VII. Никто из них

***

      Новая заря просвечивает сквозь тонкую-тонкую пелену век. Ей, привставшей с земли, чудится, что она оказалась во сне.       Кругом полные чахлого золота поля и проростки жухлой травы, подпирающие собою низкое небо. Группы людей, облачённых в ветхие одежды, бродят где-то у его конца, их силуэты, хоть и нечёткие, различимы в летнем мареве. Пахнет… сухостью. Землёй пахнет, солоновато-молочной, замшелой.       И отчего-то – мясом. Не то вяленым, не то солёным.       Аглая замирает на месте. Разве у дрёмы бывают ароматы? Похоже на то. Пустое наваждение... но у него насыщенные цвета, на которые художник не пожалел ни масла, ни кистей!.. – Где мы? Я слышала, что за Бойнями есть ещё поселения, но ошибочно считала их вымершими… – один взгляд на спутника, и становится ясно: здесь ему куда комфортнее находиться, нежели ей; немудрено. – В документах Ольгимских содержалась информация о том, что все, кто ранее проживал на территориях старых деревень, трудятся – вернее, трудились – в Термитнике. Неужели… – Смотрю, ты догадливая. Это верно, что не все захотели горбатиться на дядьку-монополиста, энэ хүн болгонд хэрэггүй.       Артемий встаёт рядом с ней. Его огромная туша едва не закрывает собою весь золотистый свет солнца. Для видения во сне он слишком настоящий, даже от кожи его веет жутким, колышущим воздух теплом. – Ну как, сосчитаешь, сколько их тут?       Инквизитор хмурится, убирая пальцами локон за ухо. – Уже сосчитала. Более двухсот человек… много, и ни один из них не будет мне рад. Учитывая, что я принесла беду. Скажи мне на милость, как я буду объясняться перед ними, как буду рассказывать, зачем пришла?       Как всегда – никакого ответа. Привычная немногословность.       Они бредут навстречу самым ближайшим людям, от которых отделяется один-единственный человек. Ковыляет к ним, и когда равняется с пришедшими, не останавливается. Лишь тащится мимо, не сводя с Бураха и Лилич глаз. Лицо у него словно выжжено жаром тысячи солнц: осунувшееся и измученное, глубокие морщины составляют минимум две его трети. Оспинная роспись щедро тронула кожу. Немилосердны были эти края и времена, до сих пор остаются таковыми. – Знаем давно, ушёл ты от нас, блудный Бурах, – в голосе старца неодобрение звенит надтреснутым стеклом,– бросил нас, своих хүүгэдые, Бодхо бросил… – Не бросил, – хмуро отвечает тот, и сам будто весь напрягается, ярко представляется Аглае натяжение каждой мышцы его плеч и спины, – смотри, возвращаюсь к вам. Зочингөө дагуулж явна.       Аглая ёжится. Неуютным ощущается взгляд, коим одаривает её чужак. Да, легче придти в место, куда её ведёт рука Инквизиции, чем оказаться вдруг там, куда идти ты совершенно не планировала попадать! Это ведь даже не план «Б». Ощущение колеблющейся почвы под ногами давит, что лесная и нелюдимая топь, покрытая тоненькой мшистой корочкой. – Поглядим на твою лаадуухай завтра с рассветом. Ты – новый человек сегодняшнего дня, пришёл сегодня первым. Тебя будем чествовать. А она пускай приходит завтра.       Глядя вслед удаляющемуся прочь мужчине, Лилич окончательно удостоверивается: нет, всё-таки чувство страха перед этим отнюдь не ложное. Происходящее вокруг – настоящее настолько же, насколько она сама: никогда ещё сны не заставляли её нутро съёживаться насмерть. До тошноты, противно свербящей в горле. Артемий же будто не замечает всего этого, не замечает, как ломаются кости. Как всё её «я» противится глядеть в глаза тому, у чего отродясь не было границ.       