Камень и Лед

Кабинет Минервы Минерва сидела за своим массивным дубовым столом, склонившись над сложной трёхмерной картой-схемой магических помех в центральном Лондоне. Рядом с ней, на краю стола, сидела миссис Амбридж, начальница отдела инспекции, с лицом, выражавшим смесь подобострастия и вечного недовольства. — ...и как я уже говорила, профессор Макгонагалл, без вашего авторитета и вашего понимания трансфигурационных барьеров, этот квартал так бы и остался дырой в нашем защитном периметре, — говорила Амбридж, складывая ручки на своем розовом пуловере. — Эти новички из патруля просто не имеют широты взглядов. Минерва не поднимала глаз, её перо быстро наносило пометки на пергамент. — Широта взглядов, Долорес, часто компенсируется отсутствием дисциплины. Ваши инспекторы обнаружили аномалию — это похвально. Моя работа — предложить решение. Не более того. — О, но это так много! — воскликнула Амбридж. — Вы так скромничаете. Я просто обязана упомянуть ваш вклад в отчёте перед министром. Это будет выглядеть просто восхитительно. — Делайте, что считаете нужным, — ответила Миневра, откладывая перо. Схема была готова. — Главное — чтобы работа была сделана. Вот окончательный план усиления. Передайте его инженерам. И проследите, чтобы они не перепутали агментские руны с алхимическими символами, как в прошлый раз. — Конечно, конечно! Спасибо вам огромное! — Амбридж схватила свиток, собрала свои вещички и засеменила к двери. — Вы просто спасительница! Дверь за ней закрылась, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Миневра с облегчением выдохнула, усталость давила на виски. Она наклонилась, чтобы достать нижний ящик стола, где хранилась её личная, особо крепкая заварка чая. В этот момент дверь снова приоткрылась. Миневра, занятая поисками чайницы, не обратила внимания на лёгкий скрип. Она была повёрнута к окну спиной, её стройная, прямая фигура в строгом платье и мантии была согнута в характерном, изящном изгибе. Тихий, голос прозвучал с порога: — Профессор...? Минерва вздрогнула так сильно, что чуть не ударилась головой о столешницу. Она резко выпрямилась и обернулась, хватаясь за спинку стула для равновесия. — Что вы здесь делаете, мистер Уизли? — её голос прозвучал резче, чем она планировала. — Чем я вам... обязана? Документы к отцу уже отнесены. Рон не ответил сразу. Он вошёл в кабинет и закрыл дверь за спиной. Этот простой, уверенный жест заставил её кровь похолодеть. Он начал медленно ходить взад-вперёд по кабинету, его глаза скользили по книжным полкам, портретам бывших директоров, по ней самой, но не задерживаясь ни на чём надолго. — Обязаны? Ничем, профессор. Абсолютно ничем. Это я... я чувствую себя обязанным. — Обязанным? — её пальцы впились в дерево стула. — Сказать. Показать, что я... вижу. — Он остановился, глядя в окно, но явно не видя лондонских крыш. — В лаборатории. Тогда. Я видел не только его намёки. Я и ваше лицо, когда он говорил. —О чём вы? Я вас не понимаю. — О, понимаете, — он обернулся к ней, — Вы понимаете отлично. Вы всегда всё понимали. Вы понимали, когда я пялился на вас как идиот. Вы боитесь его… — Мистер Уизли, вы переходите все границы. Мои отношения с моим мужем... — ...