Часть 2

      Дверь захлопнулась, оставив в кабинете гулкую тишину. Артём застыл посреди комнаты. В нём кипело неистовое желание — побежать следом за Волковой, догнать её и расспросить о видении подробнее. Но с другой стороны, Рябов не хотел нарушать личные границы пациентки.       Василиса не просто увидела «пожилую женщину». Она описала его мать, Инну Генриховну, бесследно исчезнувшую много лет назад, когда Артём был совсем маленьким ребёнком. И именно такую — в том самом платье и нитях бус, с короткой стрижкой, которую она сделала за месяц до своего исчезновения.       Рябов помнил этот момент очень чётко. До стрижки у мамы были волосы чуть ниже плеч. Она почти всегда собирала их в тугой узел с помощью пары деревянных палочек для еды. Как-то раз его приемная сестра Лея разрисовала их с помощью акриловых красок — появились небрежные цветочные узоры, выведенные детскими ручками феечки. Да и бусы были одним из того немногого, что Артём помнил о маме. Она носила несколько нитей со стеклянными и каменными бусинами разных цветов и размеров. Они переливались в свете солнца. А когда мама оставляла их на комоде, мальчик забирался на пуфик, чтобы рассмотреть их лучше.       — Артем Иванович, с вами все в порядке? — и хотя Никита ощущал тревогу перед тем, чтобы попадаться на глаза шефу, тишина пугала парня куда больше, чем возможные нотации от Рябова.       Заглянув в кабинет, Костров увидел психотерапевта. Тот растерянно смотрел на дверной проем, но словно не замечал Никиту. Парень осторожно сделал шаг. Половица под его кроссовком скрипнула и этот звук заставил Артема вздрогнуть всем телом и посмотреть на источник звука. Карие глаза моргнули.       — Из-извините, — виновато пробормотал парень.       — Все в порядке, — заверил его Артем, выдохнув. Что-то в рассказе Василисы никак не давало ему покоя. Придет ли она снова? Будет ли у него новая возможность пообщаться с ней?       Водоворот мыслей затягивал психотерапевта с такой силой, что Рябов физически ощутил это. Невидимые тиски сковали его грудную клетку, лишая возможности дышать нормально. Он дернул ворот. Срочно нужно на что-то отвлечься. Он посмотрел на Никиту. Тощий, высокий, с россыпью веснушек, среди которых терялись крохотные прыщики — немые свидетели его переходного возраста. Рукава свитера закатаны, но все еще ниже локтевого сгиба. Никита всегда носил одежду, которая полностью скрывала его руки. Руки.       — Хм, — выдавил из себя Артем, раскручивая новый виток мыслей, но на этот раз сосредоточенный на другом человеке, — тебе не жарко? — попытка прочесть мысли. Хаос. Закрытая на уйму ментальных замков дверь, не пускающая Рябова в сознание помощника. Никита нервно выдыхает, на лице появляется дерганная ухмылка, — Никита, — привлекает его внимание Рябов.       — Нет, — ответил Костров слишком резко. Щеки обожгло румянцем от стыда за свой тон, но Артем не обратил на это внимания, ну или сделал вид.       — Ладно, — Артем повернулся к полкам, на которые смотрела Василиса до того, как у нее случилось последнее видение.       Он решил, что с руками Никиты разберется потом. Не сейчас. Не когда они оба были на взводе. Но в его сознании уже отложилось: длинные рукава, резкое движение, этот мгновенный, полный стыда жест. Пазл начал складываться в тревожную картину, которую он, как психотерапевт, видел слишком часто. Было в них что-то такое, что вызывало у Рябова вопросы, но пока что это было не основным приоритетом.       Морфей из гипса. Небольшая статуэтка. Филигранная работа какого-то неизвестного Артему мастера. С помощью лупы можно рассмотреть каждую черточку на прекрасном лице бога сновидений. Рука Артема скользнула к изваянию, но пальцы замерли в милиметрах от статуэтки. Он знал, что в этой вещи нет никакой магии. Просто сувенир, привезенный им же из очередной заграничной поездки, но сейчас было в этом предмете что-то отталкивающее и настораживающее. Артем потер подбородок, думая о том, что в статуэтке могло спровоцировать у Василисы видение или же дело было не в предмете, а чем-то другом?       Он медленно опустил руку и обернулся. Никита всё так же стоял посреди кабинета, заложив руки за спину, словно солдат на плацу. Его поза была неестественной, натянутой, как струна. Рябов снова прошелся взглядом по его фигуре, вспоминая о руках, о быстрых и резких ответах парня.       — Никита.       — Я хотел пойти в приемную и сделать уборку, — выпалил Никита, стараясь не встречаться взглядами с Артемом Ивановичем. Он инстинктивно сделал шаг назад, но ощутил, как за его спиной с грохотом захлопнулась дверь — ох уж эти особенности дома Рябова, к которым парень никак не мог привыкнуть.       — Останься, — тон Артем стал практически приказным, но все еще прослеживались мягкие нотки, призывающие к спокойствию. Рябов указал на одно из кресел, — садись, — велит он Никите, а сам садится напротив.       