V. Аглая Лилич

***

      Дозволено ли ей, инквизитору, вкушать близость? Если да, то в какой мере, каков предел, за которым последует наказание, если наказание – какая тяжесть? Если нет – то как скоро узнают об этом самые любопытные птицы и разнесут этот шепоток на своих лёгких пернатых хвостах?       «Не думай».       Как отрезвляет его тепло! Рука сухая ведёт по щеке, отмеряет, сколько ей, Аглае, осталось жить. Ровно минута. Перед тем, как он овладеет ею окончательно, пожнёт её грехи поцелуями – истово, грузно, заставляя забыть о том, что ждёт её завтра и что ждало вчера, и она считает собственные вдохи.       Пять. Четыре. Три – до того, как уйдет последняя терпкость сна и вырвет из-под ног шаткий пласт почвы. Нужно прекратить фокусироваться на них.       На цифрах.

***

      Аглая приходит в себя.       Ни души вокруг, только одиночеством дышат холодные камни. Она касается их спиной и находит там, между лопатками, бугры мурашек. Значит – жива.       Остовы поезда неприкаянно торчат на фоне гор. Им всё-таки удалось? Они сбежали, у них получилось уйти – вместе, вдвоём? Надежда углями теплится под платьем, пока изорванные его лохмотья треплет ветер.       Холодно. Тело тусклое молча деревенеет. Постучать раз по плечу, и тотчас захочется зажмуриться от раскатистой боли. Только сейчас Лилич ощущает, как же всё-таки уязвлены её конечности, как захладела спина: словно все это время она не лежала где-то здесь посреди опустевшего поля, а плыла по морю. Солёному и недоброму, почти ледяному. Пазухи отзываются несуществующими болезненными ударами, слезятся от плети степного марева уголки глаз.       Встать – но очень осторожно, держась за круглые каменные бока. Отряхнуть запыленные островки, неидеальное серое на идеальном чёрном. И оглядеться.       «Артемий», от одного имени – горячего, пряного и степного, страх вцепляется в глотку и принимается рвать, с каждым его укусом кожи становится всё меньше, «где же он?..»       Если знахаря нигде не видно, значит, с ним что-то случилось. Бегло глядя на землю, Аглая Лилич обнаруживает ещё кое-что, прежде ускользнувшее от её взора. Его куртка все это время лежала прямо под ней, сразу узнается горькая зелень в бурых пятнах подсохшей крови, животного или человека – определить никогда не получалось. Он… никогда не оставлял её лежать просто так. Или носил с собой, или прятал подальше от военных, чтобы они не задавали лишних вопросов. «Городской врач, да? Фамилия?», от их громыхающих голосов на постах железо зазвенело прямо в висках.       Машинально она притягивает куртку к себе ближе. Пальцы бегло ощупывают её, словно надеясь найти в ней что-то. Не самого же Бураха, Лилич, какая чепуха. И вдруг натыкаются на что-то. Вернее, на отсутствие этого «чего-то». Нет той коричневой выпуклости в форме кармана… «Удхар, так он его называл», бешеное вращение шестерёнок почти оглушает, «но раз его тоже нет, значит…» – Эгеге-е-ей!       Резкий разворот. Вся она неосознанно обращается в слух. Знакомые нотки усталости в голосе, перекрытые бодростью… но источник его – где-то очень далеко. Прищурившись, Аглая обнаруживает огромную фигуру, которая медленно поднимается со дна травяного моря и машет ей рукой. – Проснулась, выходит? Ямар бэрхэ! Какая молодец! – Я не понимаю! – она кричит в ответ первое, что пришло ей в голову; в рот отчего-то набегает горячая и терпкая соль. – Что ты… как я здесь оказалась?       Он быстро преодолевает расстояние. Плечистый и светловолосый. В макушке среди спутанных волос застряли сонные лучи солнца. Оказавшись рядом, он указывает сначала на неё, затем на куртку, которую та всё ещё лихорадочно прижимает к груди: – Я тебя сюда положил, чтобы ты не промёрзла. А перед этим… перед этим пришлось экстренно с поезда сойти.       Кажется, начинает доходить. Слова медленно выстраиваются в общий ряд, воспоминания становятся более ощутимой и объёмной канвой.       Шум громыхающих колёс… и как всё резко оборвалось, когда поезд встал. Снаружи зазвучали голоса. – Выходите по одному, – кричали с той стороны, – и руки за голову! Это приказ! – Чей? – гулко пробасил Бурах, не подходя к тонкой деревянной перегородке вплотную. – Назовитесь хоть там… черти сраные. – Генерала приказ. Сказал же, подними свои руки и выходи! Живо!       