Глава 8. Часть I

      Женское тело сохраняло на себе лоснящиеся отпечатки чужих пальцев, норовивших залезть, копнуть вглубь эпидермиса. Так, чтобы до кровившего мяса, прикрывавшего ведьмино естество. Такое же искромсанное и хрупкое, как и всё окружающее.              Кто бы подумал, что найдётся человек, кто в здравом смысле решится на подобное зверство, обусловленное примитивным плотским интересом.              Глупо полагать, что Роберт расценивал Гермиону исключительно, как объект поклонения. Кому бы он мог подносить свою платоническую одержимость, чутко сохраняя границу между их телами. Он, как и любой парень с вполне естественными потребностями, жаждал разорвать хлипкие стежки занавеса, возведённого Грейнджер.              Избавится от прилипчивого коллеги было не так уж и просто. Весь матч Гермиона провела как на иголках. Ни разу не притронулась к снекам, принесенным Робертом, испугавшись, что даже малейший кусок мог выйти наружу с рвотным рефлексом. Ведьма ограничилась редкими глотками воды, нагретой палящим солнцем.              Она неотрывно следила за положением мужских рук, что подергивались от нетерпения ухватиться за кусочек живого олицетворения самых смелых фантазий. И Грейнджер вымаливала у Мерлина, чтобы вездесущие ладони не отлипали от штанин, промокших от брызг беспокойства.              Гермиона даже не дождалась конца игры, сославшись на тепловой удар. В октябре-то месяце — наглейшая ложь. И впервые за все свои визиты не навестила Джинни, пропустив и без того редкую встречу. Но подруга обязательно поймёт. Или просто сделает вид, как обычно бывало, когда бывшая Уизли — ныне Поттер — не желала разделять безучастность Грейнджер.              Гермиона собиралась отделаться от Роберта как можно скорее. Сослаться на плохое самочувствие, приправить прилипчивую байку стенаниями о скопившихся рабочих делах. И обязательное упоминание о долге и чести, чтобы выглядело как можно правдоподобнее.              Благо, неудачное свидание закончилось так же стремительно, как и началось. С парой обыденных фраз, брошенных впопыхах на прощание, чтобы закрепить временный — Гермиона надеялась, что вечный — разрыв. Что-то банально-вежливое, норовившее превратить необратимую точку в запятую.              И хвала Годрику, в Роберте было достаточно стеснения, не позволившего ему двинуться дальше порога, так и оставшись по ту сторону квартиры расплывшимся пятном растерянности и скрытого негодования.              Бросать парня в разгар дня, отплатив ему исключительно походом на матч Гарпий, было нетрудно. Ни один росток вины не прорвался сквозь душевную глыбу, оставшись дожидаться куда более подходящей ситуации.              И почему-то Гермиона не сомневалась, что совсем скоро кто-то в её жизни найдёт подход к пробуждению эмоции, что прежде перманентно уживалась с ведьмой, загубленной жестокостью собственной судьбы.              Но только не сегодня. На вечер воскресенья Грейнджер уже припасла для себя занятие полюбопытнее.              Изнемогая от взраставшего и приумножавшего чувства внутри, доходя до немыслимого апогея.              Интереса.              Любопытство, заставлявшее с остервенением вгрызаться во всё, что маячило перед ней лакомым куском.              Гермиона дождалась, пока Роберт окончательно покинет её дом. Выглядывала знакомого, щерясь за полупрозрачным тюлем, прижимаясь лбом к пластиковой отделке. Пыталась охладить пыл элементом декора, насквозь пропитанного осенней стужей. Но подрагивающие конечности красноречиво намекали, что от мании ей не поможет ничто.              Только разговор с глазу на глаз. Проникновенный диалог — вот, что поможет ведьме успокоиться и не уверовать в собственную паранойю.              Потому что замеченная парочка на стадионе почти что довела Гермиону до желания обратиться в отделение Мунго для душевно больных. Или до звонка психотерапевту, но магловскому специалисту ей хотелось показываться меньше всего.              Невилл и Паркинсон.              Боже.              Это до сих пор не укладывалось в голове. Разумеется, собственные глаза не врали. Их плотно прилегающие друг к другу тела не то, что возможно принять за оптическую иллюзию. Картина того, как слизеринская гадюка обвивала её лучшего друга, до сих пор не покидала ведьму. Громкий, искренний и ничем не обремененный женский смех звучал набатом. Психоделическим попурри, травмирующим психику Гермионы.              Паркинсон.              Невилл.              Паркинсон и Невилл.              Милостивый Годрик.              Шедшие друг за другом имена даже мысленно не воспринимались. Что же произойдёт, реши Гермиона произнести их вслух, точно проклятье? Тут же падет от сердечного приступа, и её бездыханное тело в лучшем случае обнаружат спустя месяц роковой кончины.              Наспех переодевшись, чтобы ни на секунду дольше не вдыхать инородный запах ментоловой дряни, Гермиона облачилась в джинсовый комбинезон, накинув на плечи излюбленный плащ. Отбиваясь от мужского аромата — не того, что сластил, а воспринимался заразой, — девушка покинула квартиру.              Надеясь на то, что Невилл как можно скорее вернётся в своё поместье, а не задержится с гадюкой, Грейнджер перебегала через ступени, глотая воздух, прокисший из-за повышенной влажности и застоявшегося сигаретного дыма.              Впитавшийся в облупленные стены смог действовал гипнотически. Напоминал Гермионе о её пагубных пристрастиях, провоцируя опустить ладонь в карман, чиркая ногтями по гладкой искусственной коже.              Но с перекуром пришлось повременить. Карие радужки, точно животное на охоте, высматривали укромный квартал, чтобы скрыться на безлюдной территории. Пуститься прочь, растворяясь в вихревой воронке, которая перенесет в заветную локацию.              Гермиона заглянула в неприметный проход между домами, куда не досягали ослепительные лучи. Лужи после продолжительных дождей не высохли, превращая выбоины на асфальте в подобие болота. Аккуратно обступив грязевое месиво, ведьма скрылась под пожарной лестницей, пригнувшись под решетчатым пролётом.              Зажмурив глаза, она представила оазис, наполненный безмятежностью и миролюбивостью. Превалирование зелёных оттенков смещало собою омраченное настроение Гермионы. Комфорт и покой — два связующих элемента, зацепивших девушку точно крюком, чтобы перенести её вглубь английских широт, наполненных запахами душистых растений.              Грейнджер чудом не разбила нос о крупный валун, служивший своеобразным украшением прилегающей к поместью территории. Она приземлилась на выставленные ладони, не рассчитав скорость и мощность аппарационного выброса. Трансгрессия никогда не была сильной стороной ведьмы, поэтому она предпочитала обходиться порталами и каминами. Но Невилл стоил всех рисков.              По крайней мере, так было до того, как она увидела, что его истинно гриффиндорское нутро рвётся от острых и ядовитых зубцов.              Шагая к веранде, Гермиона прокручивала в голове один и тот же вопрос. Когда он успел поддаться пришлым чарам?              Неужели его любовь к ботанике была настолько сильна, что он по инерции пленился смертоносным — трёхцветным — цветком?              Узлы негодования вились у солнечного сплетения, сжимая мышцы в тиски. От подступавшей эмоции становилось тяжелее дышать. Гермиона с трудом проталкивала воздух по трахее, подставляя лицо навстречу осеннему холоду. Из-за чёртовой трансгрессии у Грейнджер слегка кружилась голова, а ноги еле волочились по выложенной тропинке вдоль увядающей, но ухоженной газонной травы.              Прохладный вечерний ветер искусывал щёки и лоб, иссушивая бархатистую кожу. Переливающееся солнце, что с силой прижигало макушку на стадионе, больше не спешило ластиться к ведьме. Отторгало, словно незнакомец, случайно перепутавший девушку в толпе. Оно отбрасывало блики вдаль, прячась за поместьем Невилла. Скрываясь в низах, выкрашивая небо в гранатовые полосы поверх лазури, не тронутой тучами.              Взобравшись на веранду, Гермиона перешла на медленный, почти крадущийся шаг. Прислушивалась к посторонним звукам, усмиряя клокочущее сердце. Но на территории Лонгботтома царила упоительная тишина, влекущая вечным гипнотиком. Только трель ещё не сбежавших птиц перебивала судорожное дыхание и ритм неупокоенного органа.              Постучав, Грейнджер приняла смиренное положение. Стояла не двигаясь. Только изредка шаркала обувью по лакированным дощечкам от скуки или воспаленных нерв — ведьма не знала, к какой причине ей склониться без смущения.              Ответа не последовало.              Ещё пара смелых ударов, едва не стесавших кожу на костяшках. Но хозяин дома так и не выглянул из-за белой входной двери. Волнующие догадки закопошились в ней, словно рой насекомых.              У Грейнджер оставалось два варианта, из-за которых Невилл не откликался на громкий зов. И ни один не обнадёживал. Возможно, он все ещё пропадал где-то в центре магического Лондона, кормя общественность новым поводом для сплетен и громких заголовков. Или…              Гермиона проглотила комок слюны, чувствуя, как из-за тошноты начинает неметь подбородок. Прямо как во время игры, когда лишь одна мысль о еде вызывала спазм и болезненный позыв.              Возможно, Невилл находился в поместье не один. Годрик. От этой мысли Грейнджер становилось всё дурнее, и ей пришлось прижаться плечом к стене, чтобы не распластаться на грёбаных дощечках.              И если первый домысел ей никак ни подтвердить, ни опровергнуть, то второй — тот, что приближал ведьму к мысли о возможной потери единственного здравомыслящего человека в её жизни, — замаячил не самой честной затеей.              Однажды Невилл заверил Гермиону, что двери его дома всегда открыты для неё. В любое время дня и ночи, стоит только прикоснуться палочкой к двери, начертив необходимую связку рун, и тогда замок отворится. На случай, если кошмары настигнут вновь и крошечная квартира девушки покажется ей пыточной.              Но как быть, если собственные скелеты не пугали так, как страх за лучшего друга, обманом ввязавшегося в хладнокровную увертюру?              Весомая ли это причина, чтобы вторгнуться в его владения и постараться отыскать ответ на волнующий вопрос?              Разумная часть твердила об обратном. Но эмоциональная составляющая, в последнее время разомкнувшая веки от долгой дремоты, пускала ток по нервным окончаниям. Призывала вытащить палочку, чтобы сотворить спасительное волшебство.              Видит Мерлин, однажды ведьме придётся ответить за каждую свою выходку. Особенно за те, что касались тайн, прятавшихся в замочных скважинах.                            

