5. История о том, почему Теодор Нотт не любит веревки.

***

30 декабря 1999-го года Её очень раздражает снег за окном. Раздражает слишком мягкая кровать и изумрудные обои. Бесит до сжатия зубов камин в гостиной. Просто выводит из себя Персидский ковёр. А больше всего раздражает он — чистокровный волшебник с бледной кожей и одинокими глазами, обрамленными веером густых, дрожащих ресничек. — Не кури в мою сторону. — бурчит она, разгоняя ладошкой клубы дыма. — Так ты сама куришь. — хихикает парень, зажимая в зубах сигарету. — Меня раздражает именно твой дым. — улыбается темноволосая. Их взгляды встречаются. Они колкие и язвительные, будто две несвязные вещи, которым сама природа должна запретить находиться в одном месте. В их столкновении нет ненависти, есть только напряжение, тянущиеся как гитарная струна. Один неверный вдох — и она лопнет с громким, ещё более раздражительным звуком. Это хаос и разруха, что осталась после него. Они не могут быть одновременно. Сначала должно быть что-то одно, а после другое. И их одновременность противоречит нормальной логике. Ощущение, что причина и следствие вдруг решили существовать в одном мгновении.

Хаос и разруха

Им не суждено быть рядом, но каждый из них существует лишь потому, что когда-то был другой. И оба, к своему несчастью, на животном уровне понимают это. — Хамка. — выдыхает дым в её сторону, а после тушит сигарету. — Теодор, ты слишком неудовлетворенный, а от этого злой. — серьезно начинает девушка, с какой-то жалостью поглядывая на него, — Знаешь, может тебе нужно сходить и удовлетворить себя? — меняет выражение лица на более игривое, перемешивая его с внутренним вскипанием, — Иди, блять, может подрочи и недоставай меня с самого утра! Нотт не верит своим ушам и округляет глаза. Таких заявлений от девушек он не слышал уже давно. Разве что, от Астории, и то лишь после того, как заколдовал её кровать на вечное подпрыгивание. А сейчас напротив него сидит француженка, которая не утруждает себя вежливостью и выпаливает всё, что успевает сгенерировать её мозг. — Ты реально идиотка. — хихикает Нотт, — Просто чокнутая, и кто вообще хотел взять тебя в жены? Темноволосая давится своим возмущением и, вскакивая с кресла, тыкает ему в лицо пальцем. — Чистокровный идиот, чем-то напоминающий тебя. — шепчет волшебница, изучая бешеными зрачками каждую чертову родинку на его лице, — Придурок с золотой ложкой в заднице, воспитанный и неимеющий реальных проблем. Прямо как ты! Жасмин злится. Смотрит с гневом в лицо Теодора. Ей бесконечно сильно хочется пульнуть в него каким-нибудь проклятием, но она лишь закрывает глаза, намереваясь успокоиться. И самое странное в том, что она не понимает, почему хочет это сделать. Возможно, из-за подрагивающих тёмных ресниц, которые так не вяжутся с его хамским тоном. Или из-за сухих губ, кривящихся в ленивой усмешке, будто ему всё позволено. Или из-за аккуратного кончика носа, слишком правильного для парня, которого хочется ударить. Ей хочется злиться сильнее. Ей хочется ненавидеть его по-настоящему, без этих боев глазами. Ей хочется, чтобы он был проще — грубее, отвратительнее, чтобы не приходилось ловить себя на мыслях о том, что она рассматривает его слишком внимательно. Но он сидит напротив, и он спокойный и целый, говорящий о том, что её хаос отскакивает от него, не оставляя и трещин. И это бесит. — Я не такой. — отводит её палец, — Ты возомнила из себя жертву из-за проблем в семье, но не у тебя одной всё дерьмово. — своими сухими глазами всматривается прямо в центр её бешенства, — Перестань следовать каждому импульсу и просто молчи. Будь благодарна за безопасность. Большего от тебя не требуется. Парень уходит, его грудь перед этим мелькает перед её лицом, он возвышается над ней, словно это норма — быть выше её во всём. Его шаги отдаляются и звучат уже где-то на лестнице, ведущей к верху. Он оставил её одну. Она чувствует себя проигравшей. Ведь разруха — последствие хаоса.