Сердце на секунду замерло, когда рука Артемия потянулась к ручке. Такой гладкой. Тревожно поблёскивающей в полумраке.       «Нет», одними губами взмолилась инквизитор. И в этом «нет» – горечь ещё не случившихся потерь. И неогранённый, прежде несвойственный ей страх. Врач ничего ей не ответил, вместо этого рывком распахнув дверь в вагон. Внутрь тут же потянуло холодным, свинцовым воздухом. – Руки! – настойчиво вопил молодой солдат, каска которого была чуть приспущена, обнажая часть лба и клок тёмных волос. – Иначе выстрелим! – Да не кипятись ты, служба… – Бурах медленно подтащился к нему, подняв обе ладони вверх, и Аглая невольно отметила, насколько же он высок по сравнению с кричавшим; гора и камень, застывшие друг напротив друга. Правда, позади них есть ещё двое. У левого в руках нацеленный на знахаря автомат. «Не размером, так количеством», руки её немедленно оледенели от осознания неизбежности. «Это продолжает происходить. Расчёты медленно сбываются». – Мы на юг едем, понял? Тут наскучило… холода промозглые терпеть. Этот город скоро и меня измором возьмёт… – Инквизитору тоже нужно выйти, – чуть менее уверенно пробурчал мужчина, указав пальцем на полуприкрытую дверь, – мы отведём её к Блоку… она нарушила правительственные указания, и нам пришло требование на её имя…       «Инк. Аглае Лилич немедленно явиться в штаб для оглашения приговора». Плечи брезгливо передёрнуло туда-обратно. Да, те самые листы, подписывать которые она бы не стала, даже если бы голова её в этот момент уже лежала на плахе… как же. Пепел от них сейчас украшает пол в чьём-то доме. – Ну уж нет, ребятки, – голос Бураха был спокоен, но Лилич прекрасно знала: за этим спокойствием кроется ничто иное, как едва сдерживаемая звериная ярость, – я её вам не отдам. Возвращайтесь к своему генералу и скажите, чтобы он отозвал своих шавок и занялся делами поважнее. – Да как ты…       Лилич с грохотом вскочила из-за стола, опрокинув стул. Сердце её отсчитывало бешеный ритм, стрелка часов, ломающая остриём своим циферблат, непоправимое – оно здесь, совсем рядом, вот-вот перемелет кости – и её, и Бураха, этого дурака, дурака с громадным сердцем и полостью в башке. «Нельзя дать этому случиться». Вдруг до ушей её донёсся нестерпимо громкий хруст, не было сомнений в том, что это такое, она всё поняла. Проломленная ударом кость. И следом – затяжной и чавкающий звук, заглушаемый хлопками выстрелов. Занавес с тяжёлым шорохом достиг пола.       «Артемий!!!»       Ей хотелось завопить во весь голос, пошевелиться наконец, но натужной мешок под названием «лёгкие» наотрез отказывался сокращаться. Снаружи вновь послышался какой-то треск и сдавленное сипение, чье – разобрать невозможно, нет ощущения тональности, тонкая вибрация предсмертия лопнула. Всё прекратилось. Но выглянуть туда сейчас – подписать себе смертный приговор. – Эй? Эй, хөөрхэн… не смотри ты так, ну? Очнись…       Моргнув ещё пару раз, она обнаруживает себя стоящей прямо рядом с врачевателем. Его ладонь, тёплая и шершавая, лежит на её щеке. Мокрой от скудных, зато горячих слёз. – Я здесь… – машинально отвечает она; мимолётное и сварливое желание отшвырнуть от себя чужеродное, убрать его руку. Не надо слабости. Приходится чуть тряхнуть головой, чтобы окончательно прийти в себя. – Просто задумалась. Не могла вспомнить, как мы идём сюда – но кажется, что я и не покидала вагона сама. Это ты… нёс меня всё это время. – Ну да, – он пожимает плечами, не отрывая от аглаиного лица взгляда, – нёс. А что было делать? Один из последних ублюдков там сидел в засаде… сбил тебя с ног и собирался отобрать у своего мёртвого товарища пугач, чтобы пристрелить. Аймхай хонин… ну, будет им уроком, что ставить в охрану надо больше, чем четверых.       