4. Хаос, диван и один очень недовольный Нотт.

***

март 1995-го года. — Как мне разговаривать после этого с вами, мистер Нотт? — возмущенный голос профессора Макгонагалл наполнил холодный, тесный кабинет. Два шкафа по бокам помещения, будто давили. Запах лечебных трав и чар опалял ноздри, а стул, на котором сидел Теодор — шатался так, словно сейчас рассыпется на части. Карие глаза смотрели в голубые. Он всматривался в лицо пожилой женщины, будто пытался запомнить каждую мелочь. Морщинки прорезали её кожу тонкими светлыми трещинками, как хрупкие линии на старом фарфоре. Ресницы были редкими, почти прозрачными, и многие давно осыпались, а некоторые, что уцелели, побелели, словно их тронули зимы годов, которые она прожила. — Не знаю, профессор. — отозвался парень, складывая руки на груди. Не сказать, что сложившаяся ситуация его забавляла, но грустно ему точно не было. И он явно показывал это всем своим видом. Таким расслабленным и язвительски-слизеринским. — Кто ещё там был? — вздыхая, спрашивает женщина. — Никого. — усмехается краешком губ. — Не лгите мне, мистер Нотт. — вспыхивает волшебница, она вскидывает подбородок. — Вы сомневаетесь в моих умениях, профессор? — его голос язвительный, надменный, режущий. Теодор переворачивает ситуацию с ног на голову, запутывает, пытается подстроить всё под себя. Он определенно не выйдет сухим из воды, это уж точно, поэтому остаётся лишь разгневать эту воду, загрязнить, сделать такой, чтобы она жалела о том, что посмела его намочить. — Нет. — скрепя зубами оседает женщина, поправляя очки она вжимается в кресло. Голубые глаза цепляются за большие, настенные часы, несколько секунд следят за стрелкой. — На отработку появитесь в семь вечера. — вздыхает, достаёт небольшой свиток, — Будете расколдовывать книги третьекурсников по трансфигурации. Нотт встаёт на ноги, выпрямляет спину и хватает, запачканный зеленой жижей, пиджак. Он разворачивается на туфлях, шагая к двери. — И ещё… — начинает ведьма, — Прихватите с собой мистера Забини. Не люблю, когда кто-то остается безнаказанным. — женские губы еле сдерживают довольную усмешку. Теодор поворачивается к профессору и наигранно улыбается, кивая головой в знак прощания. Она не глупая, а просто любит играть. Вода не злится от каламути, а становится сильнее. Она хитрая, нарочно делает неверные ходы, чтобы под конец игры перевернуть финал в свою сторону. Коридор Хогвартса встречает его тишиной, что заменяется эхом его вальяжных шагов. Стены здесь будто дышат, шепчут, разговаривают. И Нотт даже представить себе не может, сколько всего слышали эти стены, сколько видели и сколько в себе они хранят. Он ненароком останавливается и смотрит в большое окно, поглядывая на печальное небо и ещё голые ветви деревьев, уже в скором времени они станут зелеными. Интересно, а разговаривали ли его родители в этом коридоре? Парень медленно идёт дальше, насвистывая под нос мелодию. А если они и говорили, то о чём именно? Карие глаза смотрят под ноги, иногда черкают по холодному камню от скуки. Возможно, здесь они назначали какие-то встречи? Сумка свисает с плеча и шумит содержимым. Бутыльки с чернилами бьются об книги в кожаных переплетах. — Ну что там? — на кудрявую голову падает большая рука. — В семь иду на отработку. — отзывается Нотт, даже не глядя на собеседника, — Ты. кстати, тоже, Забини. Темнокожий парень останавливается, его лицо полное замешательства и недовольства, но улыбка всё равно набрасывается на его уста. — Ты всё-таки сдал меня. — хихикает Блейз, хлопая друга по плечу. — Нет. — перечит Нотт, — Просто Минерва, должно быть, видела твой круглый зад, когда ты удирал с места преступления. — А что не так с моим