Глава 8. «Болезнь и ребёнок, поцелованный Солнцем»

Джероми как в воду глядел: после прогулки Фероллин всё же заболел и теперь лежал на диване под всеми одеялами, найденными в доме фермера, и с двумя подушками под головой. Весь раскрасневшийся, кашляющий и несчастный. Конечно, сначала Джероми ворчал, но, поняв, что другу действительно плохо, принялся лечить больного: то перины поправит, то лекарство принесёт, то одеяло повыше натянет. К вечеру ситуация не улучшилась: пастух всё также лежал и вздыхал, жалуясь на самочувствие. Кружка с недопитым отваром покоилась на комоде. Ридсон хлопотал на кухне. Через пару минут он высунулся оттуда и взглянул на жертву холодной ночи. Вздохнул, ушёл обратно, а через пару мгновений вернулся со смоченным водой полотенцем. Он осторожно положил его на лоб Фероллина и сел на табуретку рядом, размешивая содержимое кружки. — Ты не допил. — Горько. — Но лечит. Хочешь, чаю сделаю? Горячее помогает при болезнях. — S’il te plai^t. Джероми поднялся и ушёл на кухню. Он наполнил новую кружку горячей водой, насыпал туда чай, купленный на базаре. Размешал лепестки чебреца, попробовал на вкус. Качнулся на носках и бросил туда пару долек лимона, как любит Фероллин. Затем возвратился к нему, помог присесть и вручил лечебный напиток. Пастух потёр слезящиеся глаза и принял чай. Сделал пару глотков и отдал обратно, после чего болезненно рухнул обратно в мягкое гнездо, закидывая предплечье на переносицу и сжимая губы в тонкую линию. — Не веди себя так. Ты не умираешь. — Мне плохо. Силы покидают меня. Вот завтра возьму и не проснусь. У Джероми ёкнуло в груди, но он лишь осуждающе прищурил глаза и сел рядом. — Никто ещё не умирал от хвори. — Откуда ты знаешь? Фермер усмехнулся. — Признаю, этого не знаю. Но тебя ведь я вылечу. Фероллин лишь слабо пожал плечами и лёг лицом к фермеру, укрываясь по самые уши. Щёки у него были розовые от жара, ресницы – влажные, волосы – спутанные. Джероми уже хотел встать, как вдруг почувствовал едва заметное прикосновение к предплечью. Он глянул туда. Рука пастуха лежала поверх его. Сам он уже был в полудрёме и явно не до конца понимал, что делает. Джероми на мгновение нахмурился, но на месте сидеть остался. «Ему просто плохо» — подумал он, позволяя больному брать от себя столько тепла и поддержки, сколько надо. * * * Фермер отнёс полотенце на кухню и вышел на крыльцо. На нём была лишь клетчатая рубашка да старые штаны, но замёрзнуть он не боялся – слишком привык к местному холоду. Считай, вырос в нём. Он напитал всё его тело и мысли, сделав сердце неприкосновенным и таким же холодным. А Фероллин, так внезапно свалившийся на его соломенную шляпу, весь так и светился. Иногда Джероми мысленно сравнивал его с Солнцем. Они были схожи не только внешне, но и по тому, что приносят со своим появлением. Как Солнце греет землю, так и Фероллин грел сердце. Сам дом словно стал теплее. Он будто бы вернул фермера к жизни – к смеху, к чувствам. Он, весь такой настоящий, лучистый и искренний, не может не заставить улыбнуться. Смотря на его наивную радость, сам невольно начинаешь замечать разливающееся в груди тепло. Даже, если он не осознаёт, как сильно светит, он просто есть, и всё вокруг становится другим. Он такой же непостоянный, как лучи – то уходят, то приходят, то греют, то раздражают. Порой, Фероллин может быть непредсказуемым: сначала обнимет так нежно и лениво, затем скажет что-нибудь такое, что глазу ночью не сомкнёшь. «Знаешь, ты похож на Дом». Джероми пол ночи проворочался в кровати, думая о том, что стал для пастуха чем-то важным. Он обидчив. Может хлопнуть дверью, как бы невзначай, отказаться от еды, но на зло не сделает. Прощает также легко, как и придумывает причину для обиды. Слишком добр, чтобы обижаться больше 20 минут, и слишком вреден, чтобы перестать это. Делать всё он привык по внутреннему чутью, а не по логике и законам общества. Может выйти в сад босиком посреди ночи, дабы подышать свежим воздухом, а на утро упираться ногами в порог и утверждать, что небо слишком серое. Случаются и неожиданные приливы нежности, как особо приятные и тёплые лучи в пасмурный день: принесёт чай, сам нарвёт фруктов, вымоет посуду, а потом сядет рядом и начнёт свои рассказы о вечном и бесконечном. Может внезапно обнять, затем избегать прикосновений несколько дней. Может засмеяться в неподходящий момент или наоборот – замолчать в самом лёгком диалоге. Он словно из другого мира: наивен, порой странен, и для Джероми стал чем-то особенным.  