***

      

      

      

      Аромат сахарной пудры и клейкого сиропа подействовали адреналином, вторгшимся ударом сквозь грудную клетку. Обонятельные рецепторы рывком вырвали Гермиону из затянувшегося сна. Учуяв витавший запах фирменной выпечки, ведьма распахнула глаза, на мгновение растерявшись.              Последнее, что она помнила, это закат, окрасивший гостиную мириадами тёплых оттенков. Излюбленная ведьмой комната манила задержаться, несмотря на то, что после непродолжительных поисков Невилл и его пассия так и не были обнаружены в поместье.              Она пообещала себе, что приляжет всего на пару минут, чтобы перевести дух и успокоиться. Но накативший эмоциональный всплеск и стресс сморили ведьму.              Пара минут затянулась на несколько часов, судя по спустившийся тьме за окном. И гастрономический шлейф, вечно сводивший Грейнджер с ума, лишь подтверждал, что девушка не просто дала себе отдохнуть, но и дождалась Лонгботтома с его свидания.              Во рту пересохло, а тело, не привыкшее к щедростям вроде дополнительных часов сна, размякло эмбрионом на диване. Грейнджер медленно потянулась к сумке, оставленной на полу, но вместо неё наткнулась на пустоту. С плеча сползло одеяло, которого прежде не было.              Видимо, Невилла и вправду совершенно не смущало, что Гермиона без предупреждения вторглась в его дом и решила заснуть до его прихода.              Блядство.              Теперь стыд ощущался острее. Реальнее. Мученически. И прожигал глазницы рьянее, чем тускло пылающая свеча на тумбочке, почти потонувшая в растекшемся воске.              Услышав позади себя грузные шаги, Грейнджер поспешила выпутаться из одеяла. В голове проносилась тысяча оправданий, но все они звучали по дикому глупо. Она набрала в лёгкие кислорода, чтобы выдать одну из неправдоподобных тирад, но мужской голос перебил её:              — Ты не спишь, — больше походило на констатацию, а не на вопрос. — Прости, не хотел тебя будить.              Невилл обошёл диван, ведя себя как ни в чём не бывало. Будто бы у него даже на секунду не возникло никаких подозрений относительно внезапного появления подруги.              Держа в руках две тарелки с чем-то съестным, он улыбался девушке так широко, словно видел перед собой не Гермиону, а Дриаду.              — Я приготовил твой любимый десерт, — он кивнул на дымящиеся поджаренные вафли, покрытые слоем сахарной пудры и кленового сиропа. — Ты наверняка проголодалась.              Все ещё растерянная Гермиона с трудом улавливала суть. Только моргала, и то нечасто, из-за возникшей боли в глазах.              Былое возмущение застряло там же, где и возникло. Протаранившим плоть копьем, из-за которого начинало ныть под грудной клеткой. На смену упрямству и решительности пришли безволие и смущение, плёткой хлыставшие сердце до глубоких ран.              Глупая. Пронырливая. Идиотка.              Куда тебя понесло, неугомонная?              — Ты хорошо себя чувствуешь? — из прострации девушку вывел звон посуды, опускавшейся на обеденный стол.              Гермиона пугливо подняла глаза на Невилла, стыдясь одного только взгляда на ничего не подозревающего друга.              — Д-да, — промямлила она, отцепившись от одеяла, которое девушка неосознанно сжимала в кулаке. С такой силой, что махровая ткань чуть не пошла по швам.              — Тогда советую поспешить, — заговорщически произнёс Лонгботтом, кивнув на тарелки с аппетитным блюдом.              Он принялся по-хозяйски раскладывать топпинг к десерту, следя за тем, чтобы невербальная магия аккуратно разливала чай по глиняным чашкам. В гостиной царила атмосфера непринужденности, и только Гермиона знала, какая истина скрывалась под предлогом неожиданной встречи.              Медленно поднявшись, ведьма подоспела к столу на негнущихся ногах. Нервозность волчком раскручивала дрожь в пальцах, провоцируя тремор. И даже мысль о кулинарном шедевре Невилла не распутывала клубок из многообразия эмоций. Затухшее недовольство переплеталось восьмёрками с неловкостью, заливавшим лицо в розоватых тонах.              — Что-то случилось?              О.              Нет.              Гермиона не успела ничего придумать. Точнее, не успела достать до самого здравомыслящего объяснения средь белого шума, оккупировавшего лихорадочно работающий мозг. Перед ней маячили только до смешного неправдоподобные отговорки.              И одна из них уже наполняла обесточенные голосовые связки, загоняя ведьму в ещё больший тупик:              — Почему ты спрашиваешь?              — Ты никогда не приходишь без предупреждения, — с лёгкостью в голосе объяснил Невилл, демонстрируя интонационно, что он не думал вкладывать в свой вопрос хотя бы каплю подозрения. — Да и с предупреждением, знаешь ли, тоже не всегда, — рассмеялся он, потирая гладко выбритый широкий подбородок. — Раньше тебя только силками можно было затащить в гости.              — Я решила избавиться от гиблых привычек, — невинно процедила Гермиона, обхватив вилку и нож. Погрузив острие в поджаристое тесто, она отделила смачный кусок и, обваляв его в сиропе, погрузила в рот. — Божественно, — признала ведьма, разгружая нервную систему гастро-дофамином.              — Курение входит в твой список избавления? — подшутил Невилл, медленно пережевав свой вафельный кусок.              — Не переоценивай мою силу воли, — буркнула Грейнджер, отпив в пару глотков малиновый чай.              Лонгботтом засмеялся ещё громче, покачав головой. Гермиона прекрасно знала, насколько категорично он относился к её пагубному пристрастию, но едва ли он мог перечить и наставлять на путь истинный аврора с хроническим стрессом.              — И разве друзья не могут навещать друг друга без какого-либо предлога? — насела Гермиона, перейдя в атаку.              — Не пойми меня неправильно, ты — самый желанный гость в моём доме, — Невиллу было не так просто заговорить зубы. Его дар и одновременно проклятие — быть ближним изворотливой ведьмы, считывавшим любой её порыв избежать неудобной темы. — Но это совсем на тебя не похоже.              Как связываться с мерзкой змеей — так не похоже на тебя, Невилл. У каждого по секрету, припрятанному у кромки души.              — Из-за расследования у меня совсем не остаётся свободного времени, — отчасти искренне призналась Гермиона, ковыряясь вилкой в размозженной вафле. — Я уже и забыла, когда в последний раз выбиралась куда-то без повода.              — И я ценю, что ты решила потратить свой выходной на меня, — проговорил Лонгботтом, протянув к девушке раскрытую ладонь. Слегка шершавую, с отметинами от засохших мозолей. Грейнджер без раздумий протянула руку в ответ, но взгляда не поднимала. Боялась последствий, если проницательность Невилла расколет хрупкий обман. — Но было бы славно, если бы ты не потратила день впустую, чтобы поспать на моём диване, и предупредила меня, — прыснул Невилл, продолжая безо всякого раздражения. — Ради тебя я бы отменил все планы.              А в это верилось с трудом, учитывая, с каким трепетом Лонгботтом вкушал внимание Пэнси. Он буквально тонул в их близком контакте. Гермиона могла поставить на кон всё, чтобы доказать, что он с головой потонул в вихре воспылавших чувств. Томился в них добровольно, явно не желая прерывать столь трепетный момент.              — А ты был занят чем-то важным? — поинтересовалась Грейнджер, зачерпнув ещё один кусочек.              От вязко-приторного сиропа немели зубы, но это было сущей мелочью по сравнению с растянувшими секундами, раздражавшими неубиенное любопытство.              Мужская ладонь дрогнула, среагировав на запретную личность, очевидно вспыхнувшую краткосрочным, но живучим воспоминанием. Голубые глаза, внезапно опустившиеся ниже женского лица, окрасились извивающимся пламенем.              Дрянь закралась в сердце бедного Невилла подобно чуме. Стремительно. Вычерпывала из его естества нерушимые истины. Подцепляла длинными когтями годами выстроенные принципы, разрушая их, как карточный домик.              — Невилл? — позвала ведьма, чуть нажав большим пальцем на внутреннюю часть его ладони.              На жалкую секунду, пока мужское лицо, словно окроплённое чарами, вновь не просияло от свежих воспоминаний. Его уже не спасти. Это начало конца. Знаменование того, что львиная твёрдость раскрошилась под токсичными резцами.              — Пустяки, — отмахнулся Лонгботтом, никчёмно сыграв в обман.              — Разве игра Гарпий пустяк для поклонника квиддича? — не удержалась от издёвки Гермиона, отдёрнув руку.              Невилл ни разу не пропускал масштабные матчи зарекомендованных звёзд, вроде команды Джинни. Об этом ни раз упоминала рыжеволосая волшебница, пытаясь воззвать к чувству вины у Грейнджер, когда та в очередной раз игнорировала игру из-за несовпадающего графика.              