задом? — задумчиво спрашивает парень, прикладывая пальцы к подбородку. — Всё нормально. — вскидывает бровь, — Просто, когда ты бросил меня одного, всего зеленого, твоя задница аж искрилась от бега. — ухмыляется краем губ, — Такого свечения трудно было не заметить. Парни заливаются хохотом. Их шаги становятся запутанными, руки падают друг другу на плечи. Вздохи становятся рваными, а животы крутит от смеха. Плевать им на эту отработку, плевать на замечания. Они здесь и сейчас. Они слишком юные, чтобы думать о последствиях своих шалостей. Они слишком импульсивные, чтобы сдерживать свои желания. Коридор, который они погрузили в зелье-тянучку, расколдует кто-то из старост, но несколько учеников, определенно, прилипнут и будут стоять там некоторое время. Теодору нравятся эти шалости. Игривые, не злые, смешные. Слишком детские, чтобы они звались пакостью. Он не желает навредить, он лишь хочет разыграть. — Пойдем быстрее, я слишком хочу салат с курицей. — отдышавшись, говорит Блейз. Парни ускоряют шаг, и почти вбегают на обед в большой зал. Студенты оборачиваются на них. Некоторые смотрят на слизеринцев с отвращением, некоторые с нескрытым восхищением. Видимо, такова судьба Слизерина — презрение и похвала одновременно. Нотт садится возле Малфоя, который раскинул свитки возле своей тарелки. — Вас поймали? — без интереса спрашивает блондин, не отрывая взгляда от рукописей. — Да. — садясь напротив, отвечает Забини. Нотт хватает булочки, что подвернулись под руку, закидывает их в рот и поглядывает на стол, где собралась женская часть Шармботона. Милые француженки увлеченно о чём-то разговаривали на родном языке. Многие смеялись, прикрывая рот ладошкой. Их гладкие волосы касались спин в голубых костюмах, спелые губы складывались в улыбки. От них вечно пахло свежестью и чистотой. Прямо глоток воздуха для мрачного замка Хогвартс. — Что, Тео, думаешь позвать одну из них на бал? — спрашивает Паркинсон, заправляя тёмную прядь волос за ухо. — Ты чего? — удивляется Забини, поедая салат, — Они смотрят на всех свысока, переплюнули даже тебя, Пэнс. Нотт не отвечает, пережевывая еду. Он продолжает следить за девушками, которые будто освещают этот зал. Они вызывают интерес, словно диковинки. — Лучше мы позовем кого-то из Слизерина. — мурлычет Блейз, — Я предпочитаю Британок, так консервативнее. — подвигается поближе к темноволосой. В зале становится шумно. Студенты бьют вилками по тарелкам, кто-то кричит, чтобы ему что-то передали. Бесконечный галдежь бьет по ушам. — Не знаю. — вздыхает Теодор, посматривая на стакан с тыквенным соком, — Мне нравятся француженки. Малфой отрывается от конспектов, с непонимаем смотрит на друга. Забини открывает рот от услышанного, а Паркинсон вскидывает бровь. — Просто представьте, как они шепчут что-то на своём языке во время секса. — хихикает кудрявый, — Так, что, Пэнс, — переводит взгляд на девушку, — если выучишь французский, отправь мне письмо. — заливается смехом. Темноволосая морщит своё лицо и отодвигает от себя еду, показывая парню средний палец. — Это было мерзко. — отзывается Блейз, — Но сильно, дружище. Парни прыскают, отдавая друг другу пять, и косятся на Драко, который закатывая глаза тоже отбивает, скрывая усмешку на бледном лице. Тогда никто из них не мог и подумать, что ждёт их в скором времени. Никто не мог представить, что они перестанут так громко смеяться и шутить. Что костёр их слизеринского квартета погаснет от реальности, которая потушит даже сильнейшие огни. Никто из них не будет пылать также ярко, как в дни беззаботной юности, когда мир казался широким, а невозможного — не существовало. А ужасающе угаснет тот, кто искрился сильнее всех. Угаснет он — Теодор Нотт.

