я поняла свою ошибку

Утро встретило их неласковым серым светом и напряжённой тишиной за завтраком. Нудл молча ковыряла ложкой в тарелке с овсянкой, которую для неё наложил Рассел. Она чувствовала на себе взгляд Мёрдока, но не поднимала глаз. Вчерашняя ночь висела между ними невидимой, хрупкой нитью — нитью, которую в любой момент мог порвать его резкий голос. И он её порвал. Едва они переступили порог студии. — С места, в карьер! — прогремел он, хлопая ладонью по усилителям. — Вчерашнее — цветочки. Сегодня будем разбирать новый бридж. И да, Нудл, — его взгляд упёрся в неё, — твоя партия усложняется. Будет быстрее. Будет техничнее. Готовься. Он не смотел на неё с особой нежностью. Не было и намёка на вчерашний разговор. Был только Мёрдок-дирижёр, Мёрдок-тиран. И сегодня он был беспощаден. Новый отрезок музыки оказался кошмаром. Быстрый, рваный ритм, сложные гармонии, которые её пальцы отказывались брать чисто. Стьюарт путался в тексте, Рассел сбивался с ритма. А Мёрдок метал молнии. — Нудл! Опять! С самого начала! Ты что, пальцы кашей измазала? Чище! —Стью! Ты нам колыбельную поёшь? Включи энергию! —Рассел! Держи удар, чёрт возьми! Ты же не на джазовом джэме! Воздух стал густым и едким от криков и пота. Горло у Нудл снова горело, но на этот раз она не позволяла себе ни шепота, ни слёз. Она сжимала гриф своей гитары так, что кости белели, и впивалась взглядом в ноты. Внутри всё кричало от усталости и злости. Но вчерашнее его «ты должна уметь кричать в ответ» звенело в ушах громче его собственных воплей. Она не даст себя в обиду. Не его обиду, а обиду этой музыки, этой сложности, этого вызова. — СТОП! — заорал Мёрдок, когда она в очередной раз споткнулась на сложном пассаже. — Совсем не думаешь! Играешь на автомате! Она резко опустила гитару, и медиатор выскользнул у неё из пальцев и с лёгким стуком упал на пол. Все замерли. Стью зажмурился, ожидая взрыва. Но взрыва не последовало. Нудл подняла голову и посмотрела прямо на Мёрдока. Не с вызовом, а с холодной, собранной решимостью. —Я поняла ошибку, — сказала она тихо, но чётко, перекрывая гул в студии. — Давайте снова. С этого момента. Мёрдок, готовый изрыгать очередную порцию яда, замер с открытым ртом. Он смотрел на неё несколько секунд, оценивая. Жёлтые глаза сузились. Затем он медленно кивнул. —Хорошо. С этого момента. И без ошибок. Она подобрала медиатор. Пальцы дрожали, но не от страха, а от адреналина. Она сделала глубокий вдох. Музыка началась снова. И в тот раз она сыграла всё идеально. Чисто, быстро, с той самой яростью, которую требовала партия. Она не смотрела на Мёрдока. Она смотрела на свои пальцы, летящие по ладам, и слушала, как её гитара вплетается в общее звучание, становясь его неотъемлемой, мощной частью. Он ничего не сказал. Когда последняя нота отзвучала, он просто хмыкнул и пробормотал, обращаясь к звукорежиссёру: —Ну, уже лучше. Двигаемся дальше. Это была не похвала. Это было признание. И для Нудл в тот момент это значило больше любой похвалы. Она вытерла пот со лба и украдкой посмотрела на него. Он уже стоял спиной, что-то объясняя Стьюарту. Но по напряжённости его плеч она поняла — он видел. Видел, что она справилась. Да, репетиция была адом. Да, завтра, вероятно, будет новый ад. Но она справилась. Потому что Нудл была из крепких. Она научилась не просто терпеть его крики, а использовать их как топливо. И этот навык был ценнее любого одобрения.