Пролог. Пожар в раю.

      В тот день было слишком спокойно. Он не помнил всех деталей произошедшего, но помнил запах гари и множественные крики.

      Под ногами хрустит гравий, а вокруг раздаются голоса детей, да торговцев. Где-то вдалеке щебечут птицы, пахнет выпечкой и звенят монеты. Солнце светит слишком ярко, отчего приходится посильнее натянуть панаму на голову и постараться не потеряться в толчее.       В потной ладошке зажат воздушный шарик зелёного цвета, купленный у какого-то пожилого мужичка с хитрыми глазёнками, а женщина впереди что-то объясняет остальным ребятам, в ответ получая одобрительный гул. Он и не думал, что сегодня они с ребятами окажутся на фестивале, посвящённом дню детей. Его немного выбивает из колеи запах сладкой ваты и жаренных токпокки, детский смех, раздающийся отовсюду. Казалось, что давно должен привыкнуть к этому звуку, ведь не первый раз находишься в подобных местах. Громче смеха звучит разве что музыка, идущая со стороны сцены, где толпится ещё больше народу, чем здесь, среди прилавков.       Хочется поскорее выйти с рынка и вернуться в приют к друзьям, которые не сумели пойти вместе с ним. Без них он ощущает себя неловко и тревожно.       Чтож, осталось совсем немного.

***

      — Давай, полезай, сынок. Всё будет в порядке, — голос женщины звучит до боли успокаивающе, несмотря на дрожь. Лица её он не помнит практически, как бы не старался воспроизвести в памяти знакомые черты. Но голос в тот день запоминается отчётливее всего.       — А ты? Он ведь найдёт тебя и сестричку, мама… — маленькие дрожащие ручки препятствуют попытке женщины закрыть дверцы шкафа. Глаза наполняются слезами, наровясь вот-вот скатиться по щекам. Шаги раздаются внизу, направляются к лестнице, заставляя их одновременно повернуть голову в ту сторону. Женщина суетится, уже не скрывая страха, прежде чем крепко прижать сына к себе, горько плача — он ощущает как его кофточка промокает.       — Всё хорошо, милый, всё будет хорошо… Обещай, что ты выберешься отсюда живым, обещай, что не забудешь ни меня, ни отца, — голос срывается, становясь сиплым. Мальчик крепко обнимает маму в ответ, чувствуя её беременный живот. Сестра внутри пинается, ещё и не подозревая, что ей не суждено родиться.       — Обещаю, мамочка, я обещаю… — глухо отвечает он, утыкаясь ей в плечо. Женщина отстраняет его от себя, держа за мокрые от слёз щёки и быстро целует в лоб.       Дальше всё происходит слишком стремительно. Или это его мозг, шокированный случившимся, решил стереть некоторые воспоминания?       В любом случае на лице остаются следы крови, что ощущаются даже спустя года, а руки по-прежнему помнят вес топора и то, с каким мерзким хлюпаньем тот входил в плоть…

***

      Это воспоминание не покидает его ни на секунду, отчётливо всплывает во снах, заставляя внутреннее сжиматься. Обещания психотерапевтов, что скоро всё изменится не внушают доверия и остаются где-то на подкорке сознания, не донося до мальчика весь смысл сказанного.       Если б всё могло измениться, то он бы давно жил не в этом месте, а с новой семьёй, не помня о прошлом.       Даже сейчас, шагая по дороге в сторону приютов ощущает мерзкое чувство где-то под диафрагмой и лёгкую тревогу, сдавливающую грудь. Вечереет. Солнце опускается за горизонт, небо из белого становится нежно-розовым. Разговоры детей, шедших рядом, стихают; кто-то зевает, прикрывая рот ладонью. Усталость наваливается и на него, заставляя подавить очередной зевок. Шарик давно лопнул, потому он смотрит на оставшуюся ниточку, крепко сжатую в руке. Пальцы медленно разжимаются — внутренняя сторона ладони блестит от пота.       — Смотрите! — чей-то радостный вскрик выдёргивает его из мыслей, заставляя поднять голову. Вдалеке ярко-красное марево. — Неужто это салют в честь праздника?!       Отовсюду поднимается радостный гул — усталость как рукой сняло. А у него тревога нарастает, превращаясь в настойчивый гул в ушах. Зарево слишком большое для салютов, слишком ярко-красное. Замечает это не только он, но и взрослые. На суету не обращает внимание, лишь ускоряется, почти вырываясь вперёд. Сердце колотится сильнее.       Ступает по гравию, потом по пыльной дороге, в гору — туда, где должен был быть дом. Нитка от шарика давно осталась где-то позади, вкус сладкой ваты стал приторно-тошным, а в ушах уже не было музыки — только нарастающий, низкий гул.       И вот он останавливается, потому что идти уже некуда. То, что предстаёт перед его взором, не укладывается в голову. Это было неправильно. Так гореть не должно. Огонь пожирает знакомые стены, расползался по зданию, выплёскиваясь из окон ровными, горячими завесами. Чёрный дым, густой и маслянистый, не спеша поднимается столбом в розовеющее небо.       Вокруг царит тишина. Не та, что в библиотеке приюта, а гробовая и зловещая. Ни криков, ни сирень— лишь сухой треск балок, да глухой рокот пламени.       Замирает на месте, смотря, как рушится крыша над спальней, где ещё в прошлую ночь спали младшие, как плавится пластиковая горка во дворе. Жар бьёт в лицо, заставляя кожу покрываться мурашками. Слышит, как сзади подбегают остальные. До ушей долетает чей-то сдавленный всхлип, чьё-то недоумённое: «Где… где пожарные?».       В нос ударяет запах. Сначала просто дым, потом — сладковатый, тошнотворный запах горящего пластика, ткани… и чего-то другого. Это въедается в носоглотку, остаётся там навсегда.       И тогда он их замечает.       Не на краю, а чуть в стороне, под сенью старого вяза. Трое или четверо людей в тёмной, плотной одежде, не по сезону. Они не суетятся, не пытаются помочь, только расслаблено наблюдают. Один что-то говорил по телефону, другой просто курил, задумчиво глядя на происходящее. И в их позах столько равнодушия, что его аж тошнит, ведь в голове лица тех, кто остался внутри.       — Двери… Двери заперты… — шепчет один из старших ребят и в глазах осознание происходящего. Прошибает полностью, из горла вырываясь криком отчаяния и слезами, стекающими по щекам.       Неожиданно сзади слышится визг шин. Подъезжает машина, а через пару секунд оттуда вылезает мужчина в форме. Старшие подбегают к нему, кричат наперебой.       — Не беспокойтесь, — отвечает он, улыбаясь. — Уборка будет совсем скоро и вы обо всём позабудете.       Взгляд одного из людей под вязом скользнул по ним, по детям, и вернулся к пожару. Он и остальные не вмешиваются в разворачивающуюся потасовку, лишь продолжают смотреть, ведь их работа на этом окончена.       Большего он и не помнит. Возможно это время стёрло воспоминания, не зацикливаясь на мелочах, возможно он просто не желал помнить. Но внутри что-то умерло, сгорело в том огне.

