II. Артемий Бурах

***

«Я… готов сдаться.

Я подвёл их, отца подвёл, себя. Всех нас подвёл.

И тебя тоже.»

      Сухие пальцы обессиленно шкрябают по щеке. Это что, слёзы там? Быть не может. Чушь. Но жжётся же что-то. Легче от них не станет, только щипать будет все ярче, гореть, нет – сжирать его заживо, как тело той несчастной девочки на костре. Под немой, а оттого и страшный вой продирать нутро до самых костей.       Долото в черепе. Раскрошенная кирпичная стена.             Как больно.       Давно такого не чувствовал. Не даёт даже выдохнуть, собака. Хоть зубами рви себя, только б не чуять. Не знать. И не быть сейчас тут.       Обещал себе, что сюда – ни ногой. Ни при каком хрене. У него, Бураха, путь свой, нельзя сходить с рельс. Но другого шанса уже не будет. Если же он только развернётся прямо сейчас, уйдёт восвояси…       …то ему придётся посмотреть им в глаза.       В голодные, чёрные от горя лица Круга, Хатангэ. Детей. Их матерей. В лица тех, кого городской народ так грязно кличет скотом, зверьми. Может, это и так. Но все они – его глаза, его рот, его уши. Без Уклада он будет слеп, и без него сердце Уклада биться не сможет. Что он скажет им, отказавшись от своего Старшинства, от своего долга? Нет, дать слабину, бросить своих и уйти помирать – дорога дурнее некуда. Он должен хотя бы попытаться помочь своему горю. Спасёт себя – спасутся и они, так?       Тяжело вздохнув, Артемий Бурах отворяет дверь, ведущую в Театр Смерти. С её хлопком всё вокруг тонет в жерле темноты. – Давно не виделись.       Сгорбленная фигура с лохмотьями ржавых волос, торчащих то здесь, то там, вальяжно сидит в кресле бывшего хозяина театра, Марка Бессмертника. Оттуда за метр несёт мертвечиной, тяжело – приходится закрыть лицо ладонью, да только от смрада далеко не убежишь. Прелая, сырая вонь. Разложившиеся на перегной осенние листья. И тяжёлая старость, пылью осевшая на лёгких. – Как поживаешь, Попутчик?       Бурах и сам себя не узнаёт. Голос настолько глухой, что эхо от него почти сразу стихает, прячась за бордовыми портьерами. – Хорошо живу, брат. А вот ты сегодня как-то совсем невесел. Сбыть мне чего подороже пришёл, ага? Жаль, да я сегодня не принимаю. Видишь, пришёл поглядеть спектакль, а хозяина-то и нет… – Сбывать мне нечего – весь пуст, – в глаза смотреть ему сил нет; не ему ли зарекался, что не явится?! – не за тем здесь. Помнишь, ты говорил, что в кости сыграть хочешь? Ну вот, давай. Я готов. – О-о-о, – глаза Попутчика загораются и тут же гаснут – решает видно, что пока не время ёрничать, – так ведь кости мои – штука опасная… говорил тебе – они только на крайний случай.       Кресло чуть скрипит. Это сидящий подаётся вперёд. Вроде бы всё ещё на почтительном расстоянии, а щёку всё равно рассекает ледяное гнилостное дыхание. – Это и есть крайний. Крайнее некуда… – Артемий по-прежнему слышит себя со стороны, словно запертого в тесной комнате с закрытыми дверьми, от правды это не столь далеко. – Так чего, сыграем? – Смотри не пожалей потом, – уклончиво отвечает этот некто без имени, постукивая указательным пальцем по обивке подлокотника, – мне ведь без больших ставок сразу наскучивает. Это в торговле я не жадный, там я за другим гоняюсь. А здесь… здесь всё по-крупному. Вот такой вот я, не обессудь.       Внутри всё сжимается. Крепко-крепко.             Холодом. – Что значит «по-крупному»? Душу, положим, отдать смогу. Коли нужно.       Это… смех такой у него, что ли? То ли кашляет, то ли плачет. Сгибается пополам от незримого ветра. Свет дурной ещё – не разглядишь, что у него сделалось за лицо. – Смешной ты. «Душу»! Погоди пока закладывать самое дорогое. Вижу, тебе очень мои косточки нужны… а на что играть будем, милок? – На поворот времени вспять.       