Ни для кого не секрет, что забрасывать Гермиону фактами — затея не из лучших. Ведь рано или поздно некоторые знания пригождались ей в не самой честной битве.              Вроде той, что велась сейчас односторонне. Пока Невилл не поймёт, что попал в ловушку. А за этим последует осознание, на что конкретно намекала ведьма.              Время на раздумье уже кончалось.              — Откуда ты?.. — и вот оно — озарение. — Свидание с Робертом, — хмуро процедил парень, опустив брови к переносице.              Он вспомнил о небольшом нюансе, связанным со сделкой и Малфоем. Небольшое и не совсем важное связующее звено.              Широкие надбровные дуги сместили акцент с небесных радужек Лонгботтома, но внимать некогда чистому взору не хотелось. Слишком много в нём накопилось чужеродного.              — Кто бы мог подумать, что мой лучший друг свяжется с чистокровной фанатичкой, — разочарование пронзало горло лёгким удушьем, из-за чего слова вылетали с кратким придыханием. Будто подстреленная дичь, кряхтевшая напоследок перед финальным забоем.              — Ты совсем ничего не знаешь о Пэнси, — смысла увиливать больше не было, поэтому Невилл заговорил откровенно. Даже имя назвал, надо же. Какова сила его чувств. — Не суди по ней по школьным воспоминаниям, Гермиона.              — Мне хватило долгих лет унижений, чтобы составить о слизеринской суке не самое положительное мнение.              — Достаточно.              Крепкая ладонь со свистом обрушилась на стол, прервав словесные баталии громким хлопком. Не то чтобы это могло как-то повлиять на Грейнджер. Она даже не дёрнулась в ответ на очевидное раздражение Невилла.              Но подобная выходка — самое нетипичное, что можно было заметить за ним.              Прежний Лонгботтом, не ужаленный остервенелым нутром, никогда не позволял себе подобного. Вечно держал эмоции в закромах, отличаясь сдержанностью.              Неужели его настолько задели слова Гермионы, раз он был готов остановить её на одной из безобидных фраз, которая вырвалась из потрескавшихся уст?              — Меньше всего мне хочется ссориться с тобой, но я не собираюсь терпеть унижения в адрес Пэнси, — тихий голос резонировал с неконтролируемыми жестами. — Прошу, давай обсудим всё без лишних эмоций.              — С каких пор вы вместе? — злостно вторила Грейнджер, не купившись на усмирительный тон Лонгботтома. — Только не говори, что с того дня, когда ты стал свидетелем Обета.              А ведь Гермиона могла в это поверить, стоило вспомнить, каким плотоядным взглядом Невилл провожал Паркинсон. Ещё тогда всё это показалось девушке до прискорбия странным, но уверенность в лучшем друге заглушала интуицию. Ведь не мог же он предать их идентичные взгляды.              Мог.              И она, кажется, тоже.              — О, нет. Не так давно, — и вновь чёртова правда, от которой с каждой минутой становилось тошно. Гермиона отодвинула от себя тарелку с вафлями, которые теперь выглядели, как подачка, чтобы задобрить её. — Пэнси является основателем фонда, поддерживающего детей войны и их семьи. Счёт фонда покрывает все нужды пострадавших, — его лицо вновь засияло, озарившись гордостью. — Она наведалась с очередным визитом в Хогвартс, там мы и встретились. Снова.              — Паркинсон помогает детям войны? Тем, кого клялась разорвать Авадой? — истерично захохотала Гермиона. — С трудом верится.              — Ты слишком категорично судишь, — прижатая к скатерти пятерня напряглась, но на очередной удар Невилл не решился.              И вдруг Грейнджер осеняет. Так, что пальцы начинает неконтролируемо покалывать. Не дрожь, нет. А будто несколько сотен раскаленных игл вонзается под кожу, вызывая судорогу.              Поведение Невилла — ничто иное, как самое типичное проявление его истинной натуры. Повадки вожака, хранителя, защитника. Самый настоящий лев, скалящийся в ответ на угрозу для его самого важного приоритета. Паркинсон.              — Неужели ее гуманная натура смогла тебя очаровать, и ты сразу позабыл о вашей школьной вражде?              Грейнджер злорадствовала намеренно. Коверкала поднесенную информацию, сдерживаясь, чтобы в полной мере не высмеять то, как приверженица диктаторского режима обеляла себя, подстраиваясь под новый, безнасильственный режим.              — Я не враждовал с Пэнси.              — Она тебя просто не замечала, — не сдержалась Гермиона. — Извини.              Невилл лишь хмыкнул.              — Твоя правда.              Вспомнив об уже остывшем чае, он обхватил ушко чашки и поднёс к себе посудину. Медлил перед тем, как сделать глоток. И больше не смотрел на Гермиону, словно образ близкой подруги расчеркнули громогласные и не совсем обоснованные выводы о той, в ком он разглядел черты родственной души.              Может, Грейнджер и вправду судила чересчур категорично. Возможно, ей стоило разобраться в чужих любовных делах поконкретнее и тогда недопонимание сошло бы на «нет». Ведь так и поступал Невилл, когда оставался на стороне Гермионы — обсуждал с ней каждую деталь, копался в подводных камнях, забирая себе её душевную боль.              Так было всегда.              Во время её учёбы в Академии, омрачившейся роковыми событиями, о которых Грейнджер все ещё старалась не вспоминать. Долгая и мучительная попытка вернуть себе себя, латая бреши, оставленные острыми когтями чудовищ, пришедших по её душу.              Он не отвернулся от девушки и после её разрыва с Роном. Не встал на сторону семейства Уизли и Поттеров, а поравнялся с ведьминым плечом, чтобы она могла дотянуться и поплакаться в его широкую грудь.              И даже с Малфоем. Годрик. Даже с этим пуристом-идиотом Невилл попытался сгладить углы, а Драко вёл себя в тысячу раз хуже, чем обыкновенная девчонка, привыкшая мериться длиной языка. Пэнси не была сущим злом. Не по своей сути, а по навязанному образу, возможно. Шипастая стерва просто привыкла бить без разбору, потому что выросла в подобной среде. Как и…              Драко.              Но ему Гермиона вечно находила оправдания. Так почему с Паркинсон всё работало с точностью наоборот? Мизогинная черта никогда не славила Грейнджер, и ей бы помнить об этом, несмотря на слепую, ребячью ревность к лучшему другу.              Невилл — не её собственность. Да, в какой-то момент он стал для неё целым миром, но от этого он не становился рабом её обнищавшей души. Если Грейнджер не хотела выбираться из пучин одиночества и бесперебойного самопоедания, то и Лонгботтома не стоило держать в узниках.              Гермиона медленно, но верно подходила к главному выводу.              Проблема заключалась не в Пэнси, не в Невилле. А в самой Грейнджер. Она всего-навсего боялась остаться одна.              — Ты ведь и сама понимаешь, что война давно позади и школьные распри больше ничего не решают. Мы должны двигаться дальше, — заговорил Невилл, так и не притронувшись к чаю. — Ведь ты не побрезговала обратиться к Малфою за помощью.              — Это вынужденная мера, — заупрямилась Гермиона, чутко среагировав на упоминание Драко. — И мы всего лишь сотрудничаем, а не ходим на свидания, Невилл. Это разные вещи, — словно оправдываясь, дополнила ведьма. Сложив руки на груди, она намеренно избегала прикосновений к грудной клетке, чтобы не прощупать пальцами неровный ритм.              — И тем не менее, — не отступал Лонгботтом, отставив чашку. — Ты судишь однобоко. Разве человек, положивший все свои подростковые годы на унижение тебя, заслуживает твоего покровительства? — озвучил Невилл главную женскую мысль, и услышанное тронуло сердце очередным сбитым толчком. — Разве человек, чья семья чуть не убила тебя, заслуживает освобождения от тюремного срока? Едва ли.              От нахлынувшего волнения Гермиона начала царапать джинсовую ткань на длинном рукаве. Она стойко выдерживала философские изречения Невилла, не показывая, насколько её трогала его проницательность. Он нагромождал атмосферу тяжестью давящих фактов, впервые не заботясь о том, какие чувства они вызовут у ведьмы.              — Но Малфой вполне успешно пользуется твоим снисхождением, пока Пэнси остаётся для тебя главным врагом, — Лонгботтом изогнул бровь, считав по нервному языку жестов уязвимость Гермионы. — Точно ли всё дело в школьной вражде?              Грейнджер откупилась кратким:              — Думаю, нет.       Но она впервые не собиралась обнажать душу перед Невиллом и потешать его уверенность в собственной правоте.              Потому что Гермиона ни за что не хотела признаваться, насколько жалкой, одинокой и брошенной она чувствовала себя в тот момент, когда драгоценное внимание впервые уделялось кому-то, кто — по её мнению — этого совсем не заслуживал.              Но судить об этом точно не ведьме, чья мораль была далека от идеала. И с каждым днём та не то чтоб серела. Становилась прогоркло чёрной.                                          

