Глава 4

Предрассветная прохлада не спасала от сонливости, которая никак не отступала после ночи в пути. Обережница едва ощущала дуновение внезапно поднявшегося ветра, от которого дрожащий в кибитке Годарь по самый нос зарылся в покрывало. Говорят, лето в великоградах не было похоже одно на другое. Обережники этого не замечали, да в теплое одевались, только когда все заметали вьюги. Хоть раз почувствовать бы, каково это — согреться под лучами солнца или взбодриться от утренней прохлады.  Годарь завертелся на лавке, шурша балагуровским покрывалом. И так повернулся и этак, а потом и вовсе заворчал себе под нос: — Какого черта я так рано поднялся… Дома кухарки, поди, спят еще. — А ты знаешь, во сколько они встают? Годарь не ответил. Он покрутился, потянулся, зевнул во весь рот и обратился к Обережнице: — Когда привал? Есть охота. — В паре верст отсюда мост стоит, у ручья под ним накроем полянку. Там и от ветра укрыться можно. — В паре верст… Долго это, я сейчас есть хочу, коль поспать нормально не получается. — Он сел на скамье. — Раз голоден, достань из мешков балагуровских еду, подкрепись. — Что, вот прям так?! Пища тогда силы дает, когда в покое наслаждаешься яствами. А впопыхах съеденный кусок только поперек горла встанет. — Старушка так быстро мчит, что, считай, стоим на месте.  Хочешь — ешь. Не хочешь — жди привал, — бросила Обережница, надеясь, что посол согласится на второе. Старушка уж слишком часто фыркала. Да и в собственных силах оставались сомнения. — Даже корова на ходу не ест! А я тем более не стану. — Он снова завернулся в покрывало и лег обратно носом к стенке. Наверное, чтобы мстительно наслаждаться гнетущей, по его мнению, тишиной. Только Обережница ехала с легкой улыбкой на губах. Наконец хоть какое-то время ее не будут донимать разговорами. Уголки ее губ не опустились, даже когда она привязывала Старушку к деревянным перилам моста, собирала сухие ветки для костра, выносила из кибитки маленькие подушечки, утварь и снедь балагуровскую. Мешки, в которые он все сложил, отлично подошли под подушки, чтобы не пачкать их травой в очередной раз. Когда Обережница достала из своего дорожного мешочка деревянные дощечки и начала растирать их, добывая огонь, Годарь изволил выйти. Он сел на предложенную подушку, покорно ожидая, пока девушка согреет воду и пищу.   — Если вашего брата в костер кинуть, не почувствуете? — спросил посол, сидя близко к огню и держа обеими руками горячую пиалу с мятным отваром. — А ты собрался бросать? — Нет, просто впервые так близко общаюсь с обережником. О вас столько слухов, что хочется знать, какой из них настоящий. Откусив и прожевав свой кусок расстегая, девушка ответила: — Мы не так чувствительны к жаре или холоду, но вполне себе можем обжечься или замерзнуть насмерть. — То есть вас все-таки можно как-то убить?  — Как-то можно, — девушка хмыкнула. — Наша… как ты там сказал? Мертвячья половина?.. Не делает нас неуязвимыми. А раз даже с полноценной нечистью можно справиться, то с нами и подавно. Годарь подул на отвар и немного отхлебнул. — Так вот как вас совет в узде держит. Смерти боитесь.  — Чай не кони, чтоб держали. А смерти боимся, как и все, — девушка немного помолчала. — Надеюсь, смягчишься со временем и мнение о нас изменишь. Нежитью мы зазря не пугаем. Может, невеста твоя быстрее втолкует, что к чему. Под луною мужья сговорчивее будут.  — С чего бы ей это делать? Девчонку из дворца ни на шаг не выпускают, она и думать не думает об обережниках да нечисти.  Обережница снова не сдержала улыбку. — Что, не смог вынюхать, почему назначили именно меня твоей спутницей? И почему я и сопровождать вас буду в полете? Мимолетная тень пробежала по  лицу Годаря.  — Так вы знакомы или даже… — Он прищурился. — Близки. На последнем слове тон едва заметно сменился. — О да, господин посол. Вы еще не единожды встретите меня в своем доме. И учтите, девочка хоть и наивная, да о похождениях ваших и слыхом не слыхала, у нее есть защитница. Вдовой Любона станет раньше, чем слеза скатится по ее щеке.  Годарь отвернулся. «Может, хоть на него угроза подействует», — уже про себя подумала Обережница. Ее жаркий спор с Любоной о том, что любовь на самом деле совсем не такая, как в книжках, которых та начиталась, ни к чему не привел. Девчачий пыл охладить не получилось. Не стоило, конечно, ждать и того, что он сразу изменится в браке и остепенится. Так, может, хотя бы хвастаться своими похождениями не станет, как это нередко случалось среди дворян.  — А может, — он облизал губы, — ты могла бы ее описать? — Неужели счастливому жениху даже фотографию не отправили? — Нет, конечно, — он вздохнул. — С этими вашими законами разве что получишь? Великокнязь Алексан решил дочь из дома не выпускать – пусть так, его воля. А вот почему Любону видеть никому нельзя? Страхолюдиной выросла? — Великокнязь четверых сыновей разом лишился, — напомнила Обережница. — Выдать свою кровиночку замуж – все, о чем он сейчас думает. И грех не воспользоваться старой уловкой: спрятать ее подальше да любопытство распалить твое.  И все же, на кого похожа моя невеста? Достался ей нос отцовский и высокий лоб, или, может, от матушки-балерины грация перешла? — Выдра, — бросила Обережница. — Выдра… что? — Годарь непонимающе вылупился на девушку. — Коренастенькая, пузико мягкое и такая смешная походка, будто крадется всегда. — С каждым словом глаза посла становились все больше и больше. — А усища какие, ровнехонько под носом, ну точно выдрочка молодая. Девушка не сдержалась, и от ее громкого смеха взлетели любопытные сороки, надеявшиеся полакомиться крошками со стола. — Да ну тебя! — Годарь махнул рукой. — Зачем издеваешься? Вот рассказала бы сейчас, какая из себя Любона, да влюбила бы меня в нее сразу. — Люди твоей славы в словесный образ не влюбляются. Поднимешь фату на свадьбе да узнаешь. — Обережница, смилуйся, до свадьбы сколько еще! — воскликнул Годарь. — Мы только в Сезаграде сойдемся, а до тех пор мне изводиться? — Почему же изводиться? Вы увидитесь. За общим столом, например, или на балах. За ручку невесту не подержишь, конечно, — перчатки помешают — но сквозь вуаль ты мог бы попробовать угадать черты, — рассказывала Обережица, пока Годарь, весь вытянувшись, внимал каждому ее слову. — Поднимать вуаль не советую, отрубить что-нибудь могут, а какой жених без пальцев-то или руки? Посол не улыбнулся. — Ты можешь с ней заговорить, да боюсь, что девочка так редко общается с мужчинами, что просто от вида будущего супруга вполне способна проглотить язык. — Столько слов, а все попусту. Сложно внешность описать? — Ну уж нет, ты дядька взрослый, аж на десяток лет старше суженой. Потерпишь. Обережница ждала, что ее слова разозлят Годаря или хотя бы расстроят, но он лишь задумчиво замолчал после ее отворота. — А может, я встречу мою Любонушку в коридорах дворца? — подал голос мужчина. — Великокнязь обещал у себя поселить. — Мечтай, — Обережница хмыкнула. — Вы будете жить в разных концах усадьбы, в сравнении с которой твоя собственная — покажется захудалым сарайчиком. У Любоны отдельные вход, столовая, купальня и даже сад, в который тебе не даст пройти гвардеец. Неподкупный. — А ты пыталась его подкупить? — с горящими глазами усмехнулся Годарь. «Неужели радуется, что подловил хоть на чем-то?» — подумала Обережница, а на вопрос ответила: — Нет. Зачем мне это, если Любона пыталась сама? Смирись уже, что о ней тебе ничего не узнать. — Напротив, о большем я и мечтать не смел, — ответил Годарь и поднялся на ноги. — Кажется, я наконец согрелся после ночи. Едем дальше? Девушка хмыкнула — теперь Годарь стал решать, когда им ехать, а когда на привал останавливаться? Но идти и правда пора было.  *** С каждым новым скрипом колеса великоград становился все ближе. Старушка довольно отдохнула, чтобы быстрее везти путников в Среду. Согласно летописям, израненный, кровоточащий после выхода Нечисти из тронувшегося синевой Леса, город смог быстро оклематься после возведения защитного Частокола. Может, потому что сам Велимир, основатель Гильдии и создатель Частокола, жил здесь и самолично отвечал за сохранность великограда. А может, потому что в распоряжении оказалось достаточно плодородных земель, чтобы вскормить оставшуюся горстку гражнинов, которые довольно быстро взялись за освоение других ресурсов и развитие науки. Пища и технологии стали тем, что принесло в казну немереный запас алмазов, которые были столь дороги, что, несмотря на убежденность Годаря в обратном, даже обережники их в руках не держали. Только в Среде можно было на улочке застать посыльного-автоматона, только здесь водители редких автомобилей, с превосходством поглядывая, сигналили кучерам, а над зданиями парило