Глава 9. «Голодная обида и золотой друг»

В первую же неделю Джероми заметил, насколько пастух худой. Под большой одеждой это не было особо заметно, но, когда он выходил с ванной, завёрнутый в одно полотенце, или переодевался, фермер видел выступающие под кожей кости. Для его немалого роста (а он выше Джероми не меньше, чем на 6 дюймов), такая фигура казалась нездоровой. Сам же Фероллин говорил, что хорошо себя чувствует, а на предложения поесть – отказывался. Ридсон решил незаметно начать кормить его больше, пока тот не свалился в голодном обмороке. Он предлагал поесть по несколько раз за день и часто приносил перекусы, пока тот возился в саду. Когда он в очередной раз предложил Фероллину варёного картофеля, пастух неожиданно вспылил: — Перестань! Я ведь говорил, что не голоден. — Ты вечно не голоден. Тебе надо покушать. - Non! Почему ты всё время стараешься накормить меня? — Ты выглядишь как скелет в рубахе. Ты тощ, как жердь! Не здраво это, можешь и слечь! Ты ведь совсем не ешь, chiot. У тебя ключицы видны, а щёки и вовсе проваливаются. — Я не ребёнок! – Фероллин топнул. – Сам могу о себе позаботиться. Ты не вправе заставлять меня. — Если бы я ничего не делал, ты бы откинулся ещё в том лесу. — Pas vrai! Я полон сил. Тебе совсем незачем меня опекать, как младенца. — Тогда не веди себя как малое дитя! Тебе что, совсем плевать на себя? — А тебе – не плевать? — буркнул Фероллин, бросая взгляд обратно на происходящее за окном. – Ты ведь не родня мне. Перестань так заботиться. — Не родня, но ты мне не чужой. Я не могу всё время смотреть на тебя и понимать, что ты легче чёртового мешка риса. А ты гробишь себя у меня на глазах. И слова об этом не смолвишь. — Лучше молчать, чем придираться ко всему, как ты. Боязно стало, что однажды утром не услышишь моего дыхания? Джероми вздрогнул. — Не говори так, — он сглотнул. – Если бы ты исчез, я бы не простил этого нам обоим. Фероллин лишь молча  сложил руки на груди и развернулся, намереваясь уйти. Джероми не стал ничего говорить, лишь чуть сдвинулся в сторону, когда тот прошмыгнул в комнату. Он взглянул ему вслед и вернулся к кухонному столу. По привычке нарезал лимон, съел пару кусочков, затем отнёс тарелку и другу, поставил на комод рядом. Тот лишь кинул на него обиженный взгляд и помотал головой. Фермер поник. Отказался? Это ведь его любимое угощение. Лимоны для них были какой-то традицией, немым жестом доверия и поддержки. Джероми почувствовал, как в их мире что-то треснуло: неужели Фероллин начал отдаляться? Разве Джероми так сильно его задел? Что, если пастуху действительно обидно от того, что за ним так следят. Если он больше не хочет, чтобы о нём так заботились. Ридсон шагнул назад, потом вновь посмотрел на младшего и ушёл. Вышел в сад. Сел на качели, вытянул ноги, покачнулся. Сделал гулбокий вдох и закрыл глаза. Всё в порядке. Это ведь не молчаливое отторжение. И уж тем более не что-то страшное – просто каприз. Джероми и сам поступил бы так. Он качнулся чуть сильнее, смотря на нежно-голубое небо. Такого же цвета были глаза у его собаки. Чапа была золотым ретривером. Вся кудрявая, мягкая, ласковая. Его отец подобрал её ещё совсем щенком – сидела в одной из подворотен, а он, отец Джероми, – человек-честь, не мог пройти мимо умирающего животного. Вот и принёс в дом, отмыл, накормил – оказалась красивая собака, а не бродяжка. Джероми тогда был совсем ребёнком, 2 года отроду. Они сразу подружились – два наивных ребёнка как-никак. Он проводил с ней всё свободное время: бегал по полю недалеко от дома, сам мыл, кормил, расчёсывал густую шерсть. Ему нравилась Чапа. Отец говорил, что она всегда будет рядом. К сожалению, это оказалась неправой. Для тринадцатилетнего Джероми смерть собаки стала первой крупной потерей. Он не плакал так, даже когда умерла его тётя – добродушная, полная