Так почему же её творение сейчас побеждает?

Жасмин стоит ровно. А внутри всё горит огнём. Он прав. И эта правда, слишком мерзкая и холодная, поданная на блюдечке его непоколебимого тона, бьет уж слишком точно. И она ничего не может с этим сделать, ведь правда, как ни крути, всегда беззащитна. Вся комната стаёт клеткой после слов о безопасности. А темноволосая в ней заложница, которая хочет уйти и одновременно остаться. Это нелогично, но слишком нормально для девушки. Ей попросту некуда податься. Её реалии стали такими из-за её воли. Теперь только диван, кровать, окно, лестница на второй этаж, кухня с эльфами и больше ничего. А из её личного — раненное сердце, зашитое тонкими нитками. Мороз Теодора борется с её огнём. А Жасс даже не подозревает, что этот мороз родился из огня, который пылал даже ярче, чем её собственный. Она никогда не сможет понять, что его разруха, осталась после хаоса, который сам себя и разрушил.

***

23 мая 1998-го год В Министерстве Магии суета. Люди носятся по коридорам с сотнями бумаг, кто-то падает из-за быстрого бега, кого-то подрезают, кто-то борется за место в лифте. Это отголоски Магической войны, которая перевернула мир Британии. — В эту дверь, мистер Нотт. — проговаривает женщина, сопровождающая Теодора, дрожащими руками нажимая на ручку. Внутри у парня всё кипит. Ему страшно. Его поглощает тревога, а чувство ожидания заставляет тошноту подступить к горлу. Живот скручивает в разные, извилистые узлы. Он не знает, что именно ждёт его за этими дверьми. Выдыхая воздух из лёгких кудрявый, всё же, заходит. Ноги дрожат, а руки сжимаются в кулаки. Ему трудно даже просто осмотреться. — Садитесь. — просит пожилой волшебник, видимо, аврор в отставке, об этом говорят шрамы на морщинистом лице. Парень садится на деревянный стул, прямо перед этим стариком, и следит за мужчиной, что прячется в тени, а его молчаливость — пугает. — Мистер Теодор Нотт, вы не против, если я буду записывать всё зачарованным пером? — спрашивает волшебник. — Не против. — тихо бурчит кареглазый, наконец, осматривая тёмный кабинет. — Тогда начинаем. В этот миг на запястья Теодора набрасываются волшебные верёвки. Они появляются внезапно, выныривая из воздуха, и мгновенно затягиваются, впиваясь в кожу. Невидимое орудие пыток реагирует на тепло его тела и отвечает резким разрядом, от которого сводит судорогой, а дыхание сбивается. — Что это?! — вскрикивает парень, подпрыгивая на стуле, получая новую порцию пронизывающей боли. Разряд проходит по рукам, отдаётся в плечах и позвоночнике, оставляя после себя жгучую пульсацию. Кудрявый сжимает зубы, чувствуя, как под кожей становится невыносимо больно, как тело перестаёт ему подчиняться. — Мера осторожности. — спокойно заверяет старик, — Вам лучше не двигаться, мистер Нотт, они реагируют на движения. Спокойствие в его голосе злит сильнее этой боли. Теодор ощущает, как внутри разрастается ярость, слишком густая и тяжелая, лишающая способности мыслить. Его усадили, связали, превратили в экспонат, и теперь наблюдают, будто это смешное, цирковое выступление. — Снимите! — злится, — Это незаконно! Слова вырываются резче, чем он планировал, но ему плевать. Ему хочется сокрушить здесь всё — стены, мебель, самодовольное лицо аврора. От несправедливости и издевательства. Его ставят ниже плинтуса, лишают права возмущаться, права быть человеком. И от этого внутри что-то ломается. — Я и есть закон. — мерзко проговаривает волшебник, — А ты чудовище, рожденное таким же чудовищем-Пожирателем. Эти слова не просто задевают Нотта, они врезаются прямо грудь, прорываясь в сердце, оставляя зияющую пустоту. Теодор замирает, словно на мгновение забывает, как дышать. Он назвал его отца чудовищем. Его отца — того, кто слышал первые слова, видел первый всплеск магии, лицезрел первые, неуверенные шаги. Так вот кем его считают. Не человеком. Не отцом. Просто чудовищем. Горло сжимается, в глазах жжёт, но злость не даёт слезам пролиться. Она держит их, давит, превращая в огненную боль под веками. — Где мой отец?! — слёзы скапливаться в уголках глаз, — Вы перевели его из камеры, но не даёте ответа где он! — он дергается на стуле, но