Никогда она не боялась Степи, считая её лишь мелким квадратиком заросшей травы, детской байкой, выдуманной ради того, чтобы было больше углов, где прятаться, больше пространства для шуток, убийств и смертей невиновных и виноватых. Но теперь, видя её воочию, Аглая знает: Степь существовала до них. До этих гадких детей. Она родилась из чресел безымянных богов, всегда была чем-то большим, чем просто часть идиотской игры. Её просторы пугали широтой, отсутствием границ, и тысяча чужих глаз, спасённых от нарратива, инородная, такая ненастоящая и реальная одновременно, глядела на неё с нечёткой молочно-белой линии горизонта.       Чума тоже боялась заходить сюда. Ведь здесь заканчивалась автономность и начинался неогранённый самородок. – Бурах…       Отчаянье в ней почти кричит. От этого звука вот-вот разорвутся барабанные перепонки.       Запах болот и полуденного ужаса подбирается всё ближе и ближе. Лезвие его серпа нежно ложится на кожу шеи. – Бурах, нам нужно поговорить. Пожалуйста. – она хватает его за рукав и тянет на себя; удивительно, но эта глыба способна поддаться!.. – Но не здесь. – Мы можем пойти туда, где нас не услышать люди, но Степь всегда будет подле нас, – знахарь задумчивым взглядом окидывает свою спутницу, – она вообще всегда будет нас слушать. Под неусыпным её оком мир всегда движется вперёд.       Аглая уже на всё согласна, лишь бы не стать узницей клаустрофобии. Парадоксально мнить себя запертой в четырёх стенах, когда тебя окружает такое огромное поле, но это неоспоримо. Это происходит прямо здесь. Прямо сейчас. Это происходит с ней.       И вновь им обоим нужно идти, не говоря ни слова. Мимо гигантских юрт, где висят снопы сушёных трав, где согбенные девы, травяные, кажется, невесты?, толкут травы в небольших ступках, где горят костры, пронизывая всё вокруг горьким, дымным ароматом. Она невольно думает, что скоро от её платья будет пахнуть так же. Холща, безо всяческих сомнений, грубый материал, отлично впитывающий окружные запахи, особенно… такие. Дорога невероятно долгая. Аглая со свойственной ей педантичностью и нервозностью запоминает её, просто на всякий случай: шаг влево, шаг вправо у покосившегося забора, поворот, вновь направо. У пучка странной алой травы с обочины чуть погнут стебелёк. – Вот здесь мы можем остаться, – просто говорит он. Делает ещё два шага наверх, поднимаясь по не самому крутому отшибу, после чего привычным жестом упирает руки в боки.       Если поднять голову наверх, можно увидеть гигантский камень. Там, в нём, среди бесконечных серых прожилок вытесан лик таинственного существа, сложно разобрать, где находятся глаза, где рот... кажется, что их там вообще десятки. У существа нет ни рук, ни ног, его тело, изящное, тонкое и в чём-то довольно женственное, продолжает глыбу. На мгновение Аглая Лилич даже перестаёт считать секунды, пока глядит на инфернальный лик.       Внизу, подле него, покоится россыпь тавро. Все они отличаются друг от друга, выбиты явно столетия назад. – Это Суок, Богиня Небытия и Тьмы. Нюкта, если хочешь. «Бардо» и «Нэнпа Гу Дзом», её символы, – шероховатый палец знахаря проводит по неровной гравировке, стирая тонкий слой налипшего песка, – только я дурно читаю тавро. Не помню значений.       Напрасно старается, в каком-то смысле. Аглае известны все эти имена и сигилы, но она едва верит в них. Вера в богов и людей – последнее, что может себе позволить служитель Железного Сердца. Брошь эта до сих пор неприятно холодит карман платья, отчего плечам впору бы зайтись крупной волной дрожи.       