несколько аэростатов, которые помогали строить первый дом выше двадцати пяти этажей. Годарь даже сел поближе к выходу из кибитки, чтобы рассматривать все, едва не открыв рот. Великоград жил. Великоград дышал. Набирал в легкие воздух и выпускал влажный пар. На улицах было шумно, все от мала до велика спешили по своим делам, но проходящие гражнины старались обходить повозку стороной, заметив красную ленту в волосах у Обережницы. Посреди домов в пару ярусов высилось пятиэтажное каменное здание с развивающимся синим флажком охранной дружины над входом. Чуть дальше от входа мужчина в форме второпях закрашивал надпись на стене. Он уже успел скрыть начало, но от оставшихся черных букв, написанных поверх предыдущего слоя краски, по спине Обережницы прокатился холодок. «…убийц Анучки, твари». — О чем это? — крикнул из повозки Годарь. «Неужели еще одна пропажа за время ее отсутствия? И снова не приходится надеяться на полисийских, раз они не в силах даже поймать того, кто оставляет скверные надписи под их носом…»  — Тебя не касаются дела внутри Среды, — бросила Годарю Обережница. Чем ближе они подъезжали ко дворцу великокнязя, тем реже им встречались деревянные строения и чаще появлялись высокие, яруса в четыре или даже пять, здания самых разных форм. Уродливые, без изысков, они были так похожи друг на друга. Многие дворяне избегали ездить по «улицам средняков», как их между собой называли. Наверное, не желали менять виды с прекрасных дворцов на кишащие людьми жилища. — Сюда вы стали переселять всех? — спросил Годарь — Да, это доходные дома. Я выросла в подобном. — Занятное решение, — скептично протянул он. — Расселяете не в ширину, а в высоту. Мы в Сезаграде еще не так далеко ушли от деревянных построек. Да и вряд ли это когда случится. Лесов у нас хоть отбавляй, а вот с каменоломнями не повезло. — Как только наладится сеть дирижаблей между великоградами, это уже не будет проблемой. Миновав кованые ворота, они медленно двигались к парадному входу мимо трехуровневого фонтана, каскадом ниспадающего из центра в самую нижнюю чашу. Золотые статуи вокруг притягивали взгляд. У входа старший служка и человекоподобный автоматон, оба в парадных ливреях, уже стояли в ожидании гостей. Вести об Обережниках долетают быстрее, чем доезжает повозка. Обережница помогла Годарю выбраться из кибитки и предложила пойти ко дворцу. Но, увидев его, посол не смог ступить и шагу. Желтые стены, ровные ряды белых окон и даже несколько прогулочных балконов. Усадьба раскинулась так, что, помимо парадного входа, в ней было несколько дополнительных для удобства гостей. Наверное, сейчас порядок внутри и вокруг поддерживает гораздо больше людей, чем оставалось во всей Среде до возведения Частокола. Когда Годарь перевел взгляд на встречающих, Обережница привычно схватила его за руку. Бывало, что гости спотыкались так и нелепо падали. — Это автоматоны, которые придумали ваши наукотворцы? — спросил посол, придя в себя. — В жизни они совсем не такие, как на фотографиях. — Наука не стоит на месте. Может, ты видел старые версии. Девушка кивнула, и встречающие подошли к путникам. — От лица его светлейшества приветствуем Вас в нашем Доме, Годарь Пославов, — заученными за многие годы службы словами начал служка. — Мой коллега будет приставлен к Вам в качестве помощника. Не бойтесь. Он не имеет способности говорить, а все шестерни хорошо смазаны. Вы его не будете даже замечать. На любую Вашу команду он ответит звуковым сигналом и бросится тут же выполнять. — Бронзовое тело автоматона блестело на солнце. — Единственное — он не выполнит Вашу просьбу о вреде другим. И вам самому. — Служка бросил мимолетный взгляд на замершую Обережницу. — Прошу вас пройти внутрь. Прошептав: «Поклон», — он учтиво поклонился. Автоматон рядом с ним едва слышно пискнул и последовал примеру гражнина. Когда они уже втроем двинулись ко дворцу, Годарь не стал прощаться, а Обережница вернулась на козлы. Она потянулась, пытаясь прогнать вновь навалившуюся сонливость, и, подхлестнув Старушку, отправила ее вперед. Им оставалось выполнить одно важное дело.  Девушка никак не могла попрать их с мамой обычай. Даже после свадьбы первым делом, едва ступив в Среду и передав спутника в гостеприимные руки, она всегда навещала матушку, особенно радуясь, когда получалось застать ее между обережьими переходами.  