую слово. М.              Как символ всего происходящего. Символ того, как постепенно делилась её жизнь, подобно разрывавшемуся листку, где между двух половин зияла несвязная пропасть.              Женская рука непроизвольно потянулась левее, переворачивая страницу на две назад. Чужой почерк, такой непривычный посреди её кривого и спешного, выглядел почти что искусством.              Гермиона мазнула пальцами по чернилам, ощущая невидимые следы от каждого плавного штриха. В своих изложениях он был немногословен, писал исключительно по существу, тем самым удовлетворяя рабочие запросы Грейнджер, о которых ему она, конечно, не распространялась.              — Пунктуальности тебе не занимать.              Огрубевший с годами голос раздался на внушительном — хвала Мерлину — расстоянии, дав Гермионе возможность быстро замести следы. Она медленно, не спуская глаз с Саммерсета, перевернула страницы. С точностью выверенный почерк сменился привычным хозяйским, отгоняя ведьму от лишнего подозрения.              — Охотно же ты рвешься в отдел, — с иронией подметил Уильям, легко улыбнувшись. Максимум, который он мог выжать из своего эмоционального диапазона. — Там, на воле, совсем скучно?              — Не так, как хотелось бы, — подметила Гермиона, слегка кривя душой. Её список достижений не то чтобы отличался чем-то продуктивным. — И я хорошо запомнила, что начальство никогда не терпит опозданий.              Саммерсет кивнул в знак согласия, хотя прекрасно помнил, что даже будучи юной стажёркой, Грейнджер ни разу не опоздала ни на одну рабочую встречу. Врождённая пунктуальность, как и трудоголизм, окружали бывшую гриффиндорку всю сознательную жизнь.              — Надеюсь, ты с хорошими новостями, — произнёс мужчина, усевшись за стол.              — Плохих здесь не терпят.              — Заканчивай со своим максимализмом, — цокнул Уильям, принявшись разбираться с бардаком на столе. Но он чувствовала — даже, когда его глаза блуждали по свежим чернильным следам, — как он полностью контролирует каждый её жест. — И запомни еще одну истину: не ищи врагов там, где их нет. Точно не в моём кабинете.              Даже в конце рабочего дня он оставался собранным и внимательным к деталям, долгие часы службы нисколько не трепали его внешне. И Грейнджер искренне ему завидовала.              — Что удалось узнать? — Саммерсет ловко свернул с неудобной для обоих темы, зыркнув на свою подопечную из-под папки.              — Маглы охотно идут на контакт, — начала издалека Грейнджер, спустившись глазами к своему списку. — Не все, но мне удалось заручиться поддержкой инспектора Скотланд-Ярда.              — Неужели смогла обаять Алека?              Ей определенно не понравился этот тон. Вряд ли Уильям вкладывал в свой вопрос нечто… скабрезное и двусмысленное, но Гермионе резко стало не по себе. Холодный пот обдал спину, из-за чего свитер неприятно прилип к телу, становясь второй кожей.              Засматриваешься на других, куколка?              — Смогла договориться, — почти не размыкая губ выдавила ведьма, поёжившись.              Ей показалось, будто бы она видела в углу кабинета черный сгусток, обрамлявший силуэт. Нет. Нет. Нет. Гермиона крепко обхватила подлокотник стула, сфокусировавшись на материальном предмете.              Внутри её головы не было этого проклятого голоса. И никакая чернь не таилась возле стеллажа.              Поскорее бы подействовали чёртовы таблетки.              — Он помог мне навести некоторые справки о приёмной семье одной из жертв, Аннабель Хиггинс, — продолжила через силу Грейнджер, быстро меняя маску на лице на более-менее адекватную.              — Наша подвешенная-сквиб? — быстро подхватил Саммерсет, узнав фамилию одной из жертв.              Неудивительно, учитывая, с каким упорством под её историю копала Гермиона.              — И что же с семьёй девушки?              Ведьма надеялась, что не выглядела слишком заторможенной. Реакция слегка хромала, а карие радужки то и дело косились в противоположную сторону, словно ища подтверждение беспочвенному страху, зародившемуся неожиданно. Но отчётливо.              Прямо как в старые добрые.              — Хиггинсы не особо болтливы. С некоторыми, хм, — Гермиона постаралась найти более лаконичное слово, чтобы описать маглов, — странностями. Но пока у меня нет подозрений, что они напрямую связаны с пропажей и убийством дочери.              — Учитывая тёмные заклятия, которым подверглись жертвы, маглы обходят список подозреваемых, — согласился Саммерсет, явно довольный логикой Грейнджер. — Что ещё?              Список подходил к концу, и Гермиона всячески надеялась, что эта информация сможет угодить ему. Это было что-то на уровне фантастики, но вера в лучшее не давала умолкнуть.              И для того, чтобы вера не угасла, было достаточно поднять взгляд на мужчину, и заметить, что на его лбу отсутствует глубокая складка. Хотя бы одно положительное замечание в этом сумбурном и отравляющем дне.              — Завтра отправлюсь в приют, в котором воспитывалась Анна. Возможно, настоятельница поделится секретом, кто подбросил девушку в магловский мир, — размышляла Грейнджер, катая ручку по фалангам пальцев. Лишь бы отвлечься от морока, борющегося с целебным свойством принятых лекарств. — И попробую допросить одну из ее подруг, вдруг она окажется сговорчивее родителей Аннабель.              — Неплохо, — резюмировал Саммерсет.              Ох, как ей не хотелось, чтобы Уильям поменял своё мнение, но молчать — гадкая привычка, когда ты являешься лицом закона.              — И ещё…              Саммерсет вобрал побольше воздуха, позволив грудной клетке чуть раздуться. Он достал из ящика пачку сигарет, чтобы перевести дух из-за крайней части рассказа. В нём не было ничего вопиющего, но у Уильяма будто бы имелась острая чуйка на всё пагубное.              Любая догадка, произнесенная в этих стенах, рано или поздно воплотиться в жизнь.              Это лишь вопрос времени.              Проверено не раз. Годами.              — Хиггинсы рассказали мне о том, что вместе с Анной пропала еще одна девушка, Эллисон, — терпкий табак ударил по слизистой, а вуаль дыма спасительно обволокла пространство, вытеснив нагнетающий образ у стены. — Они вместе воспитывались в приюте и были прихожанками местной церкви, — Гермиона могла спокойно продолжать, но томясь в ожидании, когда и сердце перестанет раниться о рёбра.              — Хиггинсы? — мужчина повел челюстью, пропуская мимо ушей всю остальную информацию. Он временил с очередной затяжкой, с сожалением вглядываясь в засохшее пятно на дне чашки. — Почему не полиция доложила тебе об этом?              — Здесь-то и кроется вся странность, потому что у полиции нет никаких свидетельств о пропаже этой девушки, — Гермиона резко впечатала колпачок ручки в стол, перестав мучить свои пальцы. — Джош, отец Анны, почему-то очень уверен, что Эллисон — причина всех бед, — предугадывая вопрос Уильяма, ведьма быстро продолжила. — Я пыталась выведать у них что-то конкретное, но бесполезно. Намеренно или нет, но семейство всем видом показывало, насколько им тяжело обсуждать эту тему.              Грейнджер знала, что могла надавить на них так, чтобы они быстро раскололись, будь она на своей территории. Но от неё требовалось быть осторожной и тактичной. С таким подходом мало кто охотно шёл на диалог.              — Именно поэтому я хочу разузнать всё в приюте и, если повезёт, у подруги Аннабель.              — Я надеюсь, ты выполнишь свою работу как следует, — безапелляционно заявил Саммерсет, вернувшись к поглощению никотиновой дряни.              — Конечно, — смиренно ответила Гермиона. — Я обязательно отправлю отчет, если мне удастся что-то узнать, — девушка купалась в спасительном смоге, наконец, ощутив, как пульс нормализировался. — Впрочем, пока Эллисон скитается вне наших границ, она не является нашей проблемой.              Она знала, что Саммерсет хотел услышать именно это. Меньше жертв — меньше проблем. А это означало, что Кингсли будет спокоен, ведь его лицемерным агитациям о мире ничто не угрожало.              Но Гермиона понимала, что затишье между трупами — временное.              Никакое бедствие не кончалось просто так.              Пока убийца расхаживал на свободе, его список убитых будет только расти. Неважно, кто будет следующим — Эллисон, другая магла или чистокровный волшебник. Этому ублюдку было плевать, кого шинковать и чьи внутренности растаскивать в качестве трофеев.              — Что насчёт Малфоя?              Гермиона застыла, не в силах пошевелиться. Попыталась дернуть рукой, но мышцы будто бы атрофировались от одного лишь нежелательного упоминания.              Ведьма предугадывала этот исход. Было глупо полагать, что Саммерсет не захочет влезть во все дела Грейнджер. Особенно в то, что косвенно его касалось. Ведь Уильям был непосредственным участником их незаконного заговора.              Да. Было бы глупо рассчитывать на то, что Саммерсет так скоро избавит Гермиону от своего общества и даже ни разу не упомянет Драко. Слишком хорошо, чтобы в это поверить.              — А что насчет него? — ведьма изобразила недоумение, склонив голову вбок. Дёрнула ладонью ещё раз, и та, на удивление, быстро поддалась команде.              — Получается держать ублюдка на цепи? — с нескрываемым трепетом спросил мужчина, и его голос был пропитан желчью. Выдыхаемый им табак будто бы стал крепче ощущаться, загущая атмосферу.              — Не в буквально смысле, — подхватила Гермиона, продолжая играть по чужому сценарию, — но посыл мне нравится.              Слышать эти слова из собственных уст было нелепо. Как врать о том, что ничего не болит, но под одеждой ощущать рвущуюся в клочья плоть и слышать запах разлагавшихся внутренностей. Такая себе попытка обыграть правду.              