Глава 5

Каждую их встречу матушка нахваливала Любомира так, словно он был ей родным сыном. Попервой, конечно, она разговаривала с ним сквозь зубы. Да и как тут воспевать похвалы человеку, который принёс ее дитя, цепляющееся за последние крохи разума? С заскорузлой от крови тканью, прикипевшей к тому, что осталось от правой руки.  — И угораздило же тебя наткнуться на черта так близко к Частоколу… — поморщилась от зловония Богша, силясь снять наспех сделанную перевязку. — Заговаривай уже, — едва слышно выдохнула Обережница. — Тут моих сил будет мало, к наукотворцам бы тебя… А спутничка твоего бы… Обратно в Лес. К черту. И даже луны не минуло, как матушка сменила гнев на милость. Словно распробовала его титул или прониклась тем, как бережно он обходился с её дочерью и трепетно ухаживал, пока та снова училась жить. А уж когда он понял, что без руки Обережнице в Лес не ступить, и вызвался оплатить лучших наукотворцев, в речах Богши и вовсе стали все чаще проскакивать “статный”, “заботливый” и даже “подходящий”. Словно упырь, она вцепилась в идею, что именно Любомир должен быть суженым дочери. Разве может сердце матушки ошибаться? Пока Старушка бодро цокала копытами по вымощенной дороге, глаза Обережницы слипались, и она все неохотней боролась со сном. Тёплая рука поглаживала живот так привычно, словно уже десяток седмиц это делала, а шум живых улиц звучал, точно мерная колыбельная, которую мать напевает своему дитя.  Раньше не было такой усталости, да и без сна она осиливала Переходы и длительнее. Неужели все-таки?.. Старушка уверенно шла к усадьбе. Уж сколько лет Обережница не жила с матушкой, каждый раз с тяжелым сердцем покидала отчий дом и ехала в тот, который должна называть своим. Усадьба, которую построил еще прадед Любомира, когда-то находилась на окраине великограда. Теперь же границы обитаемой земли так расширились, что Обережница и Любомир считались полноправными жителями центра. Здание в три этажа в те времена было сложно возвести: тогда еще даже первых механизмов не было, которые облегчили как добычу нужных материалов, так и постройку зданий.  Теперь каждый мог любоваться памятником архитектуры прежних веков с расписными эркерами и потолками ниже обычного.  В лучах солнца прямо напротив парадной блестели два новых автомобиля. Один из них был супружнин, а вот второй Обережница видела впервые. Дворовые суетливо сновали вокруг, явно подготавливая механизмы к поездке. Девушка взбодрилась: важные люди пожаловали, а от нее разит лошадью и затхлой землей? Обережница уповала на то, что успеет незаметно проскользнуть в свои покои, но надеждам не суждено было сбыться. Не успела она передать лошадь тут же возникшему конюху и обойти дом, как из парадного входа показался супруг в сопровождении двух мужчин. Только увидев супругу, Любомир попытался отвлечь спутников: знал, что после перехода ей бы выспаться хорошенько, а не гостей встречать, но один из мужчин обернулся. — Лада, — произнес он. Обережница медленно направилась к ним.  — Вижу, вы уже знакомы с моей супругой, — учтиво начал Любомир, не показывая удивления. Девушка скользнула взглядом по бордовым кафтанам. Жители Среды носили разные цвета, но никогда не расшивали одежды серебристыми нитками. Такие узоры можно было увидеть всего на нескольких людях. Если застал их в своем великограде. — Михей, — произнесла Лада, почтительно приседая перед ним, а затем и его спутником, чьи волосы в тугом хвосте держала серебристая лента служителя Гильдии. — Добран. Надеюсь, ваша беседа закончилась благоприятно и для Среды, и для Северна. — Любо знать, что вы меня помните, госпожа, — Михей едва склонил голову, не отводя взгляд от неестественной руки. — Наше знакомство на вечере у госпожи Мироновой выдалось мимолетным. Он медленно перевел взгляд на Ладу.  — Запомнить единственного за все годы посла не составляет особого труда. — Она повернулась к Добрану. — Как сейчас поживает Смирон? Ни слуху ни духу о нем в соседних великоградах.  Обережник был так же высок, как и его спутник, так же сероглаз и черноволос. Да только не смотрел так холодно, как Михей.  — Смирон… — Добран замялся. — Задание у него от нашей Гильдии. Я и сам давненько не слыхал от него вестей. — Кабы не разорвали…  — Наши края суровы, конечно, но что за Смирона переживать? В его годы нечисть чуешь раньше, чем та понимает, что рядом кровь.  Любомир прочистил горло. — Моей супружнице перевести бы дух. Впереди еще путь в Сезаград на дирижабле. Об этом Лада ни словечка ему не сказала перед тем, как ушла за Годарем. Смалодушничала, хотя знала, что придется сопроводить подругу, а значит, совершить два Перехода один вслед за другим. Супруг не смотрел на нее, но Обережница знала: после этой встречи последует разговор.  — Приносим извинения. Не понаслышке знаю, как сильно хочется ощутить под головой наконец мягкую перину после возвращения. — Добран склонил голову.  — Действительно, задержали мы вас. Благодарю за беседу, непременно передам вашу идею великокнязю Северна, — сказал Михей Любомиру.  Он снова посмотрел на Ладу, которая колебалась, прежде чем протянуть руку для прощального поцелуя. Вряд ли можно сравнить элегантность длани госпожи с ладонью обережника оборот спустя сражения с нечистью.  Михей запечатлел легкий поцелуй прохладными губами и сказал:  — Было приятно вновь встретиться. Надеюсь, вы своим присутствием скрасите грядущий вечер у великокнязя.  И направился к открытому автомобилю, уже заведенному автовозчим. Добран  последовал за спутником, также поклонившись на прощание и коснувшись губами руки Лады. Грохот мотора уплывал все дальше и дальше, но супруги не смотрели на автомобиль, и, скорее всего, даже звука не слышали. Они смотрели друг другу в глаза. Лада — в ожидании того, что супруг слегка прищурится, подожмет губы. Точно так, как он делал в моменты особенного раздражения, когда нужно сохранить лицо перед толпой слуг. Но вместо этого Любомир только протянул руку и едва касаясь, нежно провел по тыльной стороне ее ладони. — Едва на ногах стоишь, душенька. — Он смотрел на нее так же мягко, как в день их супружьих клятв. — Василька, прикажи никому не соваться в покои. Да пусть проветрят комнаты, где мы заседали. Такой одеколон у них въедливый… Рядом стоящий старший дворовой кивнул и скрылся за дверьми. — Торопилась поди домой? Я к ночи вернусь. Если сон твой окончится, мы могли бы собраться за столом. Поведаешь, нашла ли что занятное о механизмах или как прошел Переход. С трудом подавив желание броситься за служкой и стыдливо скрыться в стенах дома, Лада только затараторила: — Да было бы что поведывать!.. В Сезаграде как обычно пусто. А в Лесу опять нечисть пришлось гонять. Под самым Частоколом Боли Бошка осмелел, да нагнал нас. Даже автоматон разрядила. А там Годарь начал упираться, ты бы видел… Еле Забвение сняла! Я потом будто первогодка какая без сил валялась. И все так за разом. — Девушка затеребила косу. — Когда уже они дадут мне продыху?.. — Лада осеклась. Если Любомир узнал про Переход, то наверняка узнал и про то, как она в него подрядилась. Супруг одернул руку. — А ты спокойствия ищешь? — в его глазах проступил холод. — Кто бы не искал? — голос девушки предательски дрогнул. От былой бойкости не осталось и следа. — Зачем тогда сама вызываешься в Переход? — едва слышно спросил Любомир. Лада молчала. — Скажи, что это неправда. Что на совете мне соврали или что-то другое имели в виду, и я зря мучил себя мыслями, что супружнице моей Лес больше люб, чем дом родной. — Я… — девушка замялась, подбирая слова. —  Ты сама попросилась в путь? — он требовательно вгляделся в её лицо. Почему тогда она столь быстро и легко приняла решение идти, а сейчас в глаза супругу смотреть не может? — Лада?  — Прости, — шепнула она. Супруг тяжело вздохнул и потянулся к мешочку на поясе, где хранил часы. Металлическая крышка блеснула на солнечном свете. Бегло взглянув на циферблат, Любомир сказал: — Мне пора. Может, увидимся ночью. — Он поднес руку Лады к губам, мягко коснувшись ее.  А через мгновение супруг уже был в автомобиле. И ей бы окликнуть его, остановить, обнять, да рассказать, что дальше все будет иначе. Да только сама она не была бы уверена в своих словах. Усадьба, как всегда, встречала её царственной пустотой. Служки, содержащие этот огромный дом в чистоте и порядке, никогда не попадались на глаза Ладе. И пусть в каждой комнате висел по меньшей мере один портрет в полный рост, они не могли заменить людей из плоти и крови. Похожие на ее супруга предки наблюдали за каждым ее шагом с молчаливым укором. Для Обережницы усадьба была местом одиночества. Еще одним Синем Лесом. Стараясь не нарушать тишину, девушка осторожно ступала по краю искусного ковра, вероятнее всего, сделанного по заказу троюродной тети внучатой племянницы Любомира. Его многочисленные родственники вечно дарили пылинки или безделицы, явно соревнуясь в количестве вензелей и помпезностей. Собрать бы их все в один большой кузов, да вывезти, а не страшиться каждый раз оставить лесной след, с которым ни одна служка не справится. На втором этаже Лада сразу свернула направо и после нескольких поворотов среди десятка комнат нашла свою. А там, после едва слышного скрипа двери, её встретила широкая кровать куда мягче лесного настила. И желанная дверь в купальню.  Когда Лада жила с матушкой, и холодной-то воды никогда не бывало в избытке. Сейчас же стоило всего лишь повернуть краник с красной повязанной лентой, да подождать четверть-другую оборота. И никакого растапливания печи и ожидания, за которое Лада не раз засыпала, так и не смыв пот и дорожную пыль.  Пока набирался чан с водой, Обережница достала чистые вещи, расплела косу, оставив красную ленту на столике у постели. Едва она погрузилась в горячую воду, как та начала окутывать теплом косточку за косточкой. Отдаться бы этому чувству сполна, выдохнуть после долгого перехода, но куда там. Найти бы хоть в одной захудалой берестянке, что происходит с ней. Матушка так до конца жизни молчала. В день, когда Лада стала девушкой, она с трясущимися руками побежала к матушке. Сначала Богша силилась сквозь всхлипывания и вскрики “Умираю!” разобрать, что же произошло, а когда поняла наконец, то уже сама дрожащими руками стала прижимать дочь к себе покрепче, да поглаживать по голове.  — Если он прознает… — она сильно-сильно зажмурилась. — Нет, никогда и никто не должен даже краем уха услышать о том, что ты можешь понести. Заговариваю тебя!  Да и не поднимали они эту тему больше, пока в жизни Лады не появился Любомир. Тогда матушку будто подменили: с завидной регулярностью она стала справляться, а не пропала ли девичья кровь. Объяснила бы что! Так нет же, задавала дурацкий вопрос, от которого у Лады язык будто отнимался, да вздыхала после ответа. Мало того, что девушка только-только перестала рыдать каждый раз, как чувствовала резь в животе, так матушка удумала смущать вопросами.  Сидя в уже остывающей воде, девушка вновь провела живой рукой по животу.  Три весны спустя она наконец ближе к тому, чтобы обрести семью. Полную. Настоящую. Ведь какая семья без дитяти? Даже мыши полевые, и те своих мышат имели. Чем же обережники были хуже? Вода согрела, разморила и смыла не только пыль, но и дурные мысли о неизведанном грядущем. Когда девушка легла в постель, сон пришел быстро. Хватило только закрыть глаза, чтобы сразу оказаться в безмятежной темноте. И подольше бы насладиться моментом, когда и дум никаких нет, но сквозь темную завесу проникла боль. А за ней и оглушительные мысли.  