Глава XXII: Кровь смоет пепел

      Закрыв дневник, я прижала его к груди. Это была последняя запись. Сигурд верил в меня. Он отдал мне всё. А я привела врагов в наш дом.       Масло уже просочилось в Убежище. Я чувствовала его запах — приторный, тошнотворный, смешанный с гарью. Слышала, как огонь начинал прожигать деревянные балки, как шипело и лопалось от жара пропитанное кровью дерево. Убежище дрожало. Со стен сыпалась каменная крошка, смешиваясь с пылью веков. И в этом огне сгорала моя жизнь.       Я взяла в руки засушенный паслён. Исохшие лепестки сыпались в моих руках, оставляя на коже фиолетовую пыльцу. Цветок смерти. Цветок Ситиса. Он был прекрасен в своей мертвенной красоте.       Я сидела в этой тайной нише, прижимая к груди дневник Сигурда, а снаружи рушился мой мир. Моя Семья. Моя Братство. Всё, что я строила годами, десятилетиями, скрепляя кровью, страхом и железной волей, превращалось в пепел под имперскими сапогами. Каждый крик, доносившийся из-за стены, был гвоздём, забиваемым в крышку моего гроба.       Грохот усилился. Я слышала, как Убежище трещит под ударами мечей, от которых содрогались стены. Голоса солдат были полны ярости.       Я слышала, как звенит сталь где-то в глубине коридора, там, где сражались мои братья и сёстры. А может, уже не сражались. Может, уже умирали, захлёбываясь собственной кровью.       Я сползла вниз по стене, царапая спину о камень, чувствуя, как острые крошки впиваются в кожу сквозь ткань. Я, Астрид, глава Тёмного Братства в Скайриме, та, что держала в страхе всю провинцию, та, что переиграла дюжину врагов, та, что считала себя умнее всех — умнее самой Матери Ночи, сидела на камне, в пыли, с истлевшим дневником мёртвого предшественника в руках.       И вот теперь я — жертва собственной гордыни.       «Я привела их сюда», — стучало в висках. «Я. Не Цицерон. Не Дженасса. Не кто-то из братьев и сестёр. Я сама открыла дверь своим врагам».       Я поверила, что смогу обмануть командира Марона, что он — ослеплённый горем идиот, который проглотит любую наживку. А он переиграл меня. Использовал мои же слова, мою же паранойю против меня. Он, наверное, смеялся там, на этом Драконьем Мосту, когда я уходила, уверенная в своей победе.       Я смотрела на свои руки. Они дрожали. Те самые руки, которые подписывали смертные приговоры, которые душили, резали, травили, вонзали ножи в спины. Теперь эти руки стали убийцами собственной Семьи.       — Фестус… — прошептала я, и перед глазами встала картина: его тощее тело, пригвождённое к дереву десятками стрел. Он, который ворчал за какие-то мелочи. Он, который жаловался на молодняк, но учил их лучше, чем кто-либо. Он мёртв.       — Визара… — он был самым преданным. Самым тихим. Самым эффективным. Он обожал меня, всегда называл «госпожа» с такой нежностью, на которую способен аргонианин. Я привела его к смерти.       — Арнбьорн… Габриэлла… Назир… Бабетта…       Я не знала, живы ли они. Крики в коридорах продолжались, но стали реже. Это было ещё страшнее. Кричать — значит быть живым. Молчание означало смерть. Слышались шаги, тяжёлые, размеренные. Я слышала голоса солдат сквозь камень, искажённые эхом, но полные веселья:       — Какой живучий! Дёргается ещё!       — Добей его. Не оставляйте никого!       «Они убивают раненых», — поняла я. Холодно, методично, с азартом. Они не брали пленных. Они добивали каждого, чтобы ускорить смерть и насладиться ею. Это не арест. Это тотальная, абсолютная зачистка. Марон приказал вырезать всех до единого. Даже тех, кто молит о пощаде, стоя на коленях в собственной крови.       Мой разум, всегда холодный и расчётливый, сейчас заметался, как раненый зверь в клетке. Я пыталась найти выход. Пыталась придумать план. Но впервые в жизни я не видела ни одного варианта. Все нити были оборваны. Все карты биты. Я проиграла. Тотально. Абсолютно. Сокрушительно.       И тогда я вспомнила о Дженассе.       Она сейчас в Солитьюде. В Мрачном замке. Притворяется знаменитым Гурманом. Готовит для императора Тита Мида II. Она не знает. Она не знает ничего. Она думает, что выполняет величайший контракт в истории Братства. Думает, что я жду её с триумфом. Думает, что после этого она станет героиней, легендой.       А на мосту её ждёт Марон. С дюжиной агентов. С луками, с мечами, с факелами. Он не убьёт её быстро. Он будет её пытать. Долго. С наслаждением.       — О, Ситис… — выдохнула я, чувствуя, как внутренности скручивает в ледяной узел. — Что я наделала…       Она была верна. Арнбьорн был прав. Она убила Гая Марона по моему приказу — без колебаний, без вопросов. Она пошла на смертельный риск, чтобы убить Цицерона, и, возможно, действительно убила его — перерезала глотку этому безумному шуту и оставила гнить в заброшенном Убежище. А голос, который я слышала в своём сне просто моя паранойя? Просто мой страх. Просто моя больная фантазия. А если и пощадила? То из жалости? Из уважения к безумному фанатику, который боготворил Мать Ночи. Разве это предательство? Разве это повод для казни, повод для того, чтобы отправить на смерть собственную сестру?       Она прошла через боль звериной крови. Клялась Матерью Ночи, что скорее умрёт, чем навредит Семье. А я… я увидела в ней угрозу. Угрозу своей власти. Своему положению. Своему трону, который я построила из костей и лжи. Я решила ударить первой.       — Я предала её, — прошептала я и слова обожгли горло, как раскалённое железо. — Я предала свою сестру. Я предала ту, кого выбрала Мать Ночи. Я нарушила… все Пять Догматов.       «Не опозорь Мать Ночи». Я опозорила её. Я пыталась убить её избранницу. Я использовала её Слышащую как разменную монету в своей грязной сделке с имперскими псами.       «Слушайся вышестоящих членов Тёмного Братства и выполняй их приказы». А кто выше Слышащей? Она — голос Матери Ночи. Она — проводник её воли. Я, глава Убежища, должна была подчиниться ей в вопросах веры. А я… я сделала вид, что поверила в убийство Цицерона, только чтобы иметь повод уничтожить её.       «Не укради у Брата, либо у Сестры своей по Тёмному Братству». Я украла у неё жизнь. Я украла у неё будущее. Я украла у неё доверие, любовь, преданность. Я лишила её всего, что сама же должна была ей дать.       «Не убей Брата, либо Сестру свою по Тёмному Братству». Я отправила её на смерть. Я подписала ей смертельный приговор.       «Не предай Тёмное Братство или его секреты», — принеслось в моей голове, словно чей-то голос, словно шёпот Сигурда из истлевшего дневника.       Мать Ночи… наша Семья ничто без неё. Мы были бы просто убийцами без чести. Просто мясниками. Я не должна была этого забывать. Я забыла. И теперь всё рушится.       Я всегда считала себя умнее старых правил. Умнее самой Матери Ночи. Я строила Братство на бизнесе, на деньгах, на страхе. Но забыла главное: Братство — это культ. Это религия. Это служение. Это вера. А я превратила его в инструмент для удовлетворения своих амбиций. В свою личную гильдию наёмных убийц, где я — королева, а все остальные — пешки.       И вот результат. Пылающие руины. Трупы братьев и сестёр. Запах горелого мяса и волос, который просачивался сквозь камень. Крики, которые стихнут навсегда. Я глубоко вдохнула этот запах — запах моей гордыни, сгорающей заживо.       Я поняла, что не смогу сбежать. Я не смогу спрятаться. Даже если я выберусь из Убежища куда я пойду? Кому я нужна? Без Братства я никто. Без Семьи я пустота. Меня узнают на любом заставе. Меня схватят в любом городе. Меня повесят на первом же суку.       Но я могла сделать последнюю, единственную правильную вещь за все эти проклятые годы. Я могла умереть правильно.       Идея вспыхнула в моём сознании, как удар клинка прямо в сердце. Не просто умереть, сдохнуть в бою, быть зарезанной имперскими псами. А умереть как глава Братства. Как служительница Ситиса. Как та, кто признаёт свои ошибки и платит за них высшую цену.       Чёрное таинство.       Контракт. Душа в обмен на услугу. Жизнь в обмен на смерть. Моё сердце, вырванное из груди, в обмен на то, чтобы Мать Ночи услышала. Чтобы она приняла мою кровь как платёж.       Я считала этот ритуал пережитком. Фанатичным бредом, которым пугают деревенских дураков. Но сейчас… сейчас это была единственная возможность искупить вину. Единственный способ показать Матери Ночи, что я поняла. Что я признаю её власть. Что я готова отдать всё, включая саму себя, включая свою душу, ради исполнения её воли. Ради того, чтобы Братство выжило.       Моя кровь — это чернила для контракта. Моя душа — это плата. Самая высокая плата, которую я могла предложить. Я быстро оглядела нишу. Нужно было что-то острое. Кинжал. Нож. Осколок камня. Что угодно, чем можно начать ритуал. Но в нише были только цветы, дневник, пыль и ржавый кинжал, который ни на что не годился.       Я вспомнила о Клинке Горя. Мой кинжал. Он висел у меня на поясе всё это время. Я машинально выхватила его из ножен. Лезвие тускло блеснуло в свете умирающей свечи. Старый, добрый клинок. Я убила им не меньше полусотни человек. Он знал вкус крови лучше, чем я вкус вина.       