ноги уже тоже обвили веревки, — Почему вы так поступаете?! Почему?! Верёвки, появившиеся на ногах, затягиваются сильнее, и новый разряд проходит по телу, заставляя его вздрогнуть. Боль смешивается с отчаянием. Внутри расползается липкая обида, не подобающая гордым слизеринцам. Не подобающая чистокровным мальчишкам, выращенным в холодных поместьях. Он чувствует себя маленьким, беспомощным, зажатым между чужой властью. От всего этого хочется не просто кричать, а хочется разорвать всё вокруг, лишь бы больше никогда не слышать этот спокойный, равнодушный голос. — Вы не являетесь Пожирателем Смерти, ведь на вашем теле не выявили метку, но вы контактировали с Малфоем во время своего обучения. — монотонно говорит волшебник, — Вы знали о том, что Малфой прислуживает Воландеморту? — Где мой отец?! — скалится парень, игнорируя все слова. — Вы знали, что Драко Малфой — Пожиратель Смерти? — нагибается к лицу Тео. — Где мой отец? — рычит в лицо аврору. Его тело пробивает сильнейший разряд тока. Это чем-то напоминает Круциатус, но кости не ломает, лишь сильно обжигает. — Дайте ответ. — Да. — Вы помогали Драко? — Нет. — Тогда почему вы прибывали в Малфой-мэноре, когда там проживали Пожиратели, удерживая заложников? Ему слишком плохо, чтобы играть в гордость. Слишком больно, чтобы притворяться сильным. Сейчас для него существует только один вопрос, а всё остальное теряет значение. Ему нужно знать правду. Любую. Самую грязную, самую страшную, лишь бы не это незнание, в котором его держат специально. Он готов ответить на всё, выполнить любые требования, выдержать ещё боль, ещё унижение — только пусть сначала ответят ему. Он подчинится. Будет покорным, ему не впервой. Теодор умеет усмирять собственный пыл, умеет переваривать импульсы, загонять хаос в прочную клетку из самоконтроля и холодности. Он умеет ломаться тихо, без крика, если знает ради чего. Но только если ему дают нужное. Теодор стерпит и Круцио во второй раз. Он стиснет зубы, сглатывая боль, и даже позволит ей пройти сквозь себя. Но только дайте ему ответ. Только скажите, где его отец. И тогда он станет кукольным мальчиком, удобным и послушным. Сидящим ровно, говорящим когда разрешают, и молчащим когда приказывают. Тем, кого можно дёргать за нитки, не опасаясь сопротивления. Лишь бы больше не держали его в этом неведении. — Я не могу дать вам информацию о нахождении Тиберия Нотта. — равнодушно заверяет старик, — Вам запрещено навещать его. И в Теодоре Нотте, который был ярким огнём, выжигающем на своём пути всё — поселился мороз. Такой, что ломает кости. Он залез прямо в тело, превращая кровь в лёд. Эти варваские слова, слишком жестоки для парня, лишенного всего отныне и навсегда. Мать умерла, отец — заключен в Азкабане. Остался только он и его личная скорбь, размером с вселенную. Теодор открывает рот, но молчит. У него не осталось голоса. Ему вырвали голосовые связки и язык. Они сделали его инвалидом, своей несправедливой «справедливостью». Это они чудовища, а не его отец. Карие глаза смотрят на небольшой стол. Он пустой. Там нет пыли, лишних элементов, даже бумаг. Только ваза с цветком. Красивая, стеклянная ваза, наполовину наполненная водой, что уже немного загрязнилась, и оставила на дне серый осадок. И цветок. Чёрный мак. Символ непоколебимости, борьбы. Но этот мак, такой редкий и красиво цветущий, — вянет. Его стебель стал коричневым, а лепесточки уныло опустилось книзу, склоняя и саму голову. Он просто погибает в красивой вазе. Что именно стало причиной его смерти?Недостаток солнца? Загрязненная вода? Или то, что ему обрубили корни и лишили земли? Теодор этого не знает. Он просто смотрит, наблюдает, не спрашивает. Точно также, как делает всегда. Возможно в этом его ошибка. Возможно, в этом и причина его разрухи, в которую превратился хаос от осознания слов закона. Старик продолжает задавать вопросы, но его голос просто белый шум, помехи из радио. Он здесь лишний элемент, как и мужчина стоящий в стороне. Здесь должен быть только Тео и вечно увядающий мак, таким он останется в его памяти — слабым, заключенным, погасающим. Таким останется и сам Нотт, ведь его тоже заставили увядать.