Низ живота крутило и знакомо пекло. Так, как печет каждую луну. Как печет внутри от пропавшей надежды. Снова ждать. Снова думать. К чему ей эта вера, если каждый раз все заканчивается одинаково?! Не знала бы о том, что может понести, может, и в супруге нашла бы утешение со временем. Матушка всегда говорила держаться Любомира. И Лада… не отталкивала.  Может, пора уже смириться? Сколько лун она заливала слезами подушку, что уже и лежать на той противно? Любомир прав. Она могла бы стать для него сердечной супругой. Не только в глазах людей. Что ей стоит хотя бы предупреждать его о грядущем Переходе? Он ведь никогда не был с ней груб.. И чем она его благодарит? Носа достиг запах еды. Не обращая внимание на смятые простыни рядом, Лада повернулась на аромат. На столике у постели стояла тарелка со свежей кашей, чаша с отваром, да лежало несколько вареных яиц. А ведь Лада столько раз говорила ничего не приносить ей после Перехода. Не иначе голодный служка упрямо оставлял съестное, да радовался каждый раз, что может припасти господских яств.  Не прикоснувшись к еде, она вытерла слезы, переоделась, привычно вплела ленту в косу. Этим она всегда занималась сама. И, наверное, тот же служка, который потом наслаждался ее завтраком, сейчас радовался свободному обороту, в который он должен был бы помогать госпоже. Как и всегда, на пути к парадному выходу, Лада никого не повстречала. Солнце уже поднялось высоко, значит, она точно пропустила ночь. Значит, Любомир остался в одиночестве. Снова. Ждать занятого днями супруга она не стала. Свидятся вечером, а сейчас нужно было отправиться на поклон к Велимиру. Конечно, не нарушая собственной традиции, заехать на мгновение к подруге.  В небольшой мастерской, где супруги держали автомобили, Ладу ждал ее трехколесный друг. Она сама усовершенствовала рулевой рычаг, больше похожий на ручку зонта, а когда пришла пора заменить переднее колесо, засучила рукава и занялась делом. И не зря. Сейчас автомобиль блестел от свежего масла, а широкие, почти в рост Лады, колеса могли похвастаться новенькими спицами из металла. Раньше на их месте были деревянные.  Девушке нравился запах свежей механики. Жаль только, что с тех пор, как у Лады появилась рука, она его едва ли ощущала, слишком привыкнув.  На пути к усадьбе великокнязя автомобиль успокаивающе урчал. Проехав величественные фонтаны, Лада повернула на неприметную дорогу в стороне от парадного входа. Несколько поворотов спустя, она оставила автомобиль у поросшей зеленью стены. Стоило только постучать по нужному месту условленное количество раз, как автоматон открыл тайную дверь.   — Милостиво приветствуем вас, госпожа Лада, — завибрировал он, пропуская девушку внутрь. — Княжечка еще спит. Она хмыкнула. Верно, подруга накануне опять сбежала из усадьбы. Знал бы ее батюшка, что дочь приспособилась скрываться из своих комнат! Да так заправски, что ни одна живая душа никогда бы не поверила, что девушка, чья жизнь прошла в четырех стенах, может учинять такие выходки. “Хоть поживу немного!” — говорила Любона, отмахиваясь от слов подруги об опасностях, которые могут подстерегать юную деву, не знающую жизни. Семнадцать весен она сидела в четырех стенах и общалась только со служками, чью роль последнее время все чаще выполняли бездушные автоматоны. Что она могла знать?.. Но и всерьёз упрекать Любону у Лады язык не поворачивался. На вечере, когда девушек представили друг другу, они, повинуясь необъяснимому чутью, осторожно переглянулись и заговорили о всякой ерунде. Так Лада стала единственной вне усадьбы, кто знал тайные ходы в закрытые комнаты. Наверное, великокнязю мало было, что дочь его всюду вуаль надевает, оставляя только глаза,поэтому каждые несколько седмиц по его велению, Любона меняла спальни, чтобы было невозможно предугадать, где она обитает. Ныне же Лада еле поспевала за автоматоном, который в этот раз, как назло, будто пытался