***

      

      

      

      С каждым проведённом днём в поместье, прежде с гордостью называвшимся отчим домом, Малфой всё больше склонялся к тому, как сильно его заебал Мэнор.              Вся эта вычурная помпезность, вдыхаемая веками его предками, порядком осточертела отвыкшему отпрыску. Несмотря на детское, а впоследствии и юношеское воодушевление перед монументальной постройкой и бесконечными лабиринтами, волшебника всё сильнее отторгала викторианская вычурность.              И дело было отнюдь не в погоне Драко за аскетичной скромностью, от которой, к слову, тошнило не меньше. Его все ещё завлекали просторные комнаты, увешанные картинами и заполненные драгоценными атрибутами. Каждая деталь хранила в себе особую частичку истории, связанной с его семьёй. Именно они создавали неповторимый антураж, присущий английской аристократии.                     Но какой смысл в показной роскоши, если на деле особняк на краю Уилтшира являлся всего лишь пустым сосудом. С растраченным впустую потенциалом и прогнившими насквозь внутренностями. Холод здесь царил в соответствии с характером семейства, возведшего бездушные шпили к небу.              Властный. По-королевски привередливый, задувавший разожженные домовиком свечи одним мощным порывом.              Мэнор полностью отражал сущность нынешнего хозяина. Никчёмная симпатичная обёртка, в которой отсутствовала суть. Безликие стены, запыленная мебель, забытая не только временем, но и людской потребностью. От масштабных приёмов и полнящихся гостями залов остались лишь нестираемые следы. Червоточина воспоминаний.              Особняк не только водил Малфоя по тропе ушедших лет, вбрызгивая в глазницы подтверждение упущенного господства. Но и выжирал из Драко что-то, что держало его на плаву в настоящем. Словно оживая, исполинская дьявольщина брала плату за то, что блондин посмел явиться сюда, прервав почти что юбилей своего отсутствия.              Будто мало было аристократу нескольких лет мучений, прожитых бок о бок с чудовищем, все ещё мерещившимся ему на лестничных пролётах. В гостиной в северном крыле. Или на верхних этажах, где прогуливался сквозняк, часто путаемый со скрежетом голосовых связок мертвечины.              Нахер эти мысли.              У Малфоя почти не оставалось времени, чтобы тратить их на сопливое роптание перед судьбой. Нахуй этой суке не сдалась слабость раскаивавшегося мудака.              Надо было выбирать правильную сторону.              Как будто бы он смог. А если даже и так, то не видал бы своей головы — та осталась бы висеть на тех самых шпилях, таранивших тучи над крышей Мэнора.              Зевнув, Драко пролистал пергаменты, наполненные его выверенным почерком. Несмотря на хаотичные и почти несвязные мысли, рука его совсем не дрожала. Медленно и вдумчиво выводил каждый вердикт относительно расследования Грейнджер.              Они не виделись с тех пор, когда полу-магла расширила свой кругозор, вкусив запретность в виде мини-экскурсии по клубу.              Планировал ли Драко вывод ведьмы в свет? Отчасти.              Потому что помнил, что каждое пятнадцатое число каждого месяца слизеринское трио устраивало что-то вроде совещания. Собрание, подразумевавшее алкоголь, низкопробные шутки и в оставшееся время — обсуждение насущных вопросов, касающихся бизнеса. Хотя и бизнесом это было сложно назвать — хобби, приносившее нехуевые бабки.              И пытать удачу, когда та в последнее время подставляла несуразную спину, было опасно. Рискованно. Но от того не менее привлекательно для такого отбитого мазохиста, как Драко.              Он нуждался в том, чтобы прощупать благосклонность Грейнджер, кажется, росшую с очередной встречей. Ведьма оставила свои гнусные варварские повадки, вроде приставления ножа к его сонной артерии. Почти не ругалась, демонстрируя крайнее недовольство напыщенной натурой Малфоя.              Грейнджер больше не хотелось называть сукой и остальными сымпровизированными прозвищами — потому что вела она себя иначе.       Далеко до покладистости, но не то чтобы Драко требовал этого. Его вполне устраивала игра на контрастах. Горячо-холодно, где первое было эквивалентом сдержанному пыхтению и молчаливому закатыванию глаз.              И сужающаяся между волшебниками пропасть не обнадёживала Малфоя. Привыкший во всём искать подвох — ведь сам был полон сюрпризов, — он чурался послаблений от аврора. Её снисходительность пусть и могла восприниматься чем-то вроде кости, брошенной в знак угощения для послушного пса, но не было гарантий, что Драко не подавился бы ею, внезапно потеряв бдительность.              Грейнджер могла сделать с ним что угодно ради выгоды. Притянуть к себе ментально, умаслить темпераментность Малфоя, чтобы впоследствии растоптать раскинутое перед ней тело. Из-за ненадобности. Как просроченный товар, не имевший более ценности.              Так бы она, вероятно, и поступила бы. Не будь на их запястьях идентичных отметин, лизавших кожу чуткой магией. Малфой и сейчас чувствовал, как к нему льнул жар, реагируя на терпимые размышления о Грейнджер. Более он не жмурился от вспышек боли, кусавших руку, пока он придумывал очередную расправу над обладательницей пышной гривы.              Вот он — надёжный гарант, что Драко не останется без награждения. Только бы поймать ублюдка, потрошившего магловских школьниц и потомков предателей крови. Всего-то. И заветный приз развеет чары и вычеркнет Грейнджер из его жизни.              Этого он и хотел?              Хотел ведь?..              Определенно. И плевать, что в последнее время он всё сильнее нуждался в её обществе. Однако Драко успокаивал себя тем, что одичал, находясь в заточении почти месяц. И грёбаный Мэнор, ранее воспринимавшийся пристанищем безопасности, не послаблял чуждой тоски по бывшей гриффиндорке.              Конечно, она рано или поздно явится к нему. Точнее, за долгожданной расшифровкой всего того дерьма, что им оставил Люциус в своих фанатичных записях. Как только министерские уёбки закончат сновать по поместью, выискивая нарушения.              Знали бы эти остолопы, что вытворяла их благоговейная Грейнджер, проверяли бы всё тщательнее.              Но об этом думать не хотелось, ведь тогда гнить им вдвоем в Азкабане.              А Грейнджер нужна ему на воле. Свободной. Прыткой. Жадной до справедливости. И Малфой обязательно ей подсобит, ведь уже почти свыкся с участью преданного лакея.              Из плотной завесы дум Малфоя вытащил скрипучий звук. Чуть дёрнувшись — и чудом не разбрызгав чернила, — мужчина скосил взгляд в сторону двери. Ему стоило привыкнуть к вечным сквознякам, но сновидения, что травили разум паранойей, не позволяли ему пренебрегать повышенным вниманием к мелочам, присущим старинному поместью.              Именно по этой причине он больше не появлялся в бордовой гостиной. Оставил попытки свыкнуться с той чертовщиной, что однажды настигла его после полуночи. Теперь та комната воспринималась как-то иначе. Более зловещей. До трепета жуткой, теребившей незажившие давние травмы Драко.              Теперь он нашёл своё пристанище в одной из гостевых спален. Не такой обширной, как его личная, в которой он провёл свою жизнь до восемнадцати.              Но пиздецки тупо жаловаться на более скромное помещение, когда оно в разы превосходило то, что в принципе зовётся спальней.              Раздались три удара в дверь. Тихих, пресмыкающихся. Тинки.              — Входи, — произнёс Драко, уловив, как ритм, бьющийся в венах, перестал касаться мерцающей нити на запястье.              Грёбаный дом.              — Тинки хотела напомнить Хозяину, что время близится к глубокой ночи, — домовик медленно пересекала малые владения Малфоя, шаркая босыми пятками по расстеленному ковру. — Хозяин плохо спит в последнее время, ему нужно беречь свои силы.              — Будто бы мне есть куда их девать, — язвительно ответил Драко, сделав последнюю пометку на пергаменте. Он оттолкнулся от стола, дав время, чтобы чернила засохли.              — И всё-таки это не повод Хозяину изнурять себя, — заботливо лепетала эльфийка, высунув из нагрудника склянку с зельем знакомого оттенка. — Тинки меньше всего хочет потерять ещё одного представителя великого рода.              — Не лукавь, Тинки, — Малфой склонил голову, не принимая варево, принесенное персонально для него. — Всё ваше эльфийское сообщество, наверное, было вне себя от радости, когда узнало, что Люциус сдох.              — Эльфам не знакома мстительность, — возразила Тинки, упрямо протянув щуплую ладошку с переливающейся жидкостью.              — Но всё-таки ты о ней знаешь, раз поняла, о чём я, — парировал Драко, за что получил молчаливый укор.              Препираться Тинки не стала. И вряд ли всё дело было в безусловной верности. Неглупый домовик прекрасно понимала, что спорить с несносным хозяином — дело пустое. Бескостный язык и пригоршня надменности кого угодно заставят усомниться в полезности бесконечных дебатов. Особенно эльфийку, знающую молодого хозяина с самого детства.              — Хозяин должен выпить зелье, оно поможет заснуть, — Тинки приблизилась к Малфою, остановившись рядом со стулом. Она вытянула ладошку вперёд, раскрыв кулачок.              — Лучше бы эта херня помогла мне вернуть магию, — мрачно подметил блондин, на редкость аккуратно обхватив пальцами стеклянный пузырёк.              Впивавшиеся в спинку стула мышцы затекли от статичного положения, вымаливая спазмами сменить позу. Драко и вправду не мешало поспать — нормально, без проклёвывающихся химерических кошмаров. Не видеть бы жуткие, безобразные образы, полоскающие рот отчётливым землистым привкусом. И не просыпаться от собственного дыхания, таранившего грудную клетку.              Вот бы избавиться от всей чертовщины, что передавалась в этом доме, подобно вирусу.              — Мисс Гермиона рассердится, — произнесла Тинки, оглядевшись по сторонам, будто где-то за стеной и вправду пряталась худосочная фигура. Но зная Грейнджер — она бы могла. — Молодому Хозяину не стоит разочаровывать мисс.              — С каких пор тебя волнует Грейнджер? — с насмешкой спросил Драко, чуть тряхнув бутыльком. Если субстанция и вправду настолько всесильна, что могла вырубить Малфоя без каких-либо кошмаров, он готов выжрать целую тонну. — Как только мы отыщем убийцу, она исчезнет из моей жизни, — он не сразу осознал колючее «мы», с такой интимной лёгкостью проникшее в стены его спальни. — Но если ты так прикипела к этой ведьме, так уж и быть, я позволю тебе писать ей сопливые письма.                     — Мисс Гермиона — единственная, кто поверила в вас, — процедила домовик, хмуро взглянув из-под длинных, чуть подкрученных ресниц.              Малфой хотел возразить, что это ебаная брехня. Шаблонная, необоснованная ложь.              Но звонкий голос, возражая, опередил:              — Хозяин прекрасно понимает, о чём говорит Тинки.              — Хватит на сегодня философских разговоров, — оборвал её Малфой, ощутив необъяснимое волнение. И думать об этом он не собирался ни под каким предлогом. Пусть даже к виску приставят палочку с зигзагом Авады — он продолжит упрямиться. — Лучше займись делом.              Он откупорил пробку, выпив всё содержимое до дна. Сморщился от кисловато-травяного привкуса, хоть и должен был привыкнуть ко всему жидкому дерьму, что в него вливалось еженедельно под надзором голограмм, контролирующим его магический отпечаток.              Отдав эльфийке пустой флакон, Малфой потянулся к стопке пергаментов, проверив высохшие чернила. Идеально. Постучав собранной кипой бумаг, он передал их Тинки, положив сверху клочок бумаги. На нём кривым почерком был нацарапан адрес его личного надзирателя — на непредвиденный случай.              — Отправься завтрашним утром по этому адресу к Грейнджер, — диктовал Малфой, смело передавая свои записи в руки Тинки, — и передай материалы по расследованию.              — Тинки с радостью исполнит прихоть Хозяина, — домовик поклонилась Малфою так низко, что её уши свесились до самого пола.              Привычку существа было невозможно искоренить, как бы Малфой ни пытался. Излишнее заискивание скорее раздражало Малфоя, чем подпитывало его превосходство над низшим существом.              — Хозяину Драко угодно что-то ещё?              — Ты ведь помнишь, где находится хранилище в Мэноре? — он имел в виду комнату в несколько раз больше его привычной спальни, в которую сгружались все ценные и не очень вещи, оставленные в дар от его почивших родственников.              — Конечно, Тинки помнит, — ответила эльфийка, горделиво выпятив грудную клетку.              — Найди среди всего хлама достойный наряд, — попросил Малфой, впервые за долгое время ощутив, как горит кожа на лице. Такое пиздецки забытое чувство, будто сдирают плоть и заливают в обнаженное мясо кипяток. — Вроде тех, что надевала миссис Малфой на торжественные приёмы.              — Молодой Хозяин желает сделать мисс Гермионе подарок? — воспряла Тинки, едва не запищав от восторга.              От искреннего изумления тому, что тщедушный и грубый хозяин мог задумываться о ком-то ещё. Даже если и забота и желание угодить измерялись тряпками, которые можно было оценить в целое состояние. С чего-то стоило начинать. Парадоксально с малого, что, вероятно, ведьма не оценит.              Но Драко никто не смел запретить попробовать. Попытаться найти к ней подход, кроме издевательств и циничных комментариев.              Он кратко кивнул, и этот жест больше походил на судорогу.              — Тинки обязательно подберет для мисс Грейнджер самый прелестный наряд, — лепетала домовик, запрыгав вокруг оси от блаженной радости.              Малфой начинал утомляться чужим энтузиазмом, обнажавшим тот инородный трепет, что с недавних пор засел меж ребер. Херовое ощущение, будто тело проткнули насквозь тупой корягой.              — Доброй ночи, Тинки, — пробурчал Малфой, указав ей на дверь. — Скоро зелье подействует, и я хочу заснуть без твоих возгласов.              — Тинки просит прощения, — с нескрываемой улыбкой протараторила эльфийка, заскользив на пяточках к выходу. — Приятных сновидений.              Несмотря на неудобное положение, Малфой не спешил отправляться в кровать. Он сгорбился на стуле, вжавшись в спинку так, чтобы твёрдая поверхность стула не впивалась ему в бицепс. Он пообещал себе, что посидит ещё несколько минут и сразу же…              Рука, поправлявшая чёлку, медленно опускалась. Сперва задев переносицу, царапнув шиной кольца тонкую кожицу. Затем фаланги скользнули на подбородок, прежде чем безвольно упасть на согнутые колени.              Драко не помнил, сколько он провёл в бессознательном, чистом состоянии. Пока грудь мирно вздымалась, успокоенная зельем, а нервные окончания покрылись слоем утешающих свойств.              Тинки была мастерицей в зельях, вываривающей в котлах отменное седативное варево. За такой драгоценный презент он мог выслушивать по несколько раз на дню её причитания.              Но сон, пусть и оказался спасительным, но одной из побочных свойств являлась чуткость. Пробудить могла любая мелочь, и в случае Малфоя это оказался аромат.              Нездешний, посторонний для этого дома. Густой шлейф чёрной розы, перебивающаяся хрустом задымленных яблок, не был завсегдатаем Мэнора.              Носительница отличительного запаха, который Малфой выучил наизусть за недолгое время, сторонилась древних стен. Чуралась их, явно вспоминая, какие ужасы творились в забаррикадированном крыле. Ведь не одна ведьма страшилась пылающих памятных обрывков.              Грейнджер появлялась в Мэноре по крайней необходимости. Чаще всего даже не пересекала порога, дожидаясь Драко за пределами поместья. В заброшенном саду ей находиться было куда спокойнее.              Тогда… что она забыла здесь? И каким образом умудрилась без труда отыскать его спальню?              Тинки.              Ну, конечно.              Любезная эльфийка провела бы свой предмет обожания куда угодно. Даже если от этого страдала приватность Малфоя.              — Грейнджер? — хриплым ото сна голосом позвал Драко, постепенно разлепляя веки.              — Малфой? — повторила за ним ведьма, изображая его манеру. Тряхнув головой, он сфокусировал взгляд, уткнувшись расширенными от полумрака зрачками в женскую фигуру.              Ведьма упиралась бёдрами в стол, разместившись напротив Драко. Расстояние между ними было почти минимальным, и оно вполне объясняло, почему мужчина так чутко уловил исходящий от её — несомненно горячей — кожи переплетение запахов.              