***

30 декабря 1999-го года. Жасмин лежит на кровати. Кудри рассыпались по мягкой подушке, спутались на концах. Её дыхание иногда сбивается, а сердце бьется неровно. Она думает о том, о чём вовсе не хочет думать. В голове пульсирует одно — её семья. Темноволосая слишком боится людей, чья кровь течет в её теле. Детям свойственно уходить от своих родителей. Покидать родное гнездышко, после первых взлетев и бесчисленных падений. Сепарация нормальна. Но она не ушла, а сбежала. Её дом не был гнездом. Скорее железной клеткой с ржавыми прутьями. А крылья — были связаны потертыми веревками. Взлет, который она совершила, был нуждой, спасением, но точно не обычным уходом. Нет. Её не избивали. Не оскорбляли. Она смеялась вместе с матерью и даже обнималась с отцом. Но Жасс, точно не идеальная дочь, была лишь инструментов в попытке обогатится. Её учили манер. Заставляли готовить блюда, правильно наливать чай, шить одежду. Пытались сделать правильной, или скорее удобной. Но это было не актом любви, а попыткой сделать идеальную жену. Когда её, слишком молодую и горячую нравом, возили из поместья в поместье на смотрины — внутри начало что-то трескаться. И тогда, в поместье Бортсфордов, она перевернула чай хозяйке на голову, и устроила дуэль с возможным женихом, пуляя в него проклятия. Потом — в меноре Тэтчеров — у младшего сынишки распухла голова до огромных размеров, а вся посуда со стола — разбилась о стены. И даже в небольшом домике Боа случайно вылетели окна, а вся еда странным образом загорелась. Всё это спасло её от возможных браков. Но скандалы, ругань, истерики — настигали дома. Как только за это не наказывали Жасс. Её закрывали без воды и еды, запрещали контактировать с друзьями, даже поили усыпляющим зельем, дабы она не бросалась с палочкой на дядю. Но всё было четно. И только семья Бенедиктов стерпела её выходки. Только сын этой семьи увидел тот огонь, что пылал у девушки в груди. Он хотел потрогать его, не боясь обжечь руки. Он хотел обладать хаосом. Но хаос этого не любит. У него не может быть хозяина. Он сам по себе. Существует в своей неповторимой манере. В момент, когда Жасмин сдернула скатерть со стола с кучей вкусных блюд и дорогих вин, Маттео даже не удивился. Когда её мать бросилась извинятся в ноги будущей свекрови, он молчал с усмешкой наблюдая, как вздуваются ноздри Жасс от гнева и волнения. Старшему сыну семьи Бенедикт понравилось то, как она была уверенна в том, что уедет домой. А ему, к её несчастью, нравилось ломать уверенность других. Он жаждал, чтобы надежда в её зеленых глазах погасла, как и этот яркий, искрящийся костёр у неё в груди. Но даже после его согласия на женитьбу этого не произошло. А интерес стал сильнее. Но темноволосая просто испарилась. Схватила за руку Малфоя и сбежала. Бросила жениха на холодном песке возле Английского канала и спряталась. Она слишком любит бороться, поэтому проиграть в битве для неё значит начать новую. Жасмин открывает глаза, пытаясь скинуть тревогу и дурные воспоминания, которые заставляют сердце выскакивать, ломая рёбра. Ей слишком сложно находится в этой комнате. Она влияет на неё слишком неправильно. Ей попросту тошно от цвета обоев и мягкости матраса. Босые ноги ступают на ковёр и бредут к выходу. Она уходит. Оставляя здесь собственный запах и тревоги, запечатывая воспоминания, отдавая их часть во власть молчаливых стен. Вот гостиная — где трещат бревна из камина и пахнет чем-то пряным —заставляет чувствовать себя лучше. Но здесь опять сидит Теодор. Раздражительный и непонятный. С ароматом сигаретного дыма. С вечно карими и одинокими глазами. С родинками на бледном, измученном лице. Она хочет уйти, умчатся на кухню и поговорить с домовиками. Настолько он ей не приятен. — Ты боишься меня? — лениво спрашивает кудрявый, не поворачивая головы в её сторону, — Или так сильно задел наш разговор? Его слова бесят Жасмин. Он не должен так говорить. Не в такой ленивой манере. Не не удосужившись на неё даже взглянуть. — Я? — хихикает, — Тебя? Нотт поворачивает голову. Непринужденно пробегается по ней глазами, заостряя взгляд на босых ногах. — Да. — коротко отвечает. Волшебница, сама того не осознавая, садится в кресло напротив дивана, напротив