Бежать и искать Василису сейчас казалось ему совершенно бесполезной идеей, которая могла только усугубить то, что происходило с женщиной. Артем понимал, что ей требуется время, чтобы прийти в себя. У нее не тот психотип, чтобы что-то делать с собой, да и это не первое ее видение. Так что Василиса была в своеобразной безопасности от самой себя. Но не Никита. Он был на краю и если Артем не дернет его назад, то последствия будут фатальными.       Парень опускается на край сидения. Напряженный, растерянный. Да, Артем не мог читать его мысли, но прекрасно догадывался о том, что Костров ищет любой, даже совершенно нереалистичный способ уйти от дальнейшего разговора. Взгляд у Артема на миг стал строгим, словно перед ним не его помощник, которому, определенно требуется его профессиональная помощь, а студент, прогулявший большую часть семестра.       — Я не хочу тебя давить, — продолжал психолог. — Но как профессионал я не могу игнорировать определённые признаки. Ты причиняешь себе вред?       Тишина стала густой и вязкой, словно разлитый в пространстве кисель или туман. Никита физически ощутил на себе вопрос Артема. Он проник под кожу, сдавливая внутренности парня. Паника сменилась смятением — откуда Рябов узнал об этом? Может он все же способен прочитать его мысли? Чем Никита выдал свое плачевное состояние?       — Ты в безопасности здесь, — тихо сказал Артём, вынуждая Никиту вынырнуть из пучины бурлящих в нем эмоций, — Никаких осуждений. Мне важно понять, чтобы помочь.       На миг ему показалось, что он снова стал собой, но десятилетним. Когда мальчишки из класса загнали его в угол школьного двора и собирались хорошенько побить за то, что Костров рассказал Тамаре Павловне — учительнице музыке о том, что это именно они сломали ее любимый цветок в большой белой кадке. Только теперь вместо школьных хулиганов, перед ним сидел серьезный мужчина, в карих глазах которых читалась тень усталости. Он ждал ответа Никиты и тот едва заметно кивнул, подтвердив худшие опасения своего шефа.       — Спасибо за честность, — отозвался на его кивок Артём, — я понимаю, что признаться в подобном очень сложно, но ты только что сделал этот шаг. Значимый шаг. Но прежде, чем мы продолжим наш разговор, — Рябов протянул руку к ближайшему шкафу и достал с одной из полок небольшую коробочку, — давай я осмотрю твои повреждения? Хочу убедиться, что ты не занес инфекцию.       — Зачем? — прошептал Никита, наконец подняв на него глаза. — Почему вы…? — он, уже забывший о том, что такое быть нужным кому-то, получать поддержку и заботу, сидел и смотрел на Артёма так, словно тот предложил ему что-то совершенно немыслимое.       — Потому что я должен был заметить раньше, — голос Артёма был твёрдым, но без упрёка. — Самоповреждение — это способ справиться с непереносимой болью. Мы можем найти другие способы. Безопасные.       Артём бережно обхватывает запястье Никиты и тянет руку парня на себя. Закатывает рукав сильнее и изучает порезы. Они тянуться вверх от середины предплечья. Костров делал их достаточно далеко от запястий, чтобы было удобно прятать под рукавами одежды. Рябов готовит ватный диск и антисептик, чтобы все обработать.       — Не получится, — глухо произнёс Никита. В его голосе была попытка абстрагироваться от происходящего и не думать о том, что сейчас происходит, — Вы не понимаете…       — Помоги мне понять, — мягко просит Артём. Никита слышит едва уловимую дрожь. Рябов переживает. За него. За парня, который уже давно забыл о том, что такое сострадание, — Не сейчас, если не готов. Но давай договоримся — мы начнем работать с этим. Официально.       Никита молча смотрел на аптечку, на использованные ватные диски. В его глазах читалась борьба — страх и слабая надежда. Артём часто сталкивался с такой реакцией пациентов, когда они только начинали работать.       — Хорошо.       — Отлично, — Рябов одобрительно кивает и едва заметно улыбается, — сейчас иди к себе в комнату. Отдохни. Поспи. Приди в себя. Мы поговорим позже, когда ты будешь в ресурсном состоянии.       Дверь тихо закрылась за Никитой. Артём остался в гулкой тишине кабинета, и только теперь до него дошла вся тяжесть случившегося.       Он подошёл к окну, раздвинул шторы. На улице садилось солнце, заливая мостовую густым медным светом. Где-то там, в этом городе, был Никита. Не тот ухоженный помощник в чистом свитере, а тот самый парень из ночлежки — с пустыми глазами и сжатыми кулаками. Кажется, что какая-то часть Кострова так и осталась среди бетонных стен и холода. А ведь Рябов думал, что спас его, но сейчас тяжесть ошибки давила на него, как наброшенная на шею удавка. Раньше он никогда так не ошибался. Артём провел рукой по лицу, чтобы немного унять бушующие эмоции. В таком состоянии он ничем не сможет помочь Никите.       