Глава XXIII: Крышка гроба, забитая изнутри

      Сколько прошло времени, я не знаю. Часы? Дни? Вечность? Здесь время измерялось не движением солнца, а скоростью остывания обугленной плоти. Дневник Сигурта сгорел первым. Я смотрела, как его записи превращались в пепел. А за ним сгорела и моя кожа. Я чувствовала это не как боль, а как нечто далёкое, почти нереальное, словно это происходило не со мной, а с кем-то другим — с трупом, который всё ещё дышал по какому-то чудовищному недоразумению.       Пламя, разожжённое Пенитус Окулатус, пожрало всё, что могло сгореть с жадностью голодного зверя. Я слышала, как Убежище рушилось. Этот звук был хуже криков — гул падающих балок, каменная крошка, забивающаяся в открытые раны, как соль. Тонны камня обрушились, погребая под собой всё, что мы строили десятилетиями.       Я слышала, как хрустят кости тех, кто не успел отбежать — влажный, тошнотворный треск, похожий на ломающиеся ветки. Огонь выжег весь кислород в главных залах, и те, кто выжил в первые минуты, но не смог выбраться, задохнулись в муках. Я слышала их хрипы сквозь камень. Слышала, как они царапали ногтями стены, раздирая пальцы до костей, оставляя на камне кровавые полосы, пытаясь найти хоть глоток воздуха. А потом наступила тишина. Самая страшная тишина — тишина братской могилы, где оседает только пепел и агония.       Моя одежда обуглилась и прилипла к телу намертво. Кожа превратилась в потрескавшуюся корку. От прикосновения к любой поверхности кожа слазила лоскутами, обнажая красное, сочащееся мясо. Я не могла вдохнуть полной грудью — дым выел мои лёгкие и каждый вдох был похож на вдыхание битого стекла.       Я была жива. Хотя это было трудно назвать жизнью. Это было существование. Жалкое, гниющее, агонизирующее существование на грани между Нирном и Пустотой.       Всё Убежище сгорело. От алтаря Ситиса до тренировочного зала.       Все были мертвы. Я знала это. Я чувствовала это каждой клеточкой своего разрушенного тела. Ни звука. Уже несколько часов.       Я лежала в нише, в луже собственной крови, которая постепенно густела, превращаясь в липкое, чёрное желе, и ждала Ситиса. Он не приходил. То ли проверял меня — сколько я ещё продержусь в этой пыточной камере, которую сама же для себя создала, то ли давал время осознать всё до конца, переварить всю тяжесть совершённого, глядя на искорёженные трупы своих братьев и сестер.       И тут я услышала шаги. И голоса.       Сначала я подумала, что брежу. Что это Пустота играет со мной шутки, посылая ложные надежды — последняя, самая изощрённая пытка для умирающего разума. Слуховые галлюцинации.       Но голоса становились громче, отчётливее. Они доносились не из моей головы, а откуда-то из-за завалов. Скрежет камней, осыпающихся под чьими-то ногами.       — Не может быть. Всё… всё сгорело дотла… — голосок Бабетты, высокий, как звон колокольчика, но сейчас полный неподдельного ужаса.       — Тише, Бабетта. Смотри под ноги, — донёсся голос Назира.       Бабетта… Назир… Они живы! Сердце забилось в груди — рвано, неравномерно, но с новой, отчаянной силой. Каждый удар отдавался болью в сломанных рёбрах, но это была прекрасная боль. Боль, которая означала — надежда ещё жива. Значит… Тёмное Братство ещё не мертво. Пока есть хоть двое из нас, Семья жива.       А потом я услышала металлический скрежет. Камни сдвигались. Шаги приближались, и скоро сквозь щель в завалах пробился свет факела.       А потом я увидела их.       Лицо Назира было перепачкано кровью. Он тяжело дышал и в его глазах горело удивление и жалость ко мне. Рядом с ним стояла Бабетта. В своих детских ручках она сжимала кинжал.       Но впереди них была она. Дженасса. Она сделала шаг и моё искалеченное сердце пропустило удар.       Серебристо-серые глаза, сверкающие в полумраке, как две полные луны над Вайтраном. Чёрные, как вороново крыло, волосы, сейчас спутанные, перепачканные кровью и сажей, прилипшие к вискам и лбу. Тонкие губы сейчас сжатые в тонкую, побелевшую линию. Три шрама под левым глазом — её отметина, которую она носила с гордостью, сейчас казались глубже, темнее на фоне бледной кожи. Она смотрела на меня сверху вниз и в её взгляде был ужас смешанный с болью. Я видела, как она вздрогнула, увидев моё раздутое, обугленное тело в луже запёкшейся крови.       Я ещё никогда не была так рада видеть кого-либо. За всю свою долгую, кровавую, полную смертей жизнь я не испытывала такой радости. Она была жива. Марон не схватил её. Ловушка не сработала. Моё предательство провалилось и это был единственный провал, которому я была рада.       — Тебе удалось… — прошептала я, чувствуя, как спекшиеся губы трескаются от движения. — Выжить… Слава Ситису…       — Астрид… — выдохнула она. В её голосе не было яда. Только шок и горе.       — Тссс… Пожалуйста. Мне много… Нужно сказать… И… мало времени… Прости. Прости меня. Пенитус Окулатус… — каждое слово давалось с трудом, как будто я выталкивала из горла осколки стекла. Кровь запузырилась на губах, когда я говорила, но я заставляла себя продолжать, заставляла свой сожжённый язык двигаться. — Марон… Он сказал, что если мы тебя им выдадим, он оставит Тёмное Братство в покое. Навсегда. О Ситис, какая же я дура! Это всё… это моя вина. Ты лучше всех нас, а я тебя чуть не убила… как убила всех остальных.       В её глазах промелькнуло непонимание. А потом оно сменилось осознанием. Медленным, ужасающим осознанием, которое расползалось по её лицу, как трещина по льду.       — Ситис будет тебе судьей. Мне тебя жаль, — она опустила взгляд и покачала головой, словно устав смотреть на меня.       — Нет! Не жалей меня, — прохрипела я. — Я заслужила то, что приготовил для меня Отец Ужаса. Я предала тебя… а теперь Марон предал меня. Это честно… Я просто хотела… чтобы всё оставалось по-прежнему. Как было до Цицерона, до Матери Ночи. До… тебя. Я думала, что смогу нас спасти. Я ошиблась. Но тебя не убили! Так что есть ещё шанс. Шанс начать всё заново, начать сначала. Потому-то я и сделала… это. Ты не понимаешь? Я молилась Матери Ночи! Я сотворила Чёрное таинство на себя.       Назир подошёл ближе. Он поднял факел выше, и свет заплясал на моей обезображенной коже. Я увидела в его глазах, как уродливо я выгляжу — груда углей, из которой торчат белые осколки костей.       — Что ты говоришь? — её голос дрожал, но в нём уже было меньше гнева. Больше растерянности. Больше горя.       — Я признаю твою правоту. Правоту Матери Ночи, — я закашлялась и изо рта потекла струйка крови, чёрная и густая, как смола. — Древние обычаи… долгие века хранили Тёмное Братство. Глупо было идти против них. И чтобы доказать… свою искренность, я молилась о контракте. Теперь ты глава Семьи. Я отдаю тебе Клинок Горя, чтобы тебе открылась истина. Убей… Меня.       Дженасса молчала. Я видела, как она помедлив наклонилась и подняла Клинок Горя.       — Прошу тебя, Слышащий. Освободи мою душу, и пусть меня судит Ситис, — мой голос был еле слышен. Я чувствовала, как последние капли жизни покидают меня.       Она смотрела на меня долго. Очень долго. Я видела, как она борется с собой. Как прокручивает в голове всё, что я ей сказала, всё, что я сделала. Взвешивает. Судит. Прощает. Её лицо было открытой книгой, и я читала в нём прощение раньше, чем она сама поняла, что простила меня.       — У тебя нет выбора, — прошептала я. — Нужно исполнить контракт. Тебе придётся убить меня.       Она посмотрела на Клинок Горя. Пламя факела отражалось в лезвии. Её пальцы сомкнулись на рукояти, на той самой рукояти, которую я держала тысячи раз. Она подняла кинжал и посмотрела на лезвие.       — Давай, Слышащий. Убей меня…       Дженасса шагнула ближе. Назир и Бабетта сделали шаг назад, но продолжали смотреть на происходящее.       Дженасса поднесла к моей груди кинжал. Прямо к сердцу. Остриё коснулось обугленной плоти, протыкая корку запёкшейся крови. Я чувствовала, как оно бьётся — слабо, неравномерно, но всё ещё бьётся, словно птичка в силках. Через сожжённую, почерневшую плоть, через сломанные рёбра.       Она занесла кинжал. Её глаза были полны слёз, слёзы текли по её щекам, смывая сажу и кровь, капали на мои раны, вызывая новую, острую боль — боль очищения. Но рука не дрожала. Она смотрела на меня и я видела, как в её взгляде гнев окончательно уступает место скорби, пониманию и любви. Я была для неё врагом и предательницей. Но ещё я была и наставницей, сестрой и, возможно, даже матерью.       — Да обретёшь ты свой покой… — прошептала она. — В Пустоте…       Она ударила. С хрустом ломающихся рёбер и чавкающим звуком расступающейся плоти, Клинок Горя вошёл в мою грудь — прямо в сердце. Я почувствовала острую, короткую, ослепительную вспышку боли. А потом — ничего. Только холод. Холод Пустоты. Знакомый, почти уютный, обволакивающий. Кровь хлынула из раны толчками, заливая руки Дженассы до самых локтей.       — Аах… спасибо… — выдохнула я, чувствуя, как жизнь вытекает из моего тела вместе с кровью. Тёплой, густой, последней. Я видела, как Бабетта смотрит на лужу крови, сдерживая слезы. Как Назир закрывает глаза, отдавая мне последнюю честь.       — Прощай… Астрид… — голос Дженассы доносился откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды.       И Пустота приняла меня. Последнее, что я увидела — серебристые глаза Дженассы, полные слёз. И чёрное пламя Матери Ночи, горящее в их глубине.       Я умерла правильно. Я умерла в Семье.