IV. Я

***

      Глаша спит. А я на неё гляжу. Отчего-то всё никак не могу налюбоваться.       Так и знал, что она может быть… вот такой. И сколько баек наслушался про её бездушность и кукольность, про ненастоящее тело, про кости металлические! Всё чушь. Враньи волосы, приглаженные в пучок – не грубая коноплянка, а нечто правдивое, живёхонькое. Бьётся птицей, пойманной в силки, кровь в жилах под белой-белой кожей. Щёки горят еле заметным румянцем. По высокому выступу лба бежит капелька пота, махонькая такая. Уверен: если лизну там, поморщусь – больно уж солёно на вкус.       Прижимая Аглаю к груди, я могу почуять стук о рёберную клеть. Это ведь только кажется, что его, сердца, там быть не должно. Говаривают в народе: там револьвер. Стреляющий в тех, кто подбирается к правительственной инквизиторше слишком близко. Ну-ну. Хоосон үг. – Куда идёт этот поезд?       Сонные янтарные угольки выжидающе уставились на меня. Плечо, вздорно вздёрнутое кверху, выглядывает из-под моей руки. «Проснулась всё-таки. Надо было ворочаться меньше… шудхэр.» – Я… не знаю, – приходится ответствовать честно, – туда, где сейчас безопасно. Где не будет болезни, пушек, голодной смерти, стучащей в каждый второй дом. И гори он огнём, этот несчастный Город… – Отчего тебе не жаль говорить о нём вот так? – голос её звучит слегка растерянно. – Этот Город – величайшее чудо из всех, что мне доводилось видеть. Стройная химера. Два разношёрстных лёгких, делающих вдох одновременно.       …и сразу обо всём ей хочется сказать. Вылить из себя гнусное, грязное, годами немытое. Душу вытравить наружу. – Думаю уже, если б не приезжал сюда – так и не пошло б оно всё по одному месту. Чепуха та ещё, конечно. Но жили ж они как-то там до меня и горя не знали. Чума пришла в этот город специально. Вместе со мной. Нога в ногу. Как назло.       Она вдруг высвобождается из объятий и садится рядом. В полумраке её тело выглядит как ствол какого-нибудь умирающего по зиме деревца. Стоящее в полях. Тощее, давно не видевшее сытного стола. Или, вернее сказать, в оном до сей поры не нуждавшееся. Извечно прямое… невероятной красоты женщина.       И всё-таки здесь она, худенькая и угловатая Аглая Лилич – чужачка. – Мне известна твоя судьба, Бурах. В ней не было ничего о болезнях и несвоевременных решениях, – задумчиво и вместе с тем без колебаний отрезает она, – знаю лишь, что в какой-то момент ты начал писать её сам. А у вашей Песчаной беды, как утверждал твой коллега, весьма органическое происхождение. Тебе просто не повезло оказаться там, где железо нужно было ковать, когда оно не просто горячо, а уже льётся через край наковальни. – В любом случае, тяжко это, – дико произносить это вслух, а не просто думать, раскатывая в голове снежный шарик из мыслей, налепленных одна на другую, – даже не знаю, поступил ли я верно, отдав город в руки этой девочки. Она ведь в сущности ещё совсем кроха…       Прохладная ладонь Аглаи вдруг касается лба. Оттуда плывёт речной рыбкой к щеке. У неё очень сухие пальцы. Не по-женски сухие, это пальцы человека, жизнь которого была посвящена непосильному, горшему труду. Не в поле. В тылу врага. – Она же Хозяйка, если я верно помню, как именуют люди в городе властью наделённых женщин. Им всегда доверяют больше, чем любому мужчине или целому степному поселению. Уж о гласе местного знахаря и говорить-то нечего. Пожалуй, я запомнила это ещё на примере своей сестры, которая даже после своей гибели умудряется как-то влиять на жителей этого места. Пугать их своим обликом и одновременно успокаивать волнение в душе… – тут она слегка заминается. – Я знала Викторию Ольгимскую-младшую лично, утром седьмого дня она являлась ко мне на допрос. Лично. Очень смелая девочка, настоящая дочь своей матери. Несомненно, ей помогут править, и это будет кто-то, чьему слову она доверяет.       