Глава 35. Шоколадку. Будешь?

Эл была невероятно рада. Она выиграла эту маленькую, но принципиальную битву. Татуировка — это был не просто рисунок; это было официальное, видимое утверждение её принадлежности, которое Майки не смог запретить. Она вскочила и побежала искать Ханму. — Ханма! — крикнула она, найдя его в гостиной. — Пошли! Мне разрешили! Я получила добровольное разрешение! Бьём татушку! Ханма, всегда готовый к хаосу, весело улыбнулся. — Окей, погнали! Я рад быть свидетелем этого исторического момента! Через несколько часов Эл вернулась в особняк. Знак Bonten — тот самый, который был у всех, — теперь аккуратно располагался на её левой ключице. Она сияла от счастья, усталая, но довольная. Она заметила, что в доме пусто. — Ханма, а где все? — спросила она. — Все в офисе, — ответил он. — Санзу и Риндо там уже переживают свою ломку, