спокойной ночи, малышка

Тишина в студии была оглушительной. После грохота басов и резких команд Мёрдока она давила на уши, становясь почти физической. Нудл лежала на диване лицом в потрёпанную кожу, вдыхая пыльный запах, смешанный с запахом её собственного пота. Гнев, горячий и жидкий, всё ещё пульсировал в висках, но теперь к нему начала подмешиваться знакомая горечь стыда. Она снова всё испортила. Снова вела себя как избалованный ребёнок. Снова позволила этой чёрной,уродливой ярости вырваться наружу. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Ей хотелось закричать, чтобы заглушить этот голос в голове, но горло сжалось от спазма, и она лишь беззвучно закашлялась. Внезапно её отвлёк скрип открывающейся двери. Она не поворачивалась, но по тяжёлым, неуверенным шагам поняла — это не Стью и не Рассел. Это был Мёрдок. Она замерла, изображая сон, надеясь, что он просто что-то забудет и уйдёт. Но шаги приблизились и затихли рядом с диваном. Она чувствовала его взгляд на своей спине, тяжёлый и невыносимый. Прошла минута. Другая. Тишина становилась невыносимой. — Ладно, — наконец прохрипел он. Его голос был неожиданно тихим, без привычной ехидцы. — Знаешь, в следующий раз, если горло заболит, просто скажи. Можно сделать перерыв. Необязательно геройствовать. Он не извинялся. Он никогда не извинялся. Но эти слова... они были другим, странным способом признать свою неправоту. Это было максимальное проявление заботы, на которое он был способен. Нудл не шевелилась, притворяясь спящей. Но внутри что-то дрогнуло. Тот самый ядовитый цветок ненависти дал трещину. Она услышала, как он развернулся и медленно, как-то устало, направился к выходу. Дверь снова скрипнула и закрылась. Только тогда она перевернулась на спину и уставилась в тёмный потолок. Слёзы, которые она так яростно сдерживала, наконец вырвались наруму — не от злости, а от странного, щемящего облегчения. Он заметил. Он понял, что дело не в её капризе, а в том, что ей было по-настоящему плохо. Она всё ещё злилась на него. Злилась на репетиции, на его манеру требовать, на всю эту суровую необходимость. Но острота ненависти притупилась, сменившись усталым, детским пониманием. Такой уж он был. Колючий, едкий, но... их. Её почти-отец.

***

Она закрыла глаза, и через некоторое время тяжёлый, беспокойный сон наконец поглотил её, унося прочь и боль в горле, и остатки гнева. В студии снова воцарилась тишина, но теперь она была не гнетущей, а почти мирной. Сон не принёс покоя. Нудл ворочалась на диване, пока вконец не измучила себя. Острые грани гнева окончательно стёрлись, оставив после себя лишь щемящую, глупую боль. И желание. Простое, как вздох, и такое же сложное — подойти и обнять его. Она встала с дивана, её босые ноги бесшумно скользнули по холодному полу. Она не пошла к Стью, где было безопасно и привычно. Она свернула в другой конец коридора и остановилась перед дверью Мёрдока. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в воспалённых миндалинах. Она постучала. Слабый, неуверенный стук, больше похожий на царапанье. — Входи, если ты не тот призрак, что заводит мою бензопилу, — раздался из-за двери его голос. Она толкнула дверь и заглянула внутрь. Комната была такой же, как и он сам — загадочной и слегка пугающей. На столе валялись разобранные механизмы, на стенах — странные плакаты. Сам Мёрдок сидел на краю кровати, снимая ботинки. Он посмотрел на неё, и его жёлтые глаза прищурились от удивления. — Чего надо, малышка? Горло всё ещё болит? — спросил он, и в его тоне не было привычной колкости, лишь усталая озабоченность. Она покачала головой, хотя это была неправда. Она вошла и закрыла за собой дверь, прислонившись к ней спиной. —Нет, — прошептала она. Она хотела подбежать, обнять его, прижаться щекой к его косухе, как когда-то, давным-давно, в первые дни. Но её ноги будто вросли в пол. Взрослея, она понимала всё больше — он не из тех, кого можно просто так обнять. — Я... — она запнулась, глотая ком в горле. — Я не хотела... сегодня. Просто было больно. И ты... ты кричал. Мёрдок тяжело вздохнул и отложил ботинок. —Я знаю. — Он посмотрел куда-то в сторону, в тёмный угол комнаты. — Так уж вышло. Кто-то же должен быть тем, кто заставляет вас шевелиться. А Стью с Расселом... они слишком мягкие для этого. — Но я старалась, — голос её дрогнул. — Я очень старалась выкричать эти чёртовы слова! — Я видел, — он кивнул. Снова короткое, скупое признание. — И в конце получилось как надо. Ты справилась. Он помолчал, глядя на свои руки. —Я не умею по-другому, Нудл. Не жди от меня сладких речей и похвал по каждому поводу. Мир снаружи... он не будет с тобой нянчиться. Он будет орать тебе в лицо, как я сегодня. И ты должна уметь кричать в ответ. Я... я просто пытаюсь сделать тебя сильнее. Он говорил это не как оправдание, а как констатацию факта. Грустного и неоспоримого. Нудл медленно подошла к кровати. Она села рядом с ним, так, чтобы их плечи почти соприкасались. Он не отодвинулся. —Я знаю, — тихо сказала она. — Но иногда... иногда я просто хочу, чтобы ты не был таким... Мёрдоком. На его губах дрогнула тень улыбки. —Тогда это был бы не я. Она посмотрела на его профиль, на острые черты лица, ища в них того человека, который когда-то нашел её в темноте. И она нашла. Он был всё тем же. Просто спрятанным под слоями колючек и сарказма. Она медленно, давая ему время отстраниться, подняла руку и дотронулась до его щеки. Его кожа была шершавой. Он замер, его глаза расширились от изумления. Затем она быстро,обняла его. — Всё равно спасибо, — прошептала она. — За всё. Она вскочила и побежала к двери, не оглядываясь. Она боялась увидеть его выражение лица — насмешку, смущение или, что хуже всего, ничего. А Мёрдок так и сидел на краю кровати, всё ещё ощущая её жар на своём теле. В его жёлтых глазах стояла редкая, почти неуловимая мягкость. —Спокойной ночи, малышка, — тихо сказал он в пустоту, но дверь уже закрылась. В комнате снова воцарилась тишина, но на этот раз она была не одинокой, а... доброй.