не являются здоровыми, — перебил он, снова начиная ходить, теперь быстрее. — И вы это знаете. Я... я не слепой. Я видел, как он смотрит на вас. Не как муж на жену. А как... собственник и душит вас. — Замолчите! — она прорычала, но он не остановился. — И вы... вы терпите. Я не знаю почему. Из-за долга? Из-за страха? Он остановился прямо перед её столом, опершись на него ладонями, и наклонился, его лицо было теперь очень близко к её. — Почему, профессор? Почему вы позволяете ему это делать? Вы сильнее его. Вы всегда были сильнее. Все это знают. Минерва откинулась в кресле, словно от физического удара. В её глазах вспыхнула не только ярость, но и паника — паника от того, что её тайна, её позорное положение, было так ясно видно постороннему. И не просто постороннему, а этому мальчику, чья одержимость ею, казалось, дала ему какую-то слепую, но пронзительную прозорливость. — Вы ровным счётом ничего не знаете о моей жизни, мистер Уизли. И о моём браке. Ваши... наблюдения — плод больного воображения и юношеской романтизации там, где её нет и не может быть. Теперь покиньте мой кабинет. И если вы дорожите своей карьерой, а также... моим душевным спокойствием, вы забудете этот разговор и никогда не повторите ничего подобного. Ни мне. Никому. Вы поняли? Рон замер на мгновение, услышав её ледяной приказ. Он резко обошел стол, сократив расстояние между ними до нуля. Теперь он стоял так близко, что мог видеть свое отражение в её глазах, дрожание ноздрей, лёгкую рябь на поверхности её кажущегося спокойствия. — Вы думаете, я этого не вижу? — прошептал он, и его голос был сдавленным, хриплым от натуги. — Вы думаете, я не вижу, как вы вздрагиваете, когда кто-то хлопает дверью? Как вы избегаете тёмных коридоров? Как вы... как вы замираете, когда слышите его шаги? Минерва отпрянула, но её кресло упиралось в стену, а его тело преграждало путь. Она оказалась в ловушке между массивным дубом стола и им. Она попыталась оттолкнуть его, но её запястье оказалось в его руке. — Отпустите меня, сию же минуту! — Она дергалась, пытаясь высвободиться, но его пальцы, большие и сильные, сжимались крепче. — Я не причиню вам вреда, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде не было угрозы, — Я никогда... Но я не могу больше смотреть, как он это делает. — Это не ваше дело! — выкрикнула она, и наконец её паника прорвалась наружу, окрасив голос в высокие, резкие ноты. — Кто вы такой, чтобы... чтобы судить? Что вы знаете о нашей жизни? О долге? О... о сложностях, которые старше вас на десятилетия! Он внезапно отпустил её руку, как будто обжёгся. И отступил на шаг. Она выпрямилась, отбросила со лба прядь серебряных волос. — Хотя бы на мою седину посмотри, Рональд, — прошептала она, — Хотя бы на неё постыдись. Каждая из этих седых волос — это годы, которые ты не прожил. Ошибки, которые ты не совершал. Потери, которые тебе ещё только предстоит понять. И ты... ты смеешь вломиться сюда со своей юношеской... драмой? Со своим воображаемым рыцарством? Ты не спаситель. Он мой муж и он любит меня, безумно , так …. как я люблю его. Он молча кивнул. Развернулся и вышел из кабинета. Ровно через минуту Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В проёме возник Снейп. — Что этот красноволосый помидор делал в твоём кабинете? Вы были одни? Минерва не ответила. Она не подняла на него взгляд, уставившись в какую-то точку на столе. Она не могла заставить себя снова вступить в этот бой. — Я задал вопрос, Минерва, — он сделал шаг вперёд, и дверь за его спиной захлопнулась сама собой. Лёгким движением палочки, которую он даже не достал полностью из складок мантии, раздался едва слышный щелчок — замок щёлкнул. И воздух в комнате стал плотным, приглушённым. Он заглушил звук. Ни один крик отсюда теперь не выйдет. — Он принёс документы от отца, — наконец, монотонно произнесла она, все ещё не глядя на него. — Документы, — Снейп повторил с притворным интересом, медленно обходя стол. — И, конечно, для их передачи потребовалось... столько времени? И закрытая дверь? И его вид, будто его выгнали пинком под зад? Он что, пытался что-то вручить лично в твои изящные ручки? Он остановился прямо перед ней. Она чувствовала его дыхание. — Минерва. Посмотри на меня. Она медленно подняла голову. — Пожалуйста, Северус, давай не будем ругаться, я не в