Аглая осторожно протягивает ему куртку. Руки чуть заметно дрожат. Краем глаза она успевает заметить и пропажу: удхар, набитый травами, прицеплен к груди Артемия как ни в чём не бывало. Наверное, снял, пока она была без сознания. «Интересно, куда пойдёт всё то, что сейчас там находится?..» – Где мы? – Лилич вновь поднимает взгляд; нет, кругом по-прежнему никого и ничего, кроме каменных насыпей, желторотой травы и рассветного неба. – Насколько далеко мы теперь… от Города? – Достаточно, чтобы нас никто не искал, – он накидывает куртку на себя и снимает уже заполненный нагрудной карман, после чего достаёт из него же неясно как туда уместившуюся и полную воды склянку, – на-ка вот, лучше попей. Скоро мы отправимся в путь. В том, что ты способна коня на скаку задержать, я не сомневаюсь, но вода быстро придаст тебе ещё больше крепости. – Бурах… – почти с каким-то снисхождением выдыхает она; «какой же… даже не понимаю, шутит он или нет. Удивительный человек... низменен настолько, что хочется, чтобы он никогда не покидал грязи. Никогда не поднимался туда, где его обесчестят, сделают из него гротескного уродца». – Не надо. Я могу идти с тобой прямо сейчас, правда. Надеюсь, ты… просто надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.       Артемий, не промедлив ни секунды, кивает. Бутылка вновь прячется внутрь, когда он разворачивается в сторону огромного холма позади и устремляется своей тяжёлой походкой вперёд. – Айда. Солнце скоро встанет, а пока пекло не началось, нам нужно постараться пройти хотя бы часть. Скажи мне, коли рана заноет вдруг, һайн даа?       «Рана..?»       Она касается тыльной стороной ладони сначала упрятанной за ворот шеи, а затем лба. Шероховатое и красное, расслаивающееся на куски. Это запёкшаяся кровь. Рот вдруг наполняется мерзким металлическим привкусом.       Всё-таки решилась выйти. Там, на улице, она с облегчением выдохнула, найдя взглядом Артемия, не до конца поднявшегося с колен. Он жив, но его руки по локоть в крови, и даже какие-то маленькие, с розовинкой ошмётки украсили кончики растопыренных пальцев… он сгорбился, склонившись над тремя телами, валяющимися на земле в багровых всполохах крови. И что-то вытер с собственного лица. Страх, до этого крепко сковавший грудь, отпустил – просто от мысли, что он здесь, дышит, он – в порядке. Возможно, ранен. Шанс этого велик. Однако рана не смертельна, куда меньше повезло его соперникам. Лилич, понимая, что не может его окликнуть, сделала шаг вперёд, к нему, застывшему среди железных тропинок рельс, камней и сухой листвы перед солдатами.       Он же только что убил их… голыми руками. От этой бесконечной силы, что заключена в человеческом теле, мурашки барабанили по напряжённо сведённым вместе лопаткам.       Одного он явно вырубил ударом лба в висок. Тот самый, незащищённый. Это вычислить нетрудно. Размозжённый череп, широко открытые глаза… видимо, его телом Артемий и прикрывал себя от всех пуль, после чего вышиб у второго автомат. Повалил на землю… на груди три цветка-выстрела. Разорванная кожа. Последний из военных явно пытался бежать, потому что лежал дальше всех, но и его ноги утопали теперь в вязком, горячем и красном. Кажется, история повторилась, ведь Артемию не столь давно схожим образом довелось лишить жизни троих горожан, нацелившихся на месть блудному сыну за убиенного Бураха-старшего…       Уже привычный ей громкий звук вдруг заставляет обернуться. На сей раз где-то недалеко, нет, совсем близко – за спиной. Она успевает только сгруппироваться и попытаться отразить удар, но тяжёлый кулак достигает её головы намного раньше. Последнее, что она помнит – взгляд Бураха; широко распахнутые глаза зверя, на которого направлен яркий свет. Огромные. Побелевшие.       Вмещающие в себя целый мир, полнящиеся непониманием, отчаянием и гневом. – Да, я и здесь умудрилась оступиться. Там всё-таки должен был быть ещё кто-то кроме той тройки. «Никто не будет восхищаться человеком…» – ещё раз потрогав подсохший ободок кровавой корки, Аглая морщится. Не от боли. Собственное идиотское бессилие, утонуть в котором нельзя – по крайней мере, сейчас. – Нет, неважно. Идём скорее, пока на наш след не напали генеральские псы. – Не нападут, – возражает Артемий, ускоряя при этом темп ходьбы и словно утягивая инквизитора за собою, при этом не касаясь её и пальцем, – говорят, у них там переворот. Им сейчас не до нас с тобой.       Сначала Лилич открывает рот, чтобы возразить, предостеречь его, но потом с тихим цоком закрывает обратно. Губы вновь возвращаются в свой тонкий и стержневый вид. «Очень уж простодушно ты мыслишь. Но… отчего-то хочется этой простоте поверить.»       Помедлив ещё немного, она делает первый шаг.