Часть 8

Она медленно перелистывала страницы. Вот фото Эйлин Принц — ещё юной, до замужества, с высоко поднятой головой и холодным, гордым взглядом, в котором уже тогда читалась обречённость. Вот она же, но уже на фоне убогого дома на Тисовой улице, беременная, с огромными испуганными глазами, обнявшая свой живот, будто пытаясь защитить нерождённого ребёнка от всего мира. А вот... её собственный почерк под фото: «Спиннерс-Энд, 1961. Эйлин, я и Северус (1 год)». На фотографии она, тогда ещё молодая, с более мягкими чертами лица, стоит рядом с измождённой, но улыбающейся Эйлин. А между ними, на коленях у матери, сидит малыш. Невероятно серьёзный малыш с огромными тёмными глазами и чёрными, уже густыми волосами. Его крошечная ручонка сжимает указательный палец Миневры. Он смотрит не в камеру, а на неё. С тем сосредоточенным, изучающим взглядом, который позже станет его визитной карточкой. В том взгляде ещё не было злобы. И, возможно, доверие к этой высокой, строгой, но нежной женщине, которая иногда приносила еду и тепло. Минерва провела пальцем по его детскому личику, и в горле у неё встал ком. Она помнила тот момент. Помнила, как его маленькие пальцы цепко держались за её палец, будто за якорь. Она перевернула страницу. Единственная совместная фотография «семьи». Эйлин, Тобиас Снейп и маленький Северус, лет четырёх. Они стояли у той же самой стены дома. Эйлин выглядела сжавшейся в комок, её улыбка была натянутой, глаза пустыми. Тобиас, крупный, грубоватый магл, стоял сбоку, положив тяжелую руку ей на плечо. Его лицо выражало раздражение и нежелание быть здесь. А между ними стоял Северус. Он не смотрел в камеру. Он смотрел вниз, на свои грубые башмаки. Его поза была такой же сжатой, как у матери. Вся сцена была пронизана таким насильственным, мрачным напряжением, будто их заставили сниматься под дулом пистолета. Минерва закрыла глаза. В ушах у неё снова зазвучал шёпот Эйлин, тот самый, что прозвучал в душной кухне на Спиннерс-Энд, когда она гладила её живот: «Минерва, я боюсь. Я боюсь, что он будет как его отец. Грубым. Злым. Что я рожу монстра.» Минерва тогда ответила резко, пытаясь вселить надежду: «Не говори так. Он будет тем, кем захочет. Или кем его сделают. Но не обязательно тем, от кого он родился.» Она открыла глаза и снова посмотрела на фото маленького мальчика, держащего её палец, а потом на фото угрюмого ребёнка рядом с отцом-тираном. — Я боюсь, что он будет как его отец... Тишина в комнате поглотила слова Эйлин, и в ответ на них прозвучал её собственный, внутренний голос, полный леденящего ужаса и горечи: «Оказалось, Эйлин, ты была права.» Это признание, вырвавшееся наружу, было хуже любого крика. Оно означало, что все её попытки — присматривать за ним в Хогвартсе, защищать от самых ярых нападок, видеть в нём не только злобу, но и боль, — всё это потерпело крах. Цикл повторился. Жертва, которую она пыталась уберечь, сама стала палачом. И не где-то там, в абстрактном мире, а здесь, в её жизни. Её мужем. Она отложила альбом, и слёзы, которых не было ни во время ссоры, ни после, наконец навернулись на глаза и покатились по щекам, оставляя горькие, солёные дорожки на её безупречном лице. Она плакала не только за себя. Она плакала за испуганную Эйлин. За малыша, сжимавшего её палец. И за того мужчину, которым он стал, — того, в ком её собственные слова о выборе и надежде оказались страшной, циничной ложью. Минерва не вытирала слёзы. Она позволила им течь, тихим и горьким признанием поражения. Её взгляд снова упал на фотографию маленького Северуса, и в этот момент сквозь боль пробилось что-то ещё — не жалость, а ясность. Она вспомнила не только испуг Эйлин. Она вспомнила его. Мальчика на школьной скамье. Не только злобного и язвительного, но и невероятно талантливого. Одного из самых блестящих умов, которых она когда-либо видела. Вспомнила, как его глаза загорались не от злорадства, а от понимания сложнейшего зелья или древнего заклинания. Вспомнила редкие моменты, когда её похвала (строгая, сдержанная) заставляла его щёки чуть розоветь, а взгляд — на секунду опускаться. «Он будет тем, кем захочет. Или кем его сделают.» Эйлин боялась отца. А кто «сделал» Северуса Снейпа окончательно? Не только Тобиас. Волдеморт. Дамблдор. Потеря Лили. Предательство. Одиночество. Годы шпионажа, требующие носить маску злобы и бесчувствия каждый день, каждую секунду. Он выбрал сторону света в конце. Сделал самый трудный выбор. Но к тому моменту, подумала она с новой, пронзительной горечью, маска