силах, честно. — её голос был уставшим. Это спокойствие, эта отстранённость, казалось, взорвали в нём последние предохранители. Его рука молниеносно взметнулась вверх. Он грубо схватил её за горло, прижимая её голову к стене за её спиной, лишая возможности отодвинуться. Его пальцы впились в кожу над ключицами, его большой палец прижался к её челюсти. Минерва вскрикнула, задыхаясь: — Охх … Северус что ты делаешь?! Отпусти, больно!! Он наклонился так близко, что его дыхание, горячее и тяжёлое, било ей прямо в лицо, смешиваясь с её собственной перехваченной одышкой. — Что я делаю? — его губы искривились в уродливой пародии на улыбку. — Я выясняю, что делала моя верная жена с этим... отродьем. В закрытом кабинете. После того как он уже месяцами пускает на тебя слюни. Ну что, женушка? Он тебе что, признался в любви? На колени встал? Или, может, попытался... прикоснуться? Показать, на что способен молодой, пылкий краснокнижник? Его свободная рука скользнула вниз. Большой палец грубо провёл по вырезу её платья, по косточке лифа, ощупывая ткань. — Говори. Что вы тут делали? — его губы коснулись её уха. — Или мне... — его рука на её горле чуть усилила давление, заставляя её запрокинуть голову ещё сильнее, — ...тебя... помочь вспомнить? Его движения стали более настойчивыми, похабными. Другая рука опустилась на её бедро, сжимая его через ткань мантии с такой силой, что порвал. — Он стоял вот так близко? — Снейп прижался к ней всем телом, и она почувствовала его возбуждение — жёсткое, требовательное, — Шептал тебе на ушко свои глупые, юношеские фантазии? Говорил, какая ты прекрасная? Что он спасёт тебя от меня? Он ткнул коленом между её ног. — Я жду, Минерва. Каждое твоё молчание будет стоить тебе. И ему. Поверь, для него я придумаю что-то... особое. Так что, ради этого щенка, может, стоит быть откровеннее? Или тебе нравится, когда он страдает из-за тебя? Он дышал ей в рот, заставляя её дышать его воздухом, его ядом, его больной, удушающей ревностью. Она ждала. Ждала, пока его дыхание, пропитанное ядом и ревностью, не заполнит всё её пространство. А потом она действовала. Её колено, резкое и точное, как удар копья, рванулось вверх, прямо в его солнечное сплетение. Хуфф! — воздух с силой вырвался из его лёгких вместе с хриплым, беззвучным выкриком. Его железная хватка на её горле ослабла на долю секунды от шока и боли. Этого было достаточно. Она вырвалась, отпрыгнув назад к своему столу, ловко используя его как барьер между ними. Она стояла, тяжело дыша, её глаза, до этого полные ледяной усталости, теперь пылали чистым, ничем не разбавленным бешенством. Снейп, согнувшись пополам, схватившись за живот, поднял на неё лицо, искажённое злобой и болью. Из его перекошенного рта хлынул поток матерной брани, грязной и злобной: — Сука!... конченная... думаешь, ноги раздвинешь для того, кто помоложе?... Возбуждаешься, когда щенок за тобой бегает?! Хочешь его, да?! Его молодой, горячий... — ЗАТКНИСЬ! — её крик перекрыл его мат. Она выпрямилась во весь свой рост, — Как ты СМЕЕШЬ?! Как ты смеешь, унижать меня таким образом?! Произносить эти... грязные слова в мой адрес?! Он медленно выпрямлялся, его лицо было смертельно бледным, а в чёрных глазах бушевала буря. — Я твой муж! — проревел он. — И мне не нравится, как твой поклонник смотрит на тебя! — Ты мой муж! — парировала она, — Но это не даёт тебе права насиловать меня, словами и руками! Это не делает меня твоей вещью, твоей игрушкой для вымещения твоей гнили и твоей вечной, больной подозрительности! Они стояли по разные стороны стола. — Он был здесь! — кричал Снейп, ударяя кулаком по столешнице. — Один на один с тобой! Что, тебе нравится внимание пацана? Лестно, что он, как кобель, бегает за тобой по пятам? Тебе не