***

28 декабря 1999-го года. На просторной кухне суетятся эльфы. В воздухе летает мокрая посуда, а венчик взбивает сладкое тесто. Жизнь здесь кипит, и даже снег за окном не сможет остудить её ни на секунду. — Почему для вас так важно прислуживать? — женский голос разрезает шум от венчика. — Это наша жизнь. Таков её смысл, мисс Жасмин. — говорит самый старый эльф, не отрываясь от теста. — Да! — говорит молодая эльфийка, — Мил даже не знает, как бы жила без мистера Нотта! — стирает с больших глаз слёзы. Девушка, сидящая на стуле, кладёт голову в собственную ладонь, упираясь локтем об деревянный стол. Её зелёные глаза упорно следят за огнём свечи, чаруясь маленькими языками пламени. — Почему ты всегда плачешь, Мил? — спрашивает волшебница, — Винди и Тоби же спокойные. — Она слишком молода. — отвечает Винди, немного вздыхая, — У эльфов очень нестабильная психика, они ведут себя как маленькие дети до определенного возраста. — До какого? — спрашивает темноволосая, поглядывая на морщинистого домовика. — До ста лет. — хихикает Тоби, мигом стирая неловкую улыбку с лица. — Что?! — подрыгивает девушка. Её зрачки в непонимании метаются по кухне. Она всматривается в каждого эльфа, не веря услышанному. — А ты не знала? — доносится мужской голос, — Они очень долго живут. На мрачную кухню заходит Теодор. Волосы потрепаны из-за сна, рубашка мятая, несколько пуговиц попали не в те дырочки. Его глаза узкие, немного мыльные. — Здравствуйте, мистер, вам что-то нужно? — спокойно спрашивает Винди. — Всё в порядке, я хочу молока. Парень плетется к холодильнику, игнорируя взгляд зеленых глаз, что буравят его ноющую спину. — Для тебя нормально просыпаться после полудня? — язвительно спрашивает волшебница, закидывая ногу на ногу. — Это мой дом. А значит правила тоже мои. — хихикает Нотт, попивая молоко. Между ними нет ни ненависти, ни близости. Они знают друг друга всего пару дней и почти не разговаривают, предпочитая язвительность. Редкие фразы, слишком короткие и сухие, бросают их губы. Слова между ними появляются внезапно, а после так же исчезают. Это происходит просто для того, чтобы подтвердить факт существования на одной территории. — И ты ещё говорил мне про манеры, мальчишка с золотой ложкой в заднице. — процеживает Жасмин. — Ты, я вижу, завела дружбу с эльфами, — задумчиво тянет парень и, замечая кивок женской головы, продолжает, — тогда сделай милость, общайся с ними. — улыбается. — Так и сделаю. — твердит девушка, — Они милые, в отличие от тебя. — Мисс навала Милли милой. — охает эльфийка, — Мил сейчас будет плакать. Помещение наполняет плачь. Почти детский. Невинный. В нём не чувствуется грусти или скорби, лишь счастье. Но этот звук хочется убрать. И поскорее. — Не нужно плакать, Мил. — твердит Нотт, приседая на корточки перед маленьким существом, — Она же хамка, не плачь из-за её тёплых слов. — Эй! — восклицает Жасмин, — Я вообще-то здесь. — Поэтому я так и говорю. Теодор, разминая широкие плечи, уходит. Его походка, будто каменная. И становится понятно, он вовсе не расслаблен, ему вовсе не спокойно. В его спину вгрызлась тревога. Своими длинными и острыми когтями, что больше походят на копья. Она давит, делает очень больно, заставляет кровоточить. Эльфы продолжают работать, и только Мил смотрит в след хозяину. Она понимает и видит, ведь вечно наблюдает за мальчиком, с которым росла. Но вырос только он. Хотя, его ребёнок до сих пор живет где-то внутри, в той бесконечной беззаботности, которая пахнет молоком. Жасмин вздыхает. Её голова падает на стол. Ей не следует размышлять о странном парне, который делит с ней поместье, ведь она скоро его покинет. Умчит куда-то далеко, желательно туда, где пахнет морем и пылает солнце. Она смотрит в большое окно, а за ним лишь мокрый снег, что превращается в лужи, падая на промозглую землю. Нет бескрайней синевы и палящих лучей. Это грустно, особенно, когда хочется тепла.