Как долго она наблюдала за ним спящим и не будила его?              Вопросы наслаивались друг на друга, а из-за першения в глотке не вылетало ни одного. Малфой, как тупоголовый имбецил, несколько долгих минут молча пялился на распятую у стола ведьму.              С раскинутыми по сторонам руками, державшимися за древесные углы. Урывками наблюдая за раскинутыми по плечам кудрявыми волосами — не такими ухоженными, как обычно. Беспорядочно-кудрявыми. Как в школе. И грёбаной белесой полосы не было — она наконец-то додумалась применить чары гламура?              — Время для посещений давно закончилось, Грейнджер, — прошипел Малфой, подавшись вперёд, но так и оставшись в сидячем положении. — Что ты забыла в Мэноре в такое время?              Грубость оказалась единственной реакцией на умиротворенную гримасу на её лице. Будто бы не было ничего пиздецки странного в её нежданном появлении посреди занятой им спальни. Словно не её беспорядочная голова вечно шугано отстранялась, стоило Драко покуситься на ведьмины личные границы.              Но за чёрствой прямолинейностью погналась неприятная догадка. Та, что могла продлить его заточение в проклятом доме, изводившим его разум до нестабильного состояния.              Где-то за пределами его крепости умирали люди. Пока Драко медленно убивала собственная клетка.              — Очередное убийство? — мягче продолжил он, но продолжал пестрить недоуменной подозрительностью. — Кто на этот раз?              Сердце забилось чуть чаще, испугавшись услышать имя кого-то из знакомых. Впервые такое естественное опасение посетило его мозг неосознанно. А ведь и вправду — от рук палача мог погибнуть кто угодно, и его временное перемещение в магловский мир не решало абсолютно ничего в безжалостной русской рулетке.              — К счастью, никого, — проклятая блаженная интонация уже подзаёбывала, честное слово.              Грейнджер не выражала ничего. Пустые глазницы, словно залакированные дымкой, трепеща вглядывались в Малфоя. Впервые так открыто, бесстрашно и, блядь, так завораживающе бестактно.              — Тогда я спрошу ещё раз, — не в силах сдерживаться, прорычал Малфой, смотря на ведьму исподлобья, — зачем ты пришла ко мне посреди ночи?              Наэлектризованный шок вышибал из словарного запаса все ироничные издёвки. Любую шуточную приблуду вымывала дрожь, необъяснимо бившая по запястьям, прямо как Люциус, когда юный Драко не мог с первого раза наколдовать необходимое заклинание.              Малфой говорил серьёзно. Вкладывал в короткие фразы всю смятенную суть. Происходящее никак не укладывалось в его голове. Не упорядочивалось привычным поведением Грейнджер, которое в данный момент отсутствовало.              Рациональная часть волшебника вопила о том, что ведьма ни за что бы не явилась к нему в такой поздний час. И точно не стала бы врываться в его спальню, если причина её визита не касалась чего-то серьёзного. И Грейнджер уже подтвердила, что дело было в чём-то другом.              Тогда почему она не следовала собственному примеру, прося Тинки привести хозяина к порогу?              Но хорошо скрываемое в глубинах души чувство не позволяло довериться логике. Оно давило воспоминаниями. Короткими урывками, посещавшими Драко в самые неожиданные моменты. Когда он был уязвим и незащищён. Прямо как сейчас.              — Ты беспокойно спишь.              Озвученные слова, как удар под дых. Раскуроченное эмоциями тело Малфоя испытывает вполне ожидаемую реакцию. Мышцы сотрясаются, обнимая кости, сотрясаясь в почти истеричном смехе. Он не веря взирает на главную причину своего беспокойства, пытаясь увидеть средь гладкой кожи прорези иронии. Чего-то, что могло бы правдоподобно объяснить, какого хера Грейнджер была одержима этой ересью.              Ересью, что тревожила Драко последний месяц. И всё-таки.              — С каких пор тебя тревожит моё состояние? — Малфой изогнул бровь, ощущая, как злость от непонимания бурлит в венах. — Твоё сердобольное сердце снизошло до такого отброса, как я?              Но не это на самом деле волновало Драко. Он хаотично перебирал воспоминания, связанные с карим омутом, вспарывавшим его нутро. И совсем не находил ответа на главный вопрос. Как она узнала о кошмарах, преследовавших волшебника? Малфой ни разу не упоминал о своём сомнабулическом недуге.              — Или я оказался прав, и твои никчёмные придурки-друзья всё-таки бросили тебя? — Грейнджер неестественно снисходительно покачала головой. И не вспыхнула даже, будто пропуская мимо ушей, чудом избегая соприкосновения со своей Ахиллесовой пятой. — Решила использовать меня, чтобы компенсировать свой ебаный материнский инстинкт? — рыкнул Драко, с ненавистью вглядевшись в херову безэмоциональную куклу перед собой. Может, хотя бы это сможет привести её в чувства.              — Я хочу помочь тебе, — промолвила бесцветным голосом Грейнджер, подавшись вперёд.              Малфой отрёкся от её жеста, вжавшись спиной в стул, чувствуя замогильный, жуткий трепет от протянутой женской руки. Ведьма лапала воздух, будто вслепую, наощупь выискивая Драко.              — Тогда освободи меня, — потребовал Малфой, вытягивая шею. — Разорви грёбаный Обет и отпусти меня.              Он осязал, как эфемерное касание сбросило несколько волос с его лба. Дымчатое, неестественное очертание тонких пальцев колыхнуло пряди, ещё сильнее взволновав сердце.              — Это единственное, что я готов принять от тебя, — безапелляционно заявил Драко, с замиранием пульса лицезря, как возвышающийся женский силуэт сокращает ничтожное расстояние.              Пространства между ними хватает разве что на редкие глотки воздуха. Но и те пропахли душистой чёрной розой, с треском ломавшей волю Малфоя.              — Не могу, — на выдохе произнесла Грейнджер, вдарив последний гвоздь в крышу гроба, хоронящий последнюю попытку мужчины вырваться из ведьминых чар.              Женская нога скользнула меж расставленных мужских. Опустив взгляд ниже, Малфой заметил, что широкие брюки на Грейнджер — единственное правдивое, наполняющее ту версию ведьмы, что сейчас наблюдала за ним сверху. В остальном всё в ней было чуждое.              Малфой нутром чувствовал наёбку, затесавшуюся в несвойственной причёске и рубашке, так бесстыдно обтягивающей женское тело. Ткань прилегала плотно, штрихуя хрустящей натянутостью округлую грудь.              Салазар.              — Тогда катись нахуй отсюда, — Малфой перехватил женское запястье, близившееся к его скулам.              Сжимал некрепко, но так, чтобы прочувствовать под пальцами ритм жизни. Хоть какое-то доказательство, что перед ним не блядский инфернал, хлопающий глазами в закономерный интервал. Не пародия на ту, что распорола его душу, засев там глубже, чем того хотел Драко.              Он жаждал увидеть тот самый искрящийся, буйный нрав. Ощутить кожей холодную сталь её излюбленного оружия. Почувствовать, как пронзает плоть палочка из виноградной лозы. Услышать привычный голос, наполненный недовольством, пусть и условным, чтобы Малфой не забывался.              Но вместо этого, пусть и привлекательная, но пустота. Как сосуд, напичканный такой осточертевшей банальностью, которую Драко наблюдал в сотнях других девушек.              Никого похожего на Грейнджер не сыскать, наверное, на всём белом свете.              И что он получал сейчас, когда его тайные желания, наконец, были услышаны? Что демонстрировала ему ведьма, когда откликнулась на зов мужского подсознания?              Все его постыдные фантазии, всплывавшие под ледяными струями душа, ожили, а Малфой давился посредственным представлением.              Давился ли?              Он сам не понял, как отпустил девушку, дав ей несколько секунд на смену позиций. Всего мгновение, и теперь Драко оказывался в цепком захвате её пробудившегося волевого характера. Она уже не млела от его хватки, а сама распоряжалась жаждой Драко, тасуя и вытаскивая из колоды самый излюбленный сюжет его извращённого мозга.              