хватает того, что я даю?! — То, что ты «даёшь»?! — её смех был коротким, горьким. — Ты даёшь мне только боль, Северус! Только унижение! — Так выберись! — зашипел он, снова приближаясь, но теперь более осторожно. — Попробуй! Посмотрим, как далеко ты уйдёшь со своим рыжим рыцарем! Я раздавлю его, как букашку. А тебя... тебя все будут презирать. Старую, жадную до молодой плоти... — Молчи! — выкрикнула она, и в её голосе впервые прозвучала не просто защита себя, но и что-то вроде защиты Рона. — Он ничего не значит! Но он, по крайней мере, смотрит на меня с любовью. — Не смей его защищать! А то я не буду сожалеть о том, что с тобой сделаю!— начал угрожать Снейп. — Я вдвое старше тебя, Северус! — она перебила его, и её слова прозвучали сокрушительно, как приговор. — Вдвое! И я прожила эти годы, чтобы не терпеть подобного от мальчишки, каким бы ты ни был теперь! У меня есть власть, которую ты не можешь отнять! У меня есть репутация! И у меня осталось достоинство, которое ты сегодня пытался растоптать! И я не позволю этого больше. Ни тебе. Никому. Снейп вытер тыльной стороной ладони уголок рта, как будто стирая горький привкус. Его глаза, сузившиеся до щелочек, блестели отвратительным, проницательным пониманием. — Не обманывай себя, Миневра, — его голос стал тише, но от этого лишь ядовитее. Он обходил стол медленно, целенаправленно, как змея. — Этот... рыжий щенок. Он не любит тебя. Он даже не знает, что это такое. Он одержим. Фантазией. Картинкой. — Он сделал паузу. — Он хочет переспать с опытной женщиной. С той, которая знает, как шевелить бедрами, как стонать в нужный момент. С горячей, старой ведьмой, которая может научить его таким трюкам, о каких его глупые ровесницы и не слыхивали. Он остановился прямо напротив неё, его взгляд скользнул по её лицу, шее, груди, с откровенной, неприкрытой похотью, смешанной с ненавистью. — А ты... ты для него — священный Грааль. Ты красивая, Минерва. Чёрт возьми. И с каждым годом... всё красивее. Он знает, что никогда не найдёт себе такую. Он — заурядный клерк из стаи посредственных Уизли. А ты... ты редкость. И он хочет обладать этой редкостью. Чтобы потешить своё убогое эго. Чтобы хвастаться перед друзьями в пабе: «А я, пацаны, трахал саму Макгонагалл». Вот и вся его «любовь». Миневра слушала, и её лицо было каменным. Но внутри его слова, как раскалённые иглы, находили свои цели. Он говорил то, в чём она и сама, в самые тёмные минуты, боялась признаться. Но услышать это из его уст, вложенное в такую грязную, циничную форму, было пыткой. — Ты описываешь не его, Северус. Ты описываешь себя. Он замер, его презрительная усмешка сползла с лица. — Что? — это был просто выдох, полный неверия. — Да. Это ты, вся твоя сущность, — она повторила, делая шаг навстречу ему через невидимую линию стола. Её глаза сверкали ледяным, беспощадным светом прозрения. — Ты ведь тоже хотел «редкость», не так ли? Молодую? Нет. Тебе нужна была сила. Независимость. Женщина, которая не боится тебя. Которая стоит с тобой наравне. Или даже выше. Чтобы обладание ею возвысило тебя в твоих собственных глазах. — Она горько усмехнулась. — Опытная женщина? Горячая? Ты сам только что описал то, что искал во мне. Пока не получил. А получив... начал ломать. Потому что не смог вынести, что твоя «редкость» не стала твоей рабыней. Что у неё есть своя воля. Своя сила. Которой ты теперь так боишься, что пытаешься её растоптать грязными намёками и хваткой за горло. Она видела, как его лицо искажается от ярости, и продолжила, не давая ему вставить слово: — И теперь, когда ты видишь в другом том же голоде, той же жажде обладания... это сводит тебя с ума. Потому что ты видишь своё отражение. Только это отражение — моложе. И, возможно, честнее в своей глупой, юношеской