уже, возможно, приросла к лицу. Механизмы выживания — жестокость, сарказм, стремление всё контролировать — стали частью личности. А когда война кончилась и надо было просто... жить... этих механизмов оказалось недостаточно. Остался только яд, направленный теперь внутрь их общего дома. Она смотрела на фото взрослого Снейпа, которого не было в альбоме, но чей образ стоял перед её глазами. Не на того, что кричал на неё сегодня. А на того, что иногда, глубокой ночью, просыпался в холодном поту от кошмаров, о которых никогда не говорил. На того, чья рука в редкие моменты покоя лежала на её талии не как ярмо, а просто так. Любила ли она его? Да. Ту сложную, искалеченную, невыносимую сущность, которой он был. Ненавидела ли она его? В этот момент — да. За боль, которую он причинял. За то, что он стал живым воплощением самого страха своей матери. Но самое страшное осознание пришло к ней сейчас, в тишине: она была частью этого «сделали». Своим молчанием. Своей попыткой сохранить видимость брака, свой статус, своё достоинство перед внешним миром. Своей надеждой, что это пройдёт, что он одумается. Своим страхом перед скандалом, перед одиночеством, перед тем, чтобы признать, что её брак — ещё одна жертва той давней войны. Эйлин боялась, что он станет как отец. И он стал. Но он также стал и чем-то большим — и чем-то худшим. И она, Минерва Макгонагалл, больше не могла быть просто наблюдательницей или жертвой в этой трагедии. Фотографии остались в прошлом. — Ему нужно тепло. Она вспоминала редкие моменты, когда её прикосновения не вызывали у него настороженности или скрытой агрессии. Когда она, поборов свою сдержанность, целовала его в висок, обвивала руками его напряжённые плечи, гладила его чёрные волосы. Как он замирал тогда, будто дикий зверь, впервые почуявший безопасность. Шум воды в ванной прекратился. Через некоторое время дверь открылась, и в комнату вышел Северус. Он был в тёмном шелковом халате, полотенцем вытирал длинные, влажные волосы. На его лице читалась привычная усталость, но без дневного напряжения. — Ты не спишь? — спросил он — Завтра особенно тяжелый день. Союзники из Франции приезжают к шести утра. Тебе надо выспаться. Она не ответила. Она смотрела на него — на его бледную шею, на мокрые пряди, прилипшие к вискам, на его длинные, изящные пальцы, сжимающие полотенце. И что-то в ней дрогнуло. Не жалость. Не страх. А то самое древнее, глубинное понимание его боли и одиночества, которое и привело её к нему когда-то. Она тихо встала с кровати. Её собственный халат, тонкий и шелковистый, мягко шуршал. Она подошла к нему сзади и, не говоря ни слова, обняла его. Нежно, но очень крепко. Прижалась щекой к его мокрой от волос спине, чувствуя сквозь шелк тепло его кожи и лёгкую дрожь, пробежавшую по его телу. — Я люблю тебя, — прошептала она в его спину, — Мой любимый мальчик. Всё его тело напряглось, а затем, будто ледяная глыба, тронутая солнцем, растаяло. Его рука с полотенцем опустилась. Он закрыл глаза, глубоко, с легким хрипом вдохнул, и всё его существо, обычно такое скованное и остроконечное, на мгновение обмякло в её объятиях. Потом он медленно повернулся в её объятиях. Его руки скользнули под её халат, обхватив её за талию, и он легко, почти без усилий, поднял её. Она ахнула от неожиданности, её ноги обвились вокруг его бёдер. Движение было плавным, и от него шелковый халат Минервы распахнулся, открыв взгляду её бледную кожу, изгибы тела и прекрасную, упругую грудь. Она не попыталась прикрыться. Он отнёс её к кровати и опустил на простыни, не отпуская. Теперь он был над ней, его влажные волосы касались её щёк. — Ты... — в изумлении спросил он — Зачем? — Потому что я тебя люблю — ответила она просто, её пальцы вплетались в его влажные волосы. — Потому что ты мой единственный любимый человек. И потому что завтра будет война с протоколом и дипломатами, а сегодня... сегодня есть только мы. Он смотрел на неё, на её тело, освещённое мягким светом. Его взгляд скользил по её лицу, шее, груди. — Ты невероятна, — прошептал он, — С годами... ты становишься только прекраснее. Это несправедливо. Она не ответила, лишь потянула его к себе. Он опустился рядом, и его рука, сначала неуверенно, а затем всё более уверенно, легла на её живот, начав медленные, почти робкие ласки. Потом он наклонился и поцеловал её. Медленно. Долго. Она отвечала ему, её руки скользили по его спине, чувствуя под тонкой тканью халата каждый позвонок, каждую напряжённую мышцу, которые понемногу расслаблялись под её ладонями.