скрыться за очередным поворотом. Остановившись так резко, что она почти врезалась, он коротко поклонился, махнул в сторону едва заметной двери  в стене и скрылся за очередным поворотом. — Любошка, — протянула Обережница, силясь рассмотреть темную комнату. — Твоя друженица вернулась, а ты из постели и носа не показываешь. Единственным, что она смогла разглядеть, стала огромная белая кровать у дальней стены. В бесконечном ворохе одеял не было ни намека на движение. Притворив за собой дверь, девушка сразу направилась к высоким окнам. Одно резкое движение, и тяжелые шторы разъехались и пустили свет, явивший разбросанные вещи и белье на полу. Лада и бровью не повела. Осторожно ступая по комнате, она направилась к любимому креслу, заваленному подушками. — Ты не могла попозже явиться? Я так сладко спала, — заворчала Любона из своего мягкого гнездышка. — Я тебе жениха раньше времени привожу, а ты меня так встречаешь? Из-под одеяла, щурясь от дневного света, выглянула девчушка внешности, достойной лучших залов Среды. Не в усадьбе надобно киснуть такой розовощекой красавице с мягкими скулами, а со смехом невинно собирать полевые цветы, да венки плести и украшать ими свои пшеничные волосы.  — И как он? Красив? — оживилась Любона. — А ты только за красоту замуж собралась? — осведомилась Обережница, удобнее устраиваясь в кресле. — Или и другие качества интересуют? — Мне надо было спросить, дарит ли он ромашки по утрам?  — По-твоему, после клятв супруги только милуются, да цветочки рассматривают под пение утренних пташек?  — Неужели что-то еще делают? — Любона наигранно всплеснула руками, а через мгновение серьезно добавила: — Если он позволит мне показаться людям, то и не важно, насколько он красив.  — А если не позволит?  — Тогда буду сбегать. Не впервой. — Так и вижу лицо Годаря, который проснулся среди ночи, а постель со стороны супружницы остыла. Интересно, он сразу поймет, что ты сбежала, или сначала по усадьбе побродит? — Хорошо, что мы никогда этого не узнаем. Ведь только вы с Любомиром придумали, что супруги должны постель делить, — Любона поджала губы. — Да и к гадалке не ходи, Годарь будет продолжать разрываться между великоградами, а я — изображать благочестивую жену. И сходить с ума от тоски. Опять! Лада вздохнула. — Я хочу спокойно ходить на вечера, — продолжила Любона, — кружиться в танцах и не бояться заговорить не с тем… — Тебе в любых обстоятельствах нужно думать, с кем и о чем говоришь. Сама знаешь… — Обережница откинулась на спинку кресла и продолжила: — Да и, судя по общению с Годарем, на вольности лучше не надеяться.  Традиция укрывать лицо великокняжечек жила столько же, сколько мир делился на люд и гражнинов. Кабы не дольше. И за всю долгую историю едва ли однажды супруг разрешил супружнице открыть лицо. Да и то, лишь когда ту хоронили. Чтобы заткнуть злые языки и без сплетен принести новые клятвы. — Ой, да что ты заладила, — махнула рукой Любона. — Уже и помечтать нельзя. — Зевая, она потянулась в кровати, а потом добавила: — Сегодня батюшка вечер устраивает, ты будешь? Лада вздохнула.  — Я ещё не успела толком поговорить с Любомиром но, скорее всего, да. Вряд ли он его пропустит.  Сколько раз Любона говорила, что хочет другой жизни и судьбы, да только что она в силах сделать? А Ладе оставалось лишь присматривать за дружиницей, когда возможно. Потому что никакие уговоры не отваживали Любону от ночных вылазок. Рассказы о том, что в темном углу ее могут ссильничать, прерывались поджиманием губ и излишне уверенными рассказами о том, что великокняжечка не сидит сложа ручки, и учится себя защищать.  Только вот размахивания руками в сторону подушки не научат ее противостоять сладостным речам тех, кто склоняет не силой, а умом. И всякий раз Любона оставалась глуха к словам подруги в полной уверенности, что уж с ней такого не приключится.