***

Это утро у Теодора было тяжелым. Сначала он открыл глаза, а после сомкнул их вновь. Он не жаждал просыпаться вовсе. Там — во снах — было прошлое, легкое и беззаботное, наполненное запахом юности и его громкого смеха. Но стоило ему проснутся, как всё сменялось тьмой. Сменялось его личной неизвестностью. Тяжело жить в мире, где кто-то может прознать про твою мерзкую боль, уязвимость, самое слабое место, которое выглядит как кровоточащая рана. Но Нотт уже открыл глаза, поэтому очередной день начался. И утренняя сигарета уже коснулась сухих губ. Дым облаком повис над кроватью, дурманя рассудок. А после была кухня. Проклятая кухня. Когда он только вошёл. Заспанный и рассеянный, он чуть не обомлел. Его уста дрогнули, а глаза в недоумении расширились. Он хотел подать голос и что-то сказать, но потом осознал, что увиденное лишь иллюзия его дурной фантазии. На кухне сидела она — Жасмин. Взбалмошная идиотка, что пару дней создает шум в его поместье. Эльфы что-то воодушевленно ей рассказывали, словно признали новую хозяйку. Но Теодору, погруженному в собственный, ранимый мир, показалось другое. Её каштановые волосы, рассыпавшиеся по спине и хрупким плечам, задевающие край деревянного стола, вьющиеся вокруг талии; и ровный нос — стали призраком его матери. Его чистокровной, трепетной и заботливой матери, которая следила за каждым детским шагом и улыбкой. Она была гордой и очень умной, но жестокой, с четкими взглядами на жизнь и на идеологию среди волшебников. Была тёмной волшебницей с нежными руками, которые гладили его непослушные кудри перед сном. Жозефина Нотт всегда сидела на кухне, раздавая команды эльфам и попивая дорогие чаи, привезенные с Индии. Их создавал шаман, что напрямую имел связь с богами, а травы, которые он добавлял в чай — считались самим даром небес. Его мать была командиром, властной и очень смышленной. Но жизнь била её каждый раз, не останавливая пинки. Она ломала её крылья раз за разом, наносила глубокие порезы, будто рыла ей могилу с самого рождения. Жизнь её не любила, несмотря на то, что сама Жозефина — её обожала. Миссис Нотт вышла из очень бедной чистокровной семьи, даже фамилию убрали из числа священных. Её презирали за ужасающую бедность, за внешность, да даже за бледность кожи её прозвали Банши, и боялись услышать крик. Но потом появился Тиберий со своими идиотскими пикси и желудями, и спас её, подарив жизнь в роскоши, подарив ей главную драгоценность — сына. Она кричала под дубом и сыпала в будущего мужа проклятиями, злилась и размахивала руками, а он лишь смеялся. Теодору казалось, что эти воспоминания сгорели, точно также как дуб сгорел июньским днём, но они остались, как пепел. Они жили в нём, пылились, дожидаясь нужного момента. И навалились, прямо посреди кухни. Прямо возле тёмных волос волшебницы, что на долю секунды стала призраком матери. Нотту не стоит о таком думать. Это нужно отложить подальше и не смотреть на раздражающую француженку, что завела дружбу с его эльфами, которые растили его с рождения. Она ведь невоспитанная, громкая, сеющая хаос. Он не любит таких девушек. Такие вызывают лишь гнев. Теодор валится в кресло, прибывая в размышлениях. Его спина болит, хотя он только недавно проснулся. В боку стреляет, а голова трещит. Кажется, из него кто-то высосал молодость, уподобив старику. В излюбленном камине трещат бревна, огонь играет золотистыми красками, а снег умывает окно холодной водой. Тихий зимний день. Но в эту тишину врываются, нарушая все законы. — Мне только что сказали, что эльфов можно казнить, это правда?! — женский голос рушит привычное спокойствие. Жасмин стоит перед Теодором, возвышаясь, смотря с высока. А ему это очень не нравится. — Да. — бурчит парень, прикрывая глаза. — Как такое возможно?! — охает волшебница, и её штаны дергает маленькая ручка. — Мисс Жасмин, не нужно трогать мистера Нотта, он хочет отдохнуть. — шепчет Мил, смотря на хозяина. — Хватит ему отдыхать, он же только проснулся. — твердит девушка. Женское тело приземляется на диван, как-то тяжело и чуждо. Оно здесь неуместно, как лишняя деталь механизма. Как сбой, несущий ошибку в системе. Её не должно быть в этой комнате. Зелёный диван с коричневыми подушками вдруг сам становится посторонним и выпадает из пространства, режет