Даже не пытается успокоить. Но отчего-то попускает от того, как она обрисовывает простые истины, не тратя времени на подбор слов. Всё из её уст – правильное. От десятка камней разом освобождается пологая гора. – И подумать не мог, что поверю твоим сладким речам, что какой вшивенький допрашиваемый. А потом что, на северные прииски меня отошлёшь, да? Как дезертира. – «Дезертирами» принято клеймить тех, кто сбежал тайно, не оповестив никого о своём уходе, – с ледяной ноткой в речи рубит Аглая, – они предатели. Предательство не искупят и тысячи часов каторги. Только смерть способна стать достойным наказанием для провинившегося перед лицом Закона. – Эвона как… тогда отчего я ещё не мёртв, Аглая Лилич, инквизитор из Столицы?       Металлическая твердь когтя чуть давит мне в серёдку груди. Сечёт то внизу, то вверху и потом замирает там, где пухнет от барабанного стука левая её часть. Дождавшись третьего удара, обладательница птичьих коготков вновь открывает рот: – Потому что ты не предавал этот Город. Уезжая, ты оставил ему лучшее наследство: панацею от болезни, пусть и неясно из чего сделанную. Записи для твоего бывшего коллеги о забытых временем Бойнях. Достойного правителя в лице наследницы Ольгимских.       Надо же. Нугэл буян хоёр аха дγγ. Послушать её, так у меня вообще ни единого дурного деянья за душой. И родной город-де спас, и лекарство вывел, ни секунды на гляденье в микроскоп не потратив, и детей-сироток опекал, красота! Отца повидать не успелось, слова ему последние сказать, разве что. Здесь просчёт вышел. Под самый конец и вовсе сбежал с какой-то незнакомой женщиной, которая с ним три дня шашни водила. Хорош герой. Данковскому расскажи, не поверит… хотя какое там. Ныне тот, кого зовут Артемий Бурах, никому ничего рассказать не сможет и подавно, ежели даже ему то приспичит.       Аглая медленно поднимается с матраца. Во вмятинах на перине, где она была, по-прежнему нет привычной теплинки: насиженное ею место всегда остаётся холодным. Хотел бы я только знать, почему.       Затем подле уха – тихие шорохи: это она находит своё платье, покоившееся до этого невесть где, и вот Лилич снова до самых пят завёрнута в этот непроницаемый серый кокон. Вспоминать о ней без одежд теперь выйдет разве что в мыслях. Но и в них образ обнажённых телес живёт недолго. Как и не было всего того непостижимого и краткосрочного. Глупость несусветная, однако всё равно отчего-то грустно становится. – Нужно дописать ещё пару опусов, – заявляет она, устраиваясь за столом и чуть отодвигая лампу так, чтобы та освещала чуть больше пространства, нежели прежде, – я ведь тоже хотела доделать всё до отъезда, но не успелось. Пути мои, единожды пересёкшиеся с твоими, теперь приловчились вести себя странно. У меня будто ни на что нет времени.       «Я понимаю тебя.» – Тогда буди, коли понадоблюсь.       С этими словами устраиваюсь у дверей в вагон. Спина к стене, колени к подбородку, так проще думать. Проще сосредоточиться на своём теле, отпустить на заслуженный отдых давно затёкшие от напряжения мышцы. Вслушаться в себя самого. В то, что говорит мне моё собственное сердце.       Аглая скорее всего в курсе, что спать я не собираюсь. Оно и понятно. Нутром нащупываю её скользящий по моей макушке взгляд, как было уже несколько раз до сегодняшнего дня. Она вообще часто чует, когда я засыпаю... не знает только, что сны мои осознанные. Зловещие тропы их ведут за руку в лоно Бардо, туда, где обязаны повидаться все самые страшные мои решения за прошедшие девять дней. Не считая этого. Десятого, чей пламенный хвостик заката догорает за туманными степями.       Сквозь дрёму до ушей внезапно доносится её тихий и обеспокоенный голос: – Артемий! Проснись…       Рывком вскидываю голову вверх. Сразу ясно: что-то поменялось. Не в ней, не во мне, нет: вокруг. Воздух становится всё гуще, железнее, тревожней. Так запекается кровь на разбитой губе. Так за войной в осиротевшие околицы приходит костлявый голод. В чём же причина?..       Понял наконец. Это колёса поезда смолкли. – Значит, стоим? – одними губами спрашиваю я у одеревеневшей Лилич.       Та кивает. Руки её, прежде вольно трудящиеся над бумагами, распластаны на столешнице. Тихий скрип сжатых в кулаки пальцев выдаёт в ней страх. Настоящий. Человечный.       Вглядываясь в темноту вагона и обратившись в слух, я вдруг спотыкаюсь о громкий бас. Он прорывается откуда-то снаружи, заглушаемый рвущимся из механизмов паром. Хозяин его мне не знаком.       «…или мне просто хочется так думать.» – Выходите по одному, и руки за голову! Это приказ генерала!