Ему нравилось, как Фероллин подгибает ногу к себе, когда спит, как чихает, как выходит из комнаты весь потрёпанный и сонный. Сам Фероллин – сплошной контраст всех возможных и невозможных эмоций, и фермеру это нравилось. Пастух придавал этому месту изюминку, делал ещё более живым. Возникало ощущение, что без него дом уже не будет так полон. Иногда фермер смотрел на него и в груди что-то приятно начинало щемить. Просто от того, что он – рядом. Джероми всё чаще ловил себя на странных, тревожных мыслях. Сначала он не замечал этого, это появилось совсем недавно. Он продолжал жить привычной жизнью: ухаживать за садом, чинить поломки, проводить вечера на качели. Но всё больше он привыкал к присутствию Фероллина – в дверном проёме, смотрящим из-под тяжка, в тени деревьев, у кухонного стола, наблюдающим за происходящим за окном. Фермер стал видеть в нём больше, чем случайного спутника. Стал замечать смешной прищур на Солнце, привычку натягивать одеяло по самые уши, странную манеру мотать головой, когда задумался. Джероми уже выучил наизусть, сколько ложек сахара тот добавляет в чай, сколько раз за день подходит к столу за долькой лимона, как быстро замерзает и как подрагивают золотые ресницы во время сна. Иногда, когда Фероллин начинал говорить о прошлом – о своих странствиях, о цветах, увиденных по пути, – Джероми чувствовал, как в сердце что-то неприятно сжимается. Ему становилось невыносимо думать, что для пастуха это место, их маленький Дом, – лишь временная остановка. Что, однажды он всё вспомнит и уйдёт, оставит после себя только пустоту и воспоминания о свежем запахе лимонов по утрам. Джероми всё яснее осознавал, что не хочет, чтобы Фероллин что-либо вспоминал. Хотел, чтобы он остался здесь, где в ветвях деревьев звенят пчёлы, где ночью они будут ещё не раз сидеть на качелях или у очага и молча делиться теплом. Он не понимал всей глубины этих желаний, не думал о том, что с каждым днём его сердце впитывало в себя этот огонь всё больше. И всё-таки что-то в нём тревожно подсказывало: это чувство может разрушить его привычный мир. Джероми боялся себя. Своих затяжных взглядов, задержанных на мягких чертах лица друга, своих шагов, ведущих его к нему. Вечерами, когда Дом наполнялся пряным запахом древесного дыма, Фероллин всё чаще садился ближе к другу. Фермеру нравилось слушать его негромкий голос. И когда тот засыпал прямо на диване, Джероми накрывал его старым пледом, долго сидя возле него в полутьме, не в силах собраться с духом. Фероллин, не смотря на всю свою беззаботность, тоже чувствовал это. Ощущал всем своим существом, как что-то начало меняться и как потеплели их взгляды. Нечто странное поднималось в груди при каждом ударе сердца, когда Джероми смотрел на него слишком долго или случайно касался. Фероллин никогда не был насторожен к чьей-то доброте, да и раньше практически не встречал её. Но здесь, под деревянным потолком и потрескавшимися балками, всё было иначе. И всё же он понимал: что-то не так. Что-то в их взглядах, в том, как он внезапно замолкал, словно забывая, о чём хотел сказать. Чувствовал, как у него внутри всё замирает, стоит ему получить улыбку от Джероми через сад. А ещё – как по-щенячьи радостно билось сердце, когда фермер хмуро, но заботливо укрывал его по ночам или ставил перед ним тарелку с ужином. Фероллин не был глуп. Он понимал, что между ними прорастают стебли привязанности. То, что, возможно, было бы неуместно. Но он замечал то же самое от Джероми. Тот тоже чувствовал нечто похожее. И каждую ночь между ними вырастали новые цветы, создающие невидимую грань. Он не знал, как назвать новое ощущение. Оно было слишком большим, чтобы объяснить его словами, и слишком шатким, чтобы поймать его, как ловят мотылька руками. Но оно было. И в те моменты, когда казалось, что тишина накрывает их обоих, Фероллин протягивал руку – тонкую, подрагивающую – и несмело касался руки друга. Иногда тот отвечал на это лёгким сжатием или улыбкой. А фермер начал избегать тишины. Не той, что греет их, сидящих рядом, а той, когда он переставал слышать напоминания о присутствии в Доме кого-то ещё. Он ловил себя на желании выйти во двор просто так, без причины, только чтобы убедиться, что Фероллин всё ещё где-то рядом, в саду или, быть может, на крыльце, задумчиво глядит вдаль. Джероми качал головой, отгоняя мысли. Нельзя, не должен. Он всего лишь дал мальчишке крышу над головой, немного еды и тепла. Тревога закрадывалась незаметно. Нет. Пастух стал частью этого Дома также, как и Ридсон. * * * Даже не выкурив папиросу, он зашёл в дом. Фероллин уже мирно спал лицом к стене. Свеча дрожала на комоде, капая на подсвечник воском. Джероми затушил её и, сам того не осознавая, улыбнулся, взглянув на больного. Тот спал, обняв подушку и подтянув колени к груди. Выглядел он сейчас таким маленьким, беззащитным, хотелось прижать его к себе, согр еть, уберечь от всего мира. Но фермер лишь приложил руку к его лбу и выдохнул – жар спадает.