и самого Нотта. — Если ты думаешь, что я тебя боюсь, то ты самый тупой идиот из всех возможных. — прикрывая веки, проговаривает девушка. А в ответ звучит только тишина, что разбавляется щелчком зажигалки, а за ней следует противный запах дыма, который начал виться в воздухе . — Слишком часто куришь, не находишь? — Я думал, это отпугнет тебя. — немного посмеиваясь, отвечает парень. Жасмин решает взглянуть на него. И по его лицу видно, что он не настроен на перепалку. Мешки под глазами, кожа бледнее обычного, губы искусаны до крови. Он от чего-то устал, или встревожен, или его просто уже это достало. Мужская спина сгорблена. Рука, сжимающая сигарету, едва заметно дрожит. Ноги ходят своим ходом, отбивая непонятный ритм. Его тело говорит больше, чем язвительный язык. — Чего смотришь? — спрашивает. — Думаю о том, за что лучше тебя ненавидеть. — хрипит волшебница. — Какие есть варианты? — Тупость, наглость, хамство, вечная усталость, колкость. — перечисляет загибая пальцы, — А, и ещё — идиотское выражение лица. — Это какое? — недоумевает парень, улыбаясь её словам. — Такое как сейчас. Нотт хватается за сердце, изображая ранение. Он стонет от несуществующей боли, поглядывая на неё из полу прикрытых глаз. А она лишь вскидывает бровь от нелепости. — Это всё? Или мне подождать ещё порцию оскорблений для смерти? — Всё. — зевает, — Хочу, чтобы ты быстрее умер. Теодор пару секунд бьется в конвульсиях, а после замирает на диване, отыгрывая собственную смерть. Абсурдность заставляет Жасс издать смешок, совсем тихий, но достаточно громкий, чтобы парень его услышал. — Ты ужасный актер. — выносит вердикт. — Я слушаю только мнение экспертов, а твои слова лишь водица. Он меняет положение на сидячее, ненароком потушив сигарету. Теперь он смотрит на свою собеседницу, или соседку по дому, или врага. Он ещё не определился на кого именно. — Драко не писал? — темноволосая пытается скрыть надежду в голосе, но он слишком высокий и надломленный для того, чтобы казаться обычным. — Ещё нет, — отвечает кудрявый. — У его мамы сейчас не лучшие времена. Думаю, у него просто нет на это времени. — он машинально начинает играть с зажигалкой. — Ясно. После этого наступает молчание. Но не то привычное с разрядами тока между телами, где каждая вздох колет острее слов. Не то — наполненное напряжением и скрытой агрессией. Это молчание другое. Грустное. Одинокое. Бережное. Наполненное осторожными чувствами, которые боятся быть не так поняты. Не хочется задеть. Не хочется бросить неосторожный взгляд. Ведь они оба думают о чём-то своём, слишком личном, чтобы озвучивать. И оба это чувствуют. Это не сожаление. Это понимание. — Когда мой отец стал Пожирателем, — тихо начинает она, — то мать Драко помогла нам с финансами. Они приютили нас на несколько дней у себя в меноре, и там я встретила его. — Он об этом не говорил. — пытаясь унять странное волнение, проговаривает Нотт. — Драко тогда только стал одним из них. Он был бледный, почти зеленый. Ходил весь перепуганный и даже наорал на меня. — она стерла улыбку, которая появилась из-за воспоминаний, — А потом я нашла его в одной из комнат. Он рыдал. Просто выл. Весь измученный лежал и даже не мог встать. — на её глазах блеснула призрачная пелена слёз, а голос дрогнул, — Тогда я не могла понять почему, но когда он посмотрел на меня, то всё стало ясно. — зелёные глаза закрылись, — Драко был напуган. Всё, что происходило с ним, для него было кошмаром. Я не видела такого животного страха никогда. — И что ты сделала? — Теодору было слишком интересно, как поступила Жасмин. Он и сам не мог представить исход. Она была слишком громкой и зияющей. Была пламенем, которое никогда не выбирает один путь. Слишком много вариантов, слишком много догадок о том, на что она могла решиться. — Я усыпила его чарами. — сказала девушка, не отводя взгляда от кудрявого. — А когда он проснулся, я попыталась поговорить с ним. Но он молчал. Долго. Потом всё-таки заговорил. — продолжила она тише. — Рассказал, как ему страшно. Он просто повторял это снова и снова. Вторил… Жасмин на мгновение замолчала, будто не была уверена, стоит ли произносить дальше. Но озвучила слова того парня, что трескался как фарфор:

Мне страшно. Мне страшно.

Очень, очень страшно.

Нотту стало плохо. Одна лишь мысль о Серебряном мальчике, который сжался, захлёбываясь слезами и повторяя эти слова, ставшие заклинанием против пустоты — заставляла что-то внутри резко сжиматься, теряя воздух. Его друг. Его лучший друг. Драко было настолько плохо, что страх стал единственным, за что он мог ухватиться. Нотт это видел. Понимал. Принимал целиком, без попытки исправить или утешить словами. Он был рядом ровно настолько, насколько тогда мог. Просто молчал. Не потому что не знал, что сказать, а потому умел только так. — Я просто говорила, что всё будет хорошо. Не прикасалась к нему, и даже не пыталась смотреть, прятала глаза в стену. Повторяла лишь о том, что ему станет легче.

Вот как.

Она говорила. Дарила словами надежду. Этого Нотт не делал никогда. Возможно в этом была ошибка. Возможно этого и не хватало, чтобы спасти Драко. Слова. Голос. Набор букв. Теодор смотрел на костёр, прокручивая в голове историю, которую поведала ему Жасмин. Она уже же не просто хамка из Франции, а часть магического мира, в котором существовали и он, и Малфой. Не случайная, не лишняя. Разруха звенит молчанием, а хаос — словами. Разруха не умеет кричать. Она оседает пеплом, прячется в несказанном. Виднеется лишь в пустых взглядах и в присутствии без попытки что-то изменить. Она существует там, где боль принимают, но не озвучивают. Хаос же не умеет молчать. Он цепляется за звук, за интонацию, за любой набор букв. Он говорит, потому что боится остановиться. Потому, что верит если продолжать говорить, что-то обязательно изменится. Такова их разница. Не в намерениях, а в способе быть рядом. Не в осознании чувств, а в той форме, которую эти чувства принимают. Присутствие и голос. Два искажённых зеркала, отражающие друг друга. Они смотрят в одно и то же место, но показывают разные ответы. И именно в этом отражении становится ясно, чего одному никогда не понять в другом.