Она подъехала к одному из входов четырехъярусного доходного дома, мрачным исполином стоявшего между крохотными покосившимися домишками. Он казался почти черным из-за густых туч, мешающих солнечному свету.  Девушка привязала Старушку, осмотрела ее копыта, погладила по загривку, отряхнула запылившиеся в дороге одежды и попыталась придумать еще какое-нибудь неотложное дело. Мамы внутри не было, она знала. Но их маленькая договоренность оставалась нерушима, несмотря ни на что.  Петли деревянной входной двери с улицы привычным скрипом  поприветствовали ее. Неподготовленный гость мог запросто сбежать, только бросив взгляд на облупившуюся штукатурку и покосившиеся перила. А маму никогда не заботили трухлявые ступени лестниц, слишком тонкие стены или громкие соседи, которые старательно делали вид, что слуги Гильдии рядом не живут. Когда-то в детстве Обережница спрашивала, почему они поселились здесь, а не в обережьем крае, где такие, как они, получают кров.  — Это место подарило мне тебя, — только и отвечала мама, светясь самой очаровательной улыбкой.  Она иногда с трепетом показывала Обережнице пеленки, доставая их из ящика под кроватью.  — В них была ты, когда я нашла тебя. Прямо здесь, — говорила она, показывая на порог. А потом добавляла: — Кто-то постучал в дверь, я открыла, а там ты. Такая крошечная. Наверное, кто-то не смог смириться с тем, что в семье одарованный ребенок появился.  Обережница стояла напротив двери и сжимала ключ. Пальцы занемели и побелели от напряжения.   Щелчок, еще щелчок, а затем в нос ударил запах жилья, в котором давно никого не бывало. Тут все осталось таким же, как и пару седмиц назад, когда Обережница вернулась из последнего Перехода.  Мама уходила в Лес не реже дочери, поэтому и дома было совсем немного вещей. В одной комнате чугунная плита да стол на двоих. Больше ничего не помещалось. В другую же впихнули постель и маленький шкаф, в котором мама хранила одежду. Когда кроватей было две, то вместо пола приходилось перемещаться по ним.      Единственным пятном роскоши стояла расписанная золотом рамочка для фотографии. Обережница по привычке стерла с нее пыль и поставила обратно. С подоконника смотрели улыбающиеся она и супруг в свадебных одеждах.  В комнатушке с плитой девушка достала носачок с длинной ручкой, сполоснув, набрала воды и поставила на конфорку. Мама отказалась от самовара, когда Обережница переехала.  Травы с душицей для отвара девушка нашла там же, где оставила их в прошлый раз. Ее воротило от одного только запаха, но мама всегда делала вид, что забыла об этом, и не приносила домой других. Наверное, надеялась, что дочь когда-нибудь распробует. Она добавила травы в кипящую воду, вытерла со стола пыль и взяла пиалы. Те и на вершок не сдвинулись с тех пор, как Обережница их там поставила.  Она осмотрелась. Верх чугунной плиты непривычно пустовал. Даже в прошлый раз она сомневалась, стоило ли сразу выкидывать все спиртное, ведь в последнее время мама реже впадала в хандру, поэтому и пила меньше. Хотя, избавившись от ряда бутылок, девушка ощутила некое торжество, с которым не хотелось расставаться. Сколько зим было утеряно, сколько пролито слез из-за того, что мама не могла отказаться от стакана-другого. Может, поэтому тогда девушка не любила объятия? Брыкалась, изворачивалась, лишь бы не касаться друг друга так часто, как хотелось маме. Или просто не ценила? Сейчас хоть бы уловить тот особый мамин запах, который задавили пыль и пустота. Как-то она залезла в шкаф и поняла, что даже одежды уже не пахнут матушкой.  Девушка налила в пиалы кипяток, одну оставила перед собой, а вторую подвинула к другому краю. Пустующему. Там сидела мама, когда Обережница нашла ее уже охладевшую. С пулей в сердце. Рядом стояла пиала для отвара. С душицей. А на месте, где сидела Обережница, замер направивший на матушку указательный палец автоматон. «Убийца, выполнивший последний приказ хозяйки», — так о нем потом кричали заголовки газет. И не добавляли, что он был совсем новый. Только-только подарен Обережницей, которой хотелось хоть как-то помочь маме, раз та не желала переезжать к ней.  Девушка отсалютовала пустующему месту, втянула носом воздух и залпом выпила отвар, морщась от терпкости. Может, когда-нибудь распробует.  Повертев в руках пиалу, Обережница поднялась и убрала утварь на место. Пора домой.