женщина и лучшая подруга матери. Он не хотел думать об этом. Ни о Чапе, ни о её схожести с Фероллином. Всё же, они были связаны. Сердцами – как родственные души. Джероми особенно нравилось целовать её в мокрый нос. Такой же чёрный, как глаза Ридсона-младшего. Отец говорил, что они ещё встретятся. Говорил, что их сердца связаны красной нитью. Её невозможно порвать и она обязательно сведёт их когда-нибудь вместе. Мальчишка тогда поверил ему. * * * Зная неусидчивость пастуха, Джероми ожидал, что тот придёт сам под вечер, сядет рядом, как обычно делает, и заговорит. Так и произошло: он неуверенно подошёл. Присел не очень близко, поводил рукой по диванным узорам, подул щёки. Фермер подождал пару минут, затем глянул на него. – De'sole'. Я и вправду слишком опекаю. Ты, всё же, не дитя. — Я не в обиде, — поджал губы Фероллин, качая головой из стороны в сторону, словно обдумывая: ещё пообижаться или, наконец, помириться. Джероми понимал, что может вновь накалить обстановку, озвучив мысли, но решил рискнуть: — Тебе стоит покушать. С одними лимонами сил не наберёшься. Пастух лишь смирено кивнул: — Ты прав. Джероми улыбнулся и взял с комода тарелку с лимонами, оставленную там ещё в полдень. Он протянул её пастуху, а тот, по-птичьи склонив голову, только приоткрыл рот. Фермер сначала не понял, затем чуть нахмурил брови. «Ещё и говорит, что не ребёнок», — подумал он и сам положил треугольную дольку в рот Фероллину. Тот улыбнулся, пережёвывая её и потянулся к другу, чтобы обнять его. Джероми нежно погладил его по спине и, потрепав по волосам, ушёл греть картошку. Через пару минут на кухне появился и пастух, прихватив уже пустую тарелку. Он сел на привычное место, сложил руки на столе и опустил на них голову, дожидаясь ужин. Ридсон поставил перед ним ещё тёплую глиняную посуду и пожелал приятного аппетита, садясь напротив. Фероллин, которого уже переполняло от эмоций и впечатлений, накопленных за время обиды, оживлённо рассказывал о том, как красиво переливается трава на закате и как бы он хотел стать этим вечерним Солнцем, чтобы окрашивать в оражево-алый всё, чего оно касалось. Фермер слушал его, кивал и вдруг выдал: — Ты и без того как Солнце. Не уходящее, правда, скорее восходящее. Такой же яркий. Словно соткан из летних лучей. Фероллин поднял на него распахнутые жёлтые глаза. Он не знал, что ответить, поэтому лишь счастливо улыбнулся измазанными маслом губами и продолжил есть. Джероми смотрел на него, радостный от того, как хорошо стало после примирения. * * * После трапезы он решил отмыть занавески, которые не стирались года два. Дом был наполнен тягучей тишиной, в которой даже треск дров в очаге казался шумом. За окном постепенно поднимался ветер и, когда первые листья стукнулись об окно, Фероллин удивлённо приподнялся на диване, принимая сидячее положение. Даже в свете свечи всё за окном выглядело почти чёрным, и каждый удар листьев или веток отдавался тревожным звуком, будто кто-то стучал. — Джероми… — негромко позвал он, чуть растягивая имя в привычном «Жерроми». Голос прозвучал с какой-то нерешительностью. – Ты слышал? Фермер поднял голову и, заметив, что за окном разбушевался дождь с ветром, направился в приёмную. — Это всего лишь листья, chiot. Ветер сильный, вот они бьются о стекло, — сказал он, стараясь придать голосу больше мягкости. Но Фероллин не успокоился. Он сидел на диване, поджав ноги к груди, и посмотрел на друга. В его взгляде было что-то детское, почти жалобное. Тогда Джероми решил, что достирает занавески позже, и сейчас это было последним, что его волновало, а испуг в глазах младшего заставил его шагнуть к нему и устроиться рядом. — Иди сюда, — тихо произнёс он, раскрывая объятия. Сначала Фероллин замялся, но от очередно го удара мокрых листьев о стекло он вздрогнул и облокотился о плечо друга и обнял его за руку.