Или это от боязни перед древним? Перед существующим за гранями её сознания? Такая тонкая ниточка, на которую нанизан бисер из гусиной кожи. – Аглая, – вдруг отчётливо слышится со стороны Бураха, – посмотри на меня.       Шея почему-то зиждется мраморным изваянием. Она не может поднять головы, ведь больше всего ей не хочется встретиться с ним взглядом. Уже жалеет, что решилась на всё это, жалеет о побеге, о шаге в пропасть, жалеет, что затеяла идти с Артемием в место, где заканчивается реальность прежняя и начинается новая, существовавшая ещё до рассветов и закатов.       Если быть честной с самой собой, то Аглая вероломно воспользовалась им. Воспользовалась его добротой, доверилась ранее неизведанному влечению и предала всё, что у неё когда-либо только было. А было у неё правда немного. Всё это ради того, чтобы прыгнуть, и затем, уже будучи в полёте, испугаться за собственную (и не только!) жизнь. Глупо было желать свободы, при этом не быть готовой получить её здесь и сейчас.       Что она будет делать, когда не останется совершенно ничего?       Как она будет жить здесь, зная, что в любой момент её настигнет неотступность, эта неотвратимая, страшная длань судьбы?.. – Намайг хар.       Ладони чужие вдруг касаются впалой щеки. Снова, это происходит снова!.. Его рука необычайно тёплая. Она нагрета изнутри, в ней – живая кровь, пока её собственная ощущается загустевшей ртутью, забившей сребристым тромбом каждую ниточку артерии. – Тебя что-то беспокоит? Устала от новых лиц или до сих пор размышляешь об этих твоих Властях? – Отнюдь. Вернее… в каком-то смысле да, – нет нужды лгать, зря в эти чистые, васильковые глаза, которые немногое знают, но многое улавливают столь неотступно и интуитивно, – просто не представляю, как мне удастся жить вне клети, на которую меня обрекли с рождения. Зверей, что всегда росли в неволе, нельзя выпускать на свободу: они умирают, не прожив и дня. А я… я не просто умру, но и увлеку за собою всех вас. Властям никогда не нравилось своеволие простого человека, уж своеволие инквизитора они могут наказать куда более масштабным образом. Где гарантии, что своей глупостью я не подвела нас под смертный венец? Артемий, я… сомневаюсь. Сомневаюсь и боюсь.       Ну вот и всё. Конец. Слабости её, так надёжно спрятанные за зашитой грудной клетью прежде, с чудовищным воем лезут наружу: гадкая и запревшая от жары набивка, невыплаканные слёзы, скучившийся сироп из невысказанных слов и надежд. «Проклятая Степь. Это её влияние», горько думает Аглая, сомкнув руки и вцепившись в острые концы локтей. «Чувствую себя трёхлетней девчонкой, которой впервые показали, какого на самом деле цвета мир взрослых…»       Отныне открытый в крике рот может лишь продолжать, покуда её собеседник будто позабыл о даре речи. Слова такие… сбивчивые, безо всякой последовательности. Неуместно. Глупо. Нет ни одного шанса, что тот поймёт её. Никто, в том числе и она сама, не мог сделать этого ранее.       Тогда… зачем же уповать на неизвестное? – …та часть мира, в которой я оказалась, пойдя с тобой, не похожа ни на что другое. Она слишком широка и вместе с тем сужена в одну точку мишени. Прицельную, жаждущую в себя наконечника стрелы. Ошибкой было надеяться на чудесное избавление от оков, к которым прикипела слишком давно. Я совсем не знаю, что мне делать.       Совершенно невыносимо. Каюк. Ампула. Бессилие. Они накрывают Аглаю Лилич с головой, словно тяжёлое одеяло из миллионов слоёв.       Под суровыми взглядами степного моря и древней богини, этого сторукого нечта, олицетворяющего ночь, ей впервые хочется не просто заплакать, а зарыдать, завыть раненым зверем, только что потерявшим собственный дом.