***

      Обгоревшая дверь поддаётся не с первого раза — петли заедают от ржавчины и с громким скрипом открываются. Внутри слишком темно, но благо человек взял с собой фонарь. Луч света выхватывает старые доски и потрёпанные огнём стены. В дальней комнате слышится тихая мелодия, прерываемая помехами и шипением.       Шагает по коридору, стараясь ступать осторожней, ведь пол легко мог провалиться. Человек мажет лучом света по потолку, на секунду задерживая свет в небольшой дырке с торчащими проводами — когда-то там была недорогая, но хорошая люстра. На полу обнаруживаются осколки, что хрустят под подошвой ботинок.       Наконец он доходит до нужной комнаты и останавливается в дверном проёме, гася фонарик. Через заколоченные досками окна пробираются лучи заходящего солнца, освещая всё в розово-оранжевые тона. Слева от себя человек обнаруживает тумбу со сломанной дверцей. Подходит ближе, садясь на корточки, хоть и знает, что внутри ничего не будет. Там уже как семь лет нет ничего, помимо паука, плетущего свои сети паутин в углу, да пыли на дне.       Вздыхает, прежде чем подняться и пройти в противоположную сторону. Но на пути останавливается перед разбитым аквариумом, глядя на грязные стёкла. Рыбок там давно нет — они умерли в тот же день.       Позади раздаются размеренные шаги. Человек знает лишь одного, кто может так идти. И только одного, кому известно о его походах сюда каждый год.       — Традиции нерушимы, верно? — в голосе слышится лёгкая усмешка, но он знает — ему, такому же воспитаннику, тоже не всё равно.       — Почему ты приходишь сюда лишь для того, чтобы забрать меня? — оборачивается к нему, слегка подняв голову, дабы взглянуть в глаза. — Разве для тебя Дементура не была таким же раем?       Собеседник молчит, взглядом водя по осколкам аквариума, задерживается на обгоревшем хламе игрушек в дальнем углу кабинета, прежде чем посмотреть прямо в безжизненные глаза напротив.       — Дементуры нет уже семь лет, зато есть то, что эта организация оставила, — резко разворачивается, по-видимому не желая продолжать диалог на эту тему. — Пойдём, у нас есть дела.       Быстрым шагом выходит из комнаты. Человек стоит ещё несколько секунд на месте, прежде чем пойти следом. На стене у выхода, почти под самым потолком замечает календарь, что остановился на одной лишь дате.       05.05.2018.       Луч заката, пробиваясь сквозь щель, падает прямо на цифру «5». Она вспыхивает кроваво-красным. Человек моргает, смотря на неё и в горле встаёт ком. Тот же ком, что сдавливал горло мальчику в тёмном шкафу, когда он прижимал ладонь ко рту, чтобы не закричать. Пальцы до сих пор помнят кровь от прикушенной губы и шершавую ткань рукава.       Резко дёргается, словно током ударенный, глубоко вздыхает, жмурясь. Не время. Он больше не находится в том шкафу, ведь пыль щиплет веки, возвращая в реальность обгоревших стен. Взгляд, ещё секунду назад затуманенный, снова становится равнодушным, хотя сердце колотится от нахлынувших воспоминаний.       На улице щурится от пронизывающего ветра, который треплет его тёмные волосы. Замечает своего собеседника, что стоит, засунув руки в карманы.       — Идём? — его голос спокоен. Рука поднимается, дабы поправить очки, сползшие на кончик носа. — Надеюсь ты ничего не забыл.       Человек не отвечает. Он направляется вниз по улице, пряча дрожащие руки в карманы куртки и слыша шаги, что нагоняют его.