Артём посмотрел на кресло, где только что сидел Никита. На аккуратно свёрнутые использованные бинты на столе. На аптечку, которая теперь казалась ему не инструментом помощи, а горьким напоминанием о его профессиональном провале.       «Я мог заметить это раньше» — с горечью отметил про себя Артём, сжимая кулаки, — «Мог быть более внимательным к его состоянию»       Он мысленно прокрутил всё их общение. С того дня, как испуганный, затравленный парень впервые переступил порог его дома, и до сегодняшнего вечера, когда рукава свитера закатали, обнажив правду. Вспоминал каждую неестественную улыбку, каждое вздрагивание от неожиданного прикосновения, панический страх перед любым конфликтом. Он списал это на последствия жизни на улице, на тяжёлый характер. Искал сложности там, где ответ лежал на поверхности.       Мысли парня, его сознание были надёжно спрятаны от его дара. Впервые за долгие годы Артём почувствовал себя слепым. Он мог полагаться только на свои профессиональные навыки, и в самый важный момент они его подвели.       — Привет, — тихий женский голос вынудил его вскинуть голову и посмотреть в сторону дверного проема, — не отвлекаю?       На пороге кабинета стояла его невеста — Стефания. От нее, как и всегда, пахло свежестью с легкой цитрусовой ноткой. Она всегда выбирала такой парфюм. Рыжие волосы собраны в подобие пучка. Небрежный, с выбивающимися прядками. Зеленые глаза женщины тепло смотрели на него. Рядом с ней Артем забывал обо всем и видел только эти самые глаза. И хотя ради отношений с ней ему пришлось нарушить врачебную этику, перешагнув тонкую черту личного и рабочего, Рябов был уверен в том, что все сделал правильно.       — Ну разве ты можешь меня отвлекать? — с ноткой усталости отозвался Артём. Он ответил мягкой улыбкой, — ты уже вернулась от отца? Как он?       Он знал, что после смерти старшего брата её отношения с отцом, наконец, начали налаживаться. Знал о её боли куда больше, чем полагалось знать будущему мужу, с которым она хотела провести множество лет совместной жизни. Но прошлое не изменить. Полтора года назад она вошла в этот кабинет опустошенной тенью, искавшей точку опоры. И он её нашёл. Он стал для нее спасительным маяком в шторме собственных эмоций. Тем самым, на свет которого она всегда могла ориентироваться.       — Папа, — она выдыхает, подойдя к нему ближе и опустив руку на плечо мужчины, — он держится. Делает ремонт, чинит машину.       — Он больше… не пьет? — тревожные ноты больно ранят Стешу, хотя она старается не показать этого. Артём обозначил для себя, что не станет читать ее мысли без особой надобности, ведь между ними должно быть доверие. Если Стефания захочет с ним чем-то поделиться, то так и сделает.       — Вроде нет, — в ее голосе уже давно не было уверенности. Артём привык. Не пытался исправить. Давал ей время привыкнуть к новой, пусть и травмирующей, реальности. Его пальцы коснулись ее волос, во взгляде появились нежность и забота.       — Ему просто нужно время, — шепчет он над ее ухом, проводя рукой по спине девушки, — вы оба сильно травмированы тем, что случилось и вам просто нужно время, но я уверен, что вы способны справиться.       — Я надеюсь, что ты прав, — тихо произнесла она. — Но я так боюсь потерять его… Он такой ранимый сейчас, хоть и пытается казаться сильным.       Артём обнял её крепче:       — Ты не потеряешь его. Вы друг для друга — самая большая опора. Просто дайте себе и ему время.       Он плохо знал Григория Николаевича, видел его всего несколько раз, когда приезжал к нему вместе со Стешей. Немногословный, угрюмый мужчина. До пенсии он работал пилотом гражданской авиации. Один воспитывал детей — жена умерла от рака, когда Стеше было одиннадцать, а ее брату — четырнадцать. Когда был в рейсах, то сын и дочь оставались с тетей или соседкой. Теперь они со Стешей остались одни и Артем видел, как сильно этот человек боится потерять дочь. В попытках справиться с потерей сына, Григорий начал выпивать. Это и стало причиной, по которой девушка переехала в дом Рябова раньше, чем они планировали изначально.       — Я пойду и приготовлю нам что-нибудь на ужин, — Стеша обняла его за шею, а потом быстро чмокнула в щеку, оставив на месте поцелуя крохотный пожар.       Артём провожает ее до двери взглядом и снова остается в кабинете один. Мысли о Василисе и ее видении снова захватывают его внимание. Было не так много людей, с которыми он мог обсудить свои переживания. при этом не нарушая врачебную этику. Ему в самом деле не давало покоя то, что Волкова описала его мать. Такой, какой она могла бы быть сейчас, спустя тридцать лет с момента исчезновения. Шумно выдохнув, Рябов постарался убедить самого себя в том, что это просто совпадение, которое не имеет никакого отношения к его матери.