Малфой уже делал всё, чтобы ослабить удавку на шее. Ставил свои условия, пусть и не критичные, но в масштабе ситуации — фундаментальные. А Гермиона принимала их, идя в обход своих изначальных планов держать змею за глотку так сильно, чтобы только и слышать молящий хрип.              И теперь, вне глаз окружающих, Малфой почти не подчинялся Гермионе. Не во всем, ставя себя на равную ей ступень.              Смущало ли это Грейнджер?              Очевидно.              Могла ли она что-то с этим сделать?              Да, но не спешила рисковать.              — И насколько он полезен? — интересовался Саммерсет, откидываясь на спинку стула. Его сигарета давно погасла среди остальных, переполнявших пепельницу. — Насколько оправдан риск его изоляции вне министерских камер?              Почти не оправдан. Хорёк не занимался своим делом должным образом, только и делая, что лез в дела Гермионы и раздавал свои никому не сдавшиеся философские комментарии.              Тебе сдавшиеся, ведь ты охотно с ними согласилась.              — Пока рано об этом судить, но я верю, что Малфой сможет найти все, что мне нужно, — не без вымученной уверенности заявила ведьма, контролируя голос. — Я посещала его недавно. Справляется он неплохо, но контроль над ним не помешает.              — Это не твоя проблема, Грейнджер, — отмахнулся Саммерсет, вскинув ладонь. Уберегал ведьму как мог, чтобы та не пустилась в этот серпентарий глубже. Но что, если она уже?.. — Мои люди проследят, чтобы отродье Малфоев не сорвалось с цепи.              Гермиона кивнула, быстро отведя взгляд в сторону. Знал бы Уильям, что Драко уже сорвался с цепи, как минимум, дважды, его точно хватил бы удар.              Но она понимала, о чём он говорил. Его люди — несколько авроров среднего ранга — постоянно следили за тем, чтобы Малфой оставался отстранённым от врождённых способностей.              Никакой магии, никакой палочки. И особенно никакого беспалочкового волшебства.              Холодок вновь лизнул кожу, проходя по линии челюсти. Воспоминания возникли в сознании внезапной вспышкой. Ударом, на секунды выдернувшим из реальности.              Прошу, в западное крыло.              Ведьма попыталась моргнуть, чтобы свести к чертям ухмылку и блеск рептильного взора, но в глаза будто бы насыпали песка. Раскаленного, жгущего изнутри очередной сменившейся картинкой.              …Она могла подумать, что он находился под щитом окклюменции. Если бы не знала наверняка, что его вены были заполнены зельем, приостанавливающим магический поток.              Ведьма резко распахнула глаза, выплыв из грёз. Неоднозначные совпадения в поведении Малфоя смущали её. Может, она и не думала об этом так рьяно, как, наверное, следовало бы. Не прокручивала эти моменты в голове постоянно. Но порой касалась их. Как пальцами трогали ледяную воду, чтобы распробовать, не обдаст ли температура колющими отпечатками.              — Можно вопрос? — выпалила Гермиона, сохраняя спокойствие.              Таблетки постепенно начали действовать, а двойная доза медленно раскручивала узлы давления на нервную систему.              — Как будто тебе нужно моё разрешение, — подколол её Саммерсет совершенно беззлобно. По привычке, всем видом показывая, что с ним можно слегка нарушить субординацию.              — С какой периодичностью Малфой принимает подавляющее зелье?              Неожиданно-затронутая тема отразилась на лице Саммерсета суженными глазами и поджатыми губами. Что не так? Неужели она спросила что-то настолько глупое?              — В день проверки — каждый четверг. Эффекта хватает ровно на неделю, — однако, Уильям ответил абсолютно спокойно, развеяв интерес ведьмы. — Почему ты спрашиваешь?              Потому что ей отчего-то казалось, что Малфой сумел выработать толерантность к вареву, которым его пичкали. Каким образом — непонятно.              Однако Грейнджер сказала совсем другое:              — Хотела убедиться, что некоторые его способности мне не помешают.              — Можешь не беспокоиться, Грейнджер, — заверил её Уильям, и его тон спасительно обволок не до конца усмиренные нервы. — Малфой ничем тебе не помешает.              Гермиона приняла слова начальника, захлопнув блокнот. На мгновение задержала на кожаной обложке пальцы, вспоминая витиеватые линии чужой руки. Той, что протянулась к ней в ответ, а не злостно отмахнулась.              Грейнджер стоило научиться доверять Малфою. Хотя бы попытаться не искать подвохов там, где их быть априори не могло. Ведь Саммерсет был прав — ей не стоило искать врагов там, где их нет.              И словно по призыву женских мыслей, на них откликнулся тот, кто вёл незримую борьбу против Грейнджер. Против всего магического мира, давно забывшего о том, как багровые реки омывают гору трупов.              Над Уильямом вспарил бестелесный силуэт черепахи. Патронус Люка.              — Срочный вызов, — торопливо изъяснялось животное, стоя на задних лапах. — У нас новый труп.