страсти. Он хотя бы не пытается прикрыть свою похоть словами о браке и долге. Он просто... смотрит. А ты... ты уже просто тлеешь, Северус. И твой пепел ядовит. Для меня. И, в итоге, для тебя самого. Она закончила и стояла, глядя на него, её грудь вздымалась от гнева и высказанной наконец-то правды. Она атаковала не его тело, а самую суть его мотивации, выворачивая наизнанку его же грязные аргументы и показывая ему его собственное уродливое отражение. И по тому, как задрожала его рука, сжимающая край стола, и как побелели его костяшки, она поняла — удар достиг цели. Больнее, чем её колено. Дверь кабинета распахнулась с такой силой, что стеклянная вставка задрожала. Северус Снейп вылетел в коридор не вышел, а именно вылетел. Его чёрное одеяние развевалось за ним. Он не оглянулся, не пошёл в сторону главного холла, а свернул в узкий служебный коридор, ведущий к винтовой лестнице на нижние уровни — подальше от людских глаз, в свою привычную тьму. Тишина в пустом коридоре продержалась всего несколько секунд. Затем дверь снова открылась. Медленнее. На пороге появилась Миневра Макгонагалл. Она была... растрёпана. Не так, как после драки, а так, как может выглядеть женщина после бурного, грубого интимного контакта. Её обычно безупречный серебряный пучок растрепался, пряди выбились и спадали на шею и плечи. Лицо было раскрасневшимся — не от стыда, а от недавнего адреналина и яростного спора, но эффект был тот же. Губы, казалось, были слегка припухшими (от сжатия? От её же собственных укусов в ярости?). Воротник её строгого платья был перекошен, а на тонкой ткани мантии у плеча зияла маленькая, аккуратная дырочка — возможно, от того, что Снейп вцепился в неё, когда она вырывалась. Она стояла, секунду опираясь о косяк, делая глубокий, неровный вдох, пытаясь собраться. Потом резко выпрямилась, попыталась поправить волосы дрожащими пальцами, безуспешно. Её глаза, обычно такие ясные и острые, были широко раскрыты, в них читалась буря только что пережитых эмоций — гнев, боль, торжество, унижение — всё сразу. Она не видела ничего вокруг. Она видела только внутренние образы их ссоры. Затем, не глядя по сторонам, она резко зашагала в противоположную от Снейпа сторону — в сторону дамских комнат, вероятно, чтобы привести себя в порядок. Её походка была быстрой, нервной, но в ней всё ещё чувствовалась несгибаемая сила. Она была как раненная львица — истекающая достоинством даже в момент слабости. Да, и почему я так отчетливо описал эту сцену? Потому что за этим кадром следили чьи-то внимательные глаза. И этот кадр — стремительный, яростный уход Снейпа и появление через мгновение такой, такой Миневры — запечатлелся в глазах одного человека. Симус Финниган. Он как раз выходил из соседнего кабинета с пачкой документов. Он увидел, как Снейп влетает в коридор и исчезает. Инстинктивно замер. И через десять секунд увидел её. Он застыл, прижав папку к груди, глаза округлились. Его мозг, отлично натренированный сплетнями и пониманием невербальных сигналов, мгновенно сложил два и два. Вид её растрёпанных волос, раскрасневшееся лицо, перекошенный воротник, этот взгляд... и зная, что Снейп только что вылетел оттуда... «О, господи», — пронеслось у него в голове. Он не подумал о ссоре. Он подумал о самом очевидном, самом грязном объяснении. О том, что они... прямо здесь, в кабинете, посреди рабочего дня... Он видел, как она скрылась за углом, и медленно выдохнул. Он не знал правды. Но вид её, такой уязвимой и одновременно такой... Это была женщина, попавшая в мясорубку собственного брака. И Симус, стоявший с документами в руках, вдруг осознал всю глубину той пропасти, в которую его друг безнадёжно влюблён, и какую цену, возможно, уже платит за это не только Рон, но и она сама.