Медленно опускаясь на колени, Грейнджер не отрывала глаз от призывающей позы Малфоя. Его ноги оставались расставленными, впуская меж них тело ведьмы. И теперь она взирала на него исподлобья, вздёргивая подбородок, как самая способная ученица. Глотала воздух чуть приоткрытыми губами, слизывая своим блядским языком капельку слюны. Вставала почти что в молебную позу, только руки не обращались к её магловскому Богу, а касались напряженных голеней того, кому после смерти точно гнить в Преисподней.              — Грейнджер… — на хриплом выдохе произнёс Драко, всё сильнее напрягаясь. Реагируя противоположно тому, о чём шептало сердце. — Что ты…              — Позволь мне, — промурлыкала ведьма, ластясь пальцами к его коже, забираясь под штанины светло-серых брюк.              Она слегка сцарапывала кожу, забирая в себя частицу его ДНК под ногти. Будила в нём привычный азарт, унося всё дальше от тревожащих вопросов.              Быть может, в них и не было никакого смысла?              Может, для того, чтобы отдаться моменту и пуститься в небытие, наполненное страстной агонией, и не нужен смысл вовсе?              Набор чувств. Химический процесс, взрывающий нейроны мозга. Наслаивание невыпущенных эмоций, склеивающий их связь, как прочный конструкт.              И видит Салазар, Малфой пытался бороться.              Но как быть, если видимое им — самое нужное и реалистичное, что он когда-либо видел?              А видел подобное Драко, честно признаться, часто. Наедине с самим собой, за закрытыми дверьми душевой. Когда рука — его собственная — тянулась к эрегированному члену, наливавшемуся кровью в ответ на всплывающее имя маглорожденной стервы. Неосознанно. От долгих пыток заточения, может.              Как стокгольмский синдром, только Грейнджер вряд ли была искусным мучителем, к которому неволей проникаешься чем-то более масштабным, чем простой интерес.              Тогда что это, Драко? Ответь — себе не лги.              Он не знал.              Зато точно ощущал, как женская ладонь, выпущенная из штанины, потянулась выше. Грейнджер прижималась всё плотнее, нарочито невинно задевая телом конечности Малфоя. Губы её украшала многозначительная усмешка, натягивавшая купидоновую ямку.              Малфой осязал, как женские касания разносят россыпь мурашек на его теле. Даже там, где не касалась её рука. Пока что. Он надеялся, что она быстро это исправит.              Драко дёрнулся к Грейнджер сам, гонимый возбуждением. Склонившись к ней, обхватил пальцами женский подбородок, очертив большим пальцем челюстную кость, слегка задевая бархатистую плоть кольцами. Плевать. Такая хорошенькая — точно стерпит. Ведь прекрасно знала, перед кем преклонялась.              Он мазнул подушечкой по нижней губе, стирая остатки невысохшей слюны. Ход оставался за ведьмой, и его она не посмела пропустить. Раскрыла уста, вобрав в себя большой палец, клацнув зубами о драгоценный металл одного из украшений.              Изумруд был ей к лицу. Подчёркивал темно-зелёным оттенком всю похоть, что тлела чёрным пламенем в широких радужках.              Грейнджер смело прильнула ближе, позволив мужскому телу ощутить жар, исходящий от неё. Футболка не могла уберечь от чёткого осязания тонкой рубашки на Грейнджер, под которой ничего не было. Так же интимно, как если бы они соприкасались обнаженной плотью.              Вторая мужская ладонь пустилась ниже, распахнув ворот рубашки. Оливковая кожа натягивалась у хрупких ключиц. Ведьма не препятствовала порыву Малфоя скользнуть под мешающую тряпку и обхватить налившуюся грудь рукой.              Она рвано выдохнула, чуть откинув голову. Оторвавалась от мужского пальца, растянув сеточку из слюны. Но не смела выпускать подбородок из прикосновений Драко. Трепетный полустон откликнулся в Малфое желанием вонзить пальцы крепче, чётче очертив ореолу и сжать до очередного озвученного удовольствия. Драгоценный сплав охлаждал женское тело, но её расплавленное нутро — нет.              Пресмыкаясь, Грейнджер позволяла Драко исследовать те участки, о которых ранее он мог только мечтать. Да, теперь он мог безо всякого стыда признаться себе в том, что мечтал о ведьме.              О конкретной ведьме.              Той что не раз угрожала ему смертью. Но если такова была плата за близость с ней — он был готов расплатиться с мерзкой каргой, что сновала за ним долгие годы, затачивая косу.              Было глупо отпираться от всего, что с ним творила Грейнджер. Даже сейчас, когда они ограничивались слепых исследований друг друга, ему было достаточно, чтобы поддаться искушению и открыться ей ещё больше.              Он не помнил, когда впервые поддался внутреннему пороку.              Когда увидел её впервые в камере — поэтому он так легко согласился на её сделку? Возможно, но маловероятно.              Или после её первого появления в Мэноре, когда обхватывал костлявое запястье, что теперь рьяно прощупывала мышцы чуть выше колена, рискуя добраться до выпирающего стояка?              А, может, Грейнджер пронзила своим клинком не только его глотку, но и пару клапанов у сердца, влив в орган литры сумасводящего запаха, который теперь глотал Драко, как жидкий наркотик, без которого вполне вероятно могла обостриться ломка?              Или Малфой долгие годы проживал с тайной симпатией к маглорожденной, но всячески вытравливал постыдный интерес к ней? Может быть в его стиле. Ненавидеть, но робко вожделеть. Пытаться испортить ей жизнь только за то, что она превосходила Драко, смещая его, чистокровного, с пьедестала. И после надрачивать на симпатичную суку в надежде, что вместе со спермой из него изольются и запретные чувства.              В это верилось куда охотнее. И, возможно, это было ближе к истине. Драко желал зарыться в прошлое и вспомнить всё доподлинно, но пока он ограничивался почти что инстинктивным рвением продолжать начатое Грейнджер.              Ведьма, будто бы прочитав его мысли, слегка прикусила мужскую фалангу, вновь углубившуюся ей в рот. Облизав место укуса и отпустив палец, Грейнджер довольно улыбнулась. Чуть отстранившись от хватки, она склонила лицо над ширинкой.              В ответ Малфой рьянее сжал её грудь, ущипнув за набухший сосок. Очередной полустон, но ни слова против.              — Послушная девочка, — надрывно похвалил Драко, несильно хлопнув по алеющей щеке.              Грейнджер потёрлась губами по мужским брюкам, задевая скулами возбужденный член, натягивавший ткань. Орган дёрнулся, отвечая на ласку. Не отвлекаясь от намеченного, ведьма благоговейно взирала на расслабленное, полное предвкушения лицо Драко. Мягкая женская ладонь совершила идентичное движение, увеличив эрекцию.              Малфой рвано выдохнул, прикрыв глаза. Он отстранился от груди, грубо схватив Грейнджер за загривок. Направлял её губы в том направлении, что могло вызвать взрывную дрожь по всему телу. Она марала брюки языком, очерчивая им возбужденный член. Услаждала, слизывала чужое возбуждение через ткань, вбирая возбуждение, натягивавшее ширинку, в рот и раздразнивая всё сильнее.              Драко мог поклясться, что ещё пара таких манёвров, и он кончит прямо в штаны. А после сгребёт ведьму в объятия и нагнёт её прямо на столе. Повторит всю ту же муку, что он вытворяла с ним.              Но в глубине души, посреди оглушающего пульса, Драко признавался, что ему нравилось. Поддразнивающие прелюдии влекли его сильнее, чем бестолково и бездушно трахаться, заполняя естественную потребность.              Грейнджер подыгрывала его одержимости в азарте. Вырывала у него первенство во всём — даже в желании довести до оргазма. Воистину — способная ученица. Золотая девочка.              Решив отплатить ей за решимость воплотить в жизнь всё то, от чего Драко чурался и сторонился, как от ужасного проклятия, он чуть ослабил захват на затылке и расслабленно откинулся на стуле.              Но спустя несколько секунд от женских прикосновений не осталось ничего. Ни жаркого дыхания, вызывающего трепет. Ни нежных рук.              Малфой раскрыл глаза и в изумлении распахнул их.              Образ Грейнджер, затесавшейся у его ног, сменился пустотой. Невзрачным пятном обыденности — беспорядок на столе и расстояние до него, не заполненное чужой решимостью.              Только привкус кислых трав, втёртых в язык обещанием сна без сновидений.              И теснота в пижамных брюках, с которой Малфою, кажется, снова придётся справиться в одиночку.              Блядский Салазар.                            