Окончательно оживляется, гляди-ка. И руки сразу ходуном, раз-два – из стороны в сторону, морщинки весело пляшут вокруг оскаленного рта, плечи расходятся в стороны, являя миру выпяченную грудь. Соскучился, небось, по идиотам вроде меня. На всё готовым ради… ради чёрт пойми чего. Ямар дэмы юумэ гээшэб. – Вот как… слушай, значит. Игра эта больно недешёвая. И попытка всего одна. Выиграешь – всё твоё. Проиграешь – заберу уплату. – Да я привык, – остаётся лишь кивнуть в знак согласия, – ноткинские так же со мной обходятся на этих их гонках крысиных проклятых… ладно, давай сюда игрушки свои. Каждая секунда дорога. – Но-но-но, – рука пегая ужом ускользает от протянутой вперёд лапищи, – первый бросок всегда за мной.       Становится у́же, спёртое, скрипят сдавленные втрое рёбра.       С кресла тень медленно переползает на пол. В своём нищенском плаще похож не то на одного из мортусов, не то на саму Смерть-матушку. На полу рядом с ним вдруг оказывается стакан, внутри которого примостились два крохотных шестигранных куба. Один – Попутчику, чья история жизни для Артемия Бураха – до сих пор загадка, другой уже зажат в его посиневшем кулаке, кулаке менху, народного врачевателя. Он наблюдает за движениями руки будто во сне – вверх, вниз, вправо – всё долго, тягуче. Тот его поди специально помучить хочет, потому и не разжимает руку.       Бросок.       Тихий свист рассекаемого воздуха, четыре глаза, лихорадочно натянутые капилляры – мир, замерев, следит за полетевшим в темень кубом. Тот с тихим щелчком приземляется на пол. Слабый свет прожектора освещает самую верхнюю грань.       Шестёрка.              Артемий невольно сглатывает. По спине цепкими когтями царапает отчаянье. – Да ты мухлюешь…       Только и вырвалось в полной тишине, где не осталось воздуха, ничего не осталось. Один дьявол этот, улыбающийся во все пятьдесят. Или сколько у него этих острых клыков, не помещающихся в пасти, а?! И вместо отчаяния приходит злоба, желание вырвать эти его зубы с корнем, отправить эту рожу глупую в самые глубокие недра Боен. Да это же невозможно! Какие у него теперь шансы против такого? Заведомо знал, что не нужно связываться. Поздно, правда, себя жалеть.       Сам ведь виноват, раз поверил ему. – Не вешать нос! Гляди, вот если выбьешь такое же число, – засчитаю победу, – безмятежно мурлычет рыжая голова.       Руки словно колодезной водой обдало, леденющей. Аж не шевелятся. Вот как оно, значит. – Решайся, Бурах, – тускло-жёлтая улыбка маячит прямо перед лицом, – у тебя есть всего один шанс вырвать Её из круга предопределения. – Да решился уже, – сквозь зубы рычит тот, встряхивая кулаком, – будь что будет.       Перед тем, как бросить, закрывает глаза. Не хочется видеть. Не хочется знать, что проиграет и здесь. Не успеет. Не вытащит, надорвав спину, уйдёт на дно. «Гарсан өдрийн гараг, төрсөн өдрийн төөрөг». Руки почти болят от силы, с которой их сжимают, кожа на ладонях покрывается маленькими багровыми капельками.       Сквозь зажмуренные глаза он видит, как на крохотном перроне стоит поезд, пышущий серым дымом. И Она, ожидает своего спутника у открывшихся дверей; под локтем болтается совсем крошечный чемоданчик. Не больше Её головы.       Туда Аглая уместила всю свою жизнь.       Артемий Бурах внимательно всматривается в лицо инквизитора: едва заметно приподнятая в улыбке тоненькая верхняя губа и маленькая чёрная точечка родинки слева снизу. Это лукавство? Это свобода, подаренная его обещанием? Почему ты смотришь так долго, но ничего не говоришь?..       «Прости меня. Прости, если я не смогу.»       Длинное лицо её вдруг искажается непониманием и быстро растворяется в клубах дыма от отъезжающего прочь стального чудовища.       Со звонким щелчком кость падает игрокам в ноги.