Я опустилась на колени. Камень был холодным под моими ногами, ледяным, как могильная плита на кладбище Фолкрита. Голоса за стенами становились громче. Но я уже не обращала на них внимания. Они были там, за стенами, в мире живых, в мире плоти и крови. А я уже стояла одной ногой в Пустоте. Подняв Клинок Горя обеими руками, я выставила его перед собой. Мои пальцы дрожали, но хватка была твёрдой. Мёртвой хваткой человека, который уже принял решение. Я не боялась смерти. Я умирала много раз — в переносном смысле, когда теряла близких, когда терпела поражение, когда видела крах своих планов. Я боялась умереть неправильно. Умереть впустую. Умереть как предательница, а не как глава.       Я закрыла глаза и начала читать слова Чёрного таинства. Те самые слова, которые слышала сотни раз.       — Милосердная Матушка… — мой голос был хриплым, прерывистым, но я заставляла себя говорить чётко, громко, с той интонацией, с которой обращаются к Матери Ночи. — Пошли мне своё дитя… ибо грехи недостойных должны быть омыты в крови и страхе…       Я чувствовала, как воздух вокруг меня сгущается. Копоть в углах ниши становилась глубже, чернее, словно жгучий мрак сочился из трещин камня, словно сама скала кровоточила тьмой. Свеча затрещала, вспыхнула напоследок и меня окутала тьма — кромешная, плотная, как саван. Но в ней что-то теплилось. Что-то живое и неживое одновременно. Что-то, что смотрело на меня из каждого угла, пронзало насквозь.       — Я здесь, Мать Ночи, — прошептала я. — Я, Астрид, глава Тёмного Братства в Скайриме. Я предала тебя. Я отвергала твою волю. Я пыталась убить твою Слышащую. Я нарушила все Пять Догматов — не по незнанию, а по гордыне. Я думала, что я умнее тебя. Я думала, что ты — просто мёртвая данмерка в гробу. Я думала, что Братство — моё, а не твоё.       Я сделал глубокий вдох. Воздух был горячим и густым, с привкусом пепла и чьей-то запёкшейся крови.       — Но я поняла, — продолжила я. — Слишком поздно, но поняла. Ты — истинная Мать. Ты — сердце Братства. Без тебя мы ничто. Я превратила свою Семью в мясников. Прости меня. Я не могу исправить то, что я сделала, — мой голос зазвенел решимостью и болью. — Я не могу воскресить тех, кто умер сегодня по моей вине, но я могу заплатить. Своей кровью. Своей плотью. Своей душой. Я даю тебе их, Мать Ночи, как извинение. Как последний дар недостойной дочери.       В нише стало невыносимо жарко. Я чувствовала, как воздух густеет, пропитывается дымом, который просачивался сквозь трещины в скале. Дым вонял горящей плотью и смолой. Я слышала, как гудит пламя где-то в главном зале, как трещит и лопается дерево. Огонь пожирал всё, что мы строили десятилетиями. Жар проходил сквозь каменные стены и я чувствовала, как моя кожа начинает пузыриться, покрываться волдырями, как пот заливает глаза, смешиваясь с кровью и слезами. Но я была готова.       А потом тьма сгустилась в фигуру. Я увидела её. Мать Ночи. Она вышла из пустоты и воздух вокруг неё вибрировал. Это была не мумия из железного гроба. Это была Женщина. Призрак. Видение. Кошмар, ставший явью.       Её кожа была пепельно-серой и гладкой, как шёлк, но холодной на вид, как мрамор. Острые высокие скулы, заострённые кончики ушей, строгий, хищный взгляд. Её глаза горели красным, без белков и зрачков. Две кровавых бездны. Два провала в Пустоту.       — Мать Ночи… — прошептала я, чувствуя, как слова застряли в пересохшем, обожжённом горле. — Ты пришла.       — Моё дитя, — прошептала она. Её голос смешался с криками нерождённых, с последними вздохами умирающих, с шёпотом молитв и проклятий, с хохотом безумцев. — Ты заблудилась. Ты ушла далеко от меня, думая, что это твоя собственная тьма, а не моя. Ты хотела быть хозяйкой в пустом доме и не заметила, как дом загорелся. Но ты вернулась. Пусть на пороге.       Её слова резали меня острее любого клинка, острее Клинка Горя, который я всё ещё сжимала в руках. Она говорила правду. Она всегда говорила со мной. Через сны, в которых я видела дым и кровь, но просыпалась и говорила себе, что это просто сон. Через предчувствия, которые я гнала прочь. Я просто не хотела слушать. Я была слишком гордая. Слишком самоуверенная. Слишком глупая.       — Я хочу всё исправить, — я вытолкнула эти слова сквозь слёзы, голосом сломленного человека. — Я знаю, что это невозможно. Мёртвых не вернуть. Разрушенное не восстановить. Но я хочу заплатить. Своей кровью. Своей душой. Чем угодно. Я дам тебе всё, что у меня есть. Всё, что от меня осталось.       Её красные глаза вспыхнули. Она улыбнулась. Улыбка Матери Ночи была самым страшным и самым прекрасным, что я видела в жизни.       — Сегодня ты умрёшь, — её голос становился всё тише, как эхо, замирающее в горах. — Ситис уже ждёт тебя в Пустоте.       Тьма рассеялась, как туман на рассвете. Я снова оказалась в нише одна, на коленях, прижимая к груди дневник Сигурта и сжимая Клинок Горя. Снаружи выли солдаты, трещал огонь, рушились балки, погребая под собой всё, что было моим миром. Времени больше не было. Больше не было ничего.