      

***

                    

      

      Ночь совсем недавно отступила, позволив алеющему рассвету смачно расцеловывать спальный район Лондона. Из приоткрытой форточки доносился запах октябрьского утра, наполненного отсыревшими листьями, вдавленными во влажную почву. Туман медленно рассеивался, оставляя вместо себя конденсат на стёклах, замазывавший не самый респектабельный вид.              Распахнутые глаза устремились ввысь, стоило уколу яви пробить брешь в иллюзорной дымке. Растрескавшиеся губы подрагивали, забирая душный воздух в глотку. Онемевшие руки потянулись ко лбу, растирая отмеченное дрёмой лицо, чтобы поскорее прийти в себя.              Очередной беспокойный сон вымотал Гермиону уже к раннему утру. Если ей и раньше не удавалось восстановиться полностью, то теперь, при наличии жутко-правдоподобных сюжетов, это представлялось совсем невозможным.              Она старалась сконцентрироваться на материальном. Так ей советовал психотерапевт, чтобы отречься от прискорбных воспоминаний и не зацикливаться на пугающих мыслях. Сжимать подушку, прощупывать собственное тело, шаркать босыми ногами по холодному полу. Что угодно, только не оказаться в ловушке собственного подсознания.              Наверное, именно поэтому Грейнджер так часто порывалась расковырять кожу на пальцах. Всего лишь следовала советам специалиста. Знал бы он, насколько плачевно выглядели её руки после каждодневной терапевтической экзекуции, обязательно бы сменил тактику в лечении своей пациентки.              Схватив пачку сигарет, оставленную на случай, если кошмар вытолкнет Гермиону в реальность, и ей придётся как-то перетерпеть бессонницу. Зажав фильтр между пальцев, ведьма потянулась к шифоновому халату и накинула его на обнажённое тело.              Оставив кровать расправленной, девушка покинула спальню. Привыкшая к беспорядку, не убранному с вечера, ведьма остановилась в проходе, подозрительно оценивая представшую перед ней обстановку.              Идеально убранный стол, ставший почти что глянцевым из-за отсутствия привычных крошек и фантиков. Все рабочие записи аккуратно собраны стопкой и сложены на надлежащую полку, где Гермиона обычно хранила всё, что было связано с документами. Гарнитур не был заставлен немытой посудой, а расчищен от бытового хлама. Посуда оказалась начищенной и убранной на полки. И даже слегка сдвинутые магниты на холодильнике теперь подправлены в изначальном расположении.              Грейнджер неуютно переминалась с ноги на ногу, чувствуя себя чужой в собственном доме. Будто попала по ошибке в квартиру, в точности повторяющей интерьер её жилища. Фактически всё оставалось на своих местах, только вот общий вид выбивался из привычного уклада.              И либо у Гермионы снова начался приступ, вызывающий галлюцинации, а расстройство, искривляющее зрительное восприятие, снова принялось атаковать мозг ведьмы. Или кто-то вторгся в её квартиру, приведя ту в надлежащий вид.              Ответ нашёлся сразу, стоило Гермионе войти в кухню, и заметить на небольшой тумбочке коробку и оставленную записку.              Отправив сигарету в карман халата, ведьма схватила пергамент и прочла содержимое послания:                            

Дорогая мисс Гермиона!

      

      

Молодой Хозяин попросил Тинки доставить для мисс документы, связанные с расследованием. Мисс сможет найти их подписанными на полке. А также Хозяин распорядился отправить для мисс Гермионы особо ценную вещь, долго хранившуюся в семейном тайнике. Тинки выбирала, опираясь на вкус молодого Хозяина, и Тинки очень надеется, что подарок не оставит мисс равнодушной.

      

      

Тинки была бы рада пообщаться с мисс Гермионой, но мисс так сладко спала, что Тинки не позволила себе нарушить сон волшебницы. Тинки компенсирует своё вторжение небольшой уборкой и приготовленным завтраком, который мисс сможет найти в холодильнике.

      

      

      

      Гермиона неловко усмехнулась, прижав письмо к сердцу. Вот уж кого она точно не ожидала застать в своём доме, пусть и не лично.              Значит, Малфой всё-таки воспользовался оставленным ею адресом, и отправил своего домовика. К тому же, он не забыл и о сроках расследования, раз с такой спешкой выслал ей документы.              Или он сделал это для того, чтобы лишний раз не встречаться с ведьмой. По крайней мере, до вечера, устраиваемого Лэндоном.              Плевать. Так было даже лучше для них обоих. Последние дни Грейнджер мастерски избегала контакта с Малфоем, оправдывая себя занятостью. И копаться в иных причинах она даже не собиралась. Чревато для её самолюбия и гордости.              Гермиона отложила записку и остановилась меж стеллажа, на котором Тинки оставила записи Малфоя, и закрытой коробкой. Не знала, к чему подступиться первой.              Но внутренний спор разрешился сам собой. Трезвонным рингтоном магловского мобильника, запрятанного в ящике тумбочки. Гермиона решительно выхватила телефон, оборвав мелодию на самом пике.              — Слушаю?              — Детектив Грейнджер? — раздалось на том конце сигнала, впиваясь в мозг отличительным голосом. — Здравствуйте.              Тем, что прежде кишел самонадеянностью и нерадивостью. Но сейчас, озвучивая имя Гермионы, был наполнен растерянностью. И страхом? Возможно, если ведьме не могло послышаться ничего лишнего спросонья.              — Венди? — в ответ произнесла Гермиона вместо приветствия.              Удивление было неподдельным, пусть Грейнджер отдаленно надеялась, что однажды Майерс найдёт, о чём поведать ещё. Будто бы тех скабрезных и жутких подробностей было мало, чтобы составить мнение о нечестивом городке и его жителях.              Но то ли ещё будет.              — Простите за ранний звонок, — ещё пуще смягчилась девушка, намеренно медля и подбирая условные фразы, чтобы подготовить себя морально к непростому разговору. Грейнджер прекрасно понимала, что утренние звонки не сулили ничего хорошего. Особенно звонки аврору. — Вы говорили, что я могу позвонить вам, если вспомню что-нибудь ещё.              — Конечно, — в такт кивнула Гермиона, словно Венди могла увидеть этот жест. Глупая привычка, доставшаяся от… — Что ты вспомнила?              — Я могу попросить, чтобы этот разговор остался только между нами? — дрожащим тоном продолжила Майерс, и меж слогов затесывались шуршащие звуки. Будто нечто проникало внутрь телефонной линии, портя слышимость.              — Обещаю, что распоряжусь, чтобы тебя внесли в программу защиты свидетелей, — Гермиона вспомнила магловский термин, означавший полную неприкосновенность.              Аврор не юлила и вполне могла договориться с мистером Алеком, чтобы тот защитил юную сестру от религиозных фанатиков. Гермиона меньше всего хотела, чтобы ещё одна невинная душа погибла от рук кровожадного маньяка.              — О чём ты хочешь рассказать? — мягко подтолкнула Грейнджер, услышав облегченный выдох Майерс.              — История о том, как Лэндон заманивал девушек в келью и устраивал им представления — это не всё, о чём я знаю, — помехи усилились, и Гермионе приходилось до упора зажимать кнопку громкости, чтобы расслышать исповедь Венди. — Эллисон и Аннабель были лично знакомы и со Зверем.              Грейнджер потянулась в карман, чтобы вытащить сигарету. Чёртов никотин всё-таки нашёл повод, чтобы заполнить лёгкие ведьмы. Она невербально призвала зажигалку и подожгла кончик, из которого торчали измельченные листья табака.              — Он заманивал девушек в своё логово и творил с ними ужасные вещи, — прохрипела сквозь слёзы Венди, на удивление моментально изменившись в настроении.              Опасения и догадки Гермионы оправдывались. Становились обоснованными. Чётко ощутимыми, как табачный налёт, щекотавший гортань.              — И я готова рассказать, где именно эта тварь издевалась над ними, прежде чем похитить.