взгляд. Это раздражает Нотта. Медленно доводит до кипения. Он моргает. Смотрит снова. И ещё раз. Прикрывает глаза, словно мир можно изменить этим жестом. Открывает. Но, чёрт возьми, чувство остаётся. Не протест и даже не отторжение. А — Правильность. Её глаза и волосы — в тон этому идиотскому дивану. Она вписывается в него так, будто была здесь всегда. Будто комната подстраивается под неё, имитируя краски. Хотя секунду назад её не существовало даже в замысле данного холста. — Со мной что-то не так? — спрашивает Жасмин, приводя собеседника в чувства. — Да. — И что же? Нотт глотает кучу матов и упреков, но они словно ком остаются в горле, перетекая на язык горечью, и даже эта горечь почему-то мешается с чем-то очень сладким, приторным. — Ты хамка. — выпаливает кудрявый, — Без манерная, неимеющая такта, наглая, громкая и раздражительная. Он не смотрит на волшебницу. То ли от страха, то ли от злости, что шумит у него внутри роем пчел. Его язык прикусывают зубы, заменяя сладость на метал. Но в ответ нет ни сотни проклятий, ни плача, ни молчаливого ухода. Ни звука. И стоит только Теодору обернутся, как его уши настигает смех. Не злой, скорее удивленный. Но это не звон колокольчиков. Нет, даже не так. Это наглый смех. Самоуверенный и лишённый стыда. Он царапает слух, цепляется за барабанные перепонки, будто специально ищет слабое место. Раздражает. И всё же заставляет Теодора сдержаться. Сжать губы. Подавить улыбку, которая уже рвётся наружу, слишком предательски и не к месту. — Какой ты говнюк. — успокаиваясь, проговаривает француженка. — Ну вот же, говорю — хамка. В комнате шумно. Парень не привык к такому. Это поместье — его личная тишина. Здесь воздух не нарушается лишними звуками. Такая себе — тихая река, с гладью воды. Но в декабрьский день, в неё начали бросаться камнями, создавая волны. И этот меткий бросальщик, прямо сейчас сидит перед ним. — Мне страшно представить, какие люди проживают в Британии, если я шумная хамка, так ещё и не знающая манер. — хихикает девушка. — Воспитанные. — Напомню, пару секунд назад ты оскорбил меня без причины. — Причина была. — Какая? — Ты шумная. — И это всё? Спор быстрый. Можно сказать, что детский. С её стороны исходит игривость, желание повеселится. А с его — уколоть, немного задеть, угомонить объект раздражения. Но на последний вопрос парень не отвечает. Это не всё. Но сказать лишнего он не может. Теодор отыскал в себе сотни аргументов, но все они не могут выйти наружу. Они слишком личные, словно его дети, сотворенные из плоти и крови, а поэтому — уязвимые. Она это сплошной хаос, и Нотт это прекрасно осознает. Поэтому лучше молчать. Он знает это правило. Выучил давно, наизусть. Хаос не трогают руками. Хаос не подпускают близко. Но она уже сидит на его диване. Дышит в его мире. Наполняет комнату своим присутствием, слишком живым и громким для этих стен. Теодор чувствует, как его личная тишина трескается. Не рушится — пока. Но в ней появляются тонкие, едва заметные щели. Через них просачивается звук её дыхания. Он не смотрит на неё. Взгляд это уже контакт. Это уже шаг. Контроль держится на дистанции. Но хаос не уважает дистанций. Он существует, чтобы их стирать. Её присутствие ощущается, как давление на грудь. Как лишний пульс в комнате, и он мешает. Сбивает ритм, к которому Теодор привык. И всё же, где-то глубоко, под слоями рамок и запретов, рождается другое чувство. Опасное, почти любопытство. И он ненавидит его за это. Потому что знает, стоит только поддаться и хаос перестанет быть внешним, а поселится внутри. — Победа за мной. — вздыхает Жасмин, поднимаясь на ноги, — Твоё молчание, самый настоящий проигрыш, Нотт. И внутри этот Нотт — соглашается. Волшебница права, ведь он слишком слаб для побед, особенно перед импульсивностью её мозга и тела, что кишит морем огня и перепадов тока. Карие глаза встречаются с зелеными. Мороз бросается на обеих. Похоже, начинается холодная война. Она приходит с молчанием, которое заполняет комнату. Это поле боя тихое, но никто из них не знает, когда громкий звук даст огромную трещину в тишине. Девушка уходит, забирая с собой личное войско слов, но поднимая торнадо, которое уже хватает парня в плен. Если хаос решил с тобой играть — тебе не отвертеться. И он, как правило, всегда выигрывает.