12!

Сумасшествие началось сразу после финиша. Гонка в Монако, удушающая жара, от которой не спасал даже океанский бриз. И он. Кими. Обогнав на последнем круге машину моего брата и отобрав у него пятое место. По телевизору я видела, как Лоренцо вылез из болида и швырнул перчатки об асфальт. Его лицо, искажённое яростью, было кричащим доказательством ненависти. А у меня в телефоне уже горело единственное сообщение: «Жди. Мой номер. 20:00». Риск был безумным. Безумием пахло всё в этой ситуации. Паддок — это большая деревня, где все всё видят. Особенно когда дочь и сестра главного спонсора команды твоего соперника тайком пробирается в отель к гонщику, который только что унизил твоего брата на его домашней трассе. Я вошла без стука. Он стоял спиной, у панорамного окна, с видом на залитый огнями порт. На нём были только чёрные тренировочные брюки. Спина, покрытая каплями пота и тонкими красными полосами от врезавшегося в тело комбинезона, дышала напряжением. В воздухе витал запах его тела, резины и холодного металла гоночного дня. Он обернулся. Его глаза, тёмные и нечитаемые, скользнули по мне с ног до головы. Ни улыбки, ни приветствия. — Твой брат, кажется, сегодня не в духе, — произнёс он. Голос был низким, ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Ты добился своего, — ответила я, запирая дверь. Сердце колотилось где-то в горле. — Он в ярости. Вся наша семья в ярости. — А ты? — Он сделал шаг вперёд. — Ты в ярости? Вместо ответа я закрыла расстояние между нами и, встав на цыпочки, притянула его лицо к своему. Наш поцелуй не был нежным. Это было сражение. В нём была вся горечь семейных разборок, пьянящий восторг от нарушения запрета и яростное, животное влечение, которое мы не могли контролировать. — Ненавижу тебя, — прошептала я, кусая его нижнюю губу, когда мы на мгновение оторвались, чтобы перевести дыхание. — Ври дальше, — он грубо схватил меня за бёдра и приподнял, усадив на край комода. Его руки отправили моё платье на пол. — Ты здесь. Со мной. Пока твой брат рвёт на себе волосы. Его пальцы вцепились в моё нижнее бельё, и ткань с треском разорвалась. Он вошёл в меня резко, без предупреждения, заставив вскрикнуть. Но это был крик не боли, а освобождения. Да, это было предательство. Но это было моё предательство. Мой бунт. Мой единственный способ быть не «сестрой Лоренцо», а просто женщиной, которая хочет этого мужчину. Он двигался с той же яростью, с какой сражался на трассе. Каждый толчок был вызовом, каждое прикосновение — нарушением правила. Он прижал мои запястья к зеркалу, и я видела наше отражение — его сжатые челюсти, моё запрокинутое лицо, мои губы, раскрытые в беззвучном стоне. — Скажи ему, — прошипел он мне в ухо, его дыхание обжигало. — Скажи своему брату, кто сейчас трахает тебя в его городе. Кто заставляет тебя кричать. — Он убьёт тебя, — выдохнула я, обвивая его ногами, притягивая глубже. — Пусть попробует. Его ритм стал неистовым. Это был не секс. Это была месть, триумф и безумие, сплетённые воедино. Я кончила с его именем на губах, впиваясь ногтями в его мокрые предплечья. Через мгновение его тело напряглось, и он с низким, сдавленным стоном излился в меня, зарывшись лицом в мою шею. Мы лежали потом в молчании, его грудь тяжело вздымалась рядом со мной. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя лишь тяжёлое, сладкое осознание вины. Он повернулся на бок, его рука легла на мой живот. — Вернёшься к ним? — тихо спросил он. — Да. — И будешь ужинать за одним столом, глядя в его злое лицо? — Да. На его губах появилась та самая, редкая, почти невидимая улыбка, которую я обожала. — Идеально, — он прошептал и поцеловал мое плечо. — Наше маленькое секретное оружие. Я знала, что это неправильно. Что это закончится катастрофой. Но когда его пальцы снова переплелись с моими, я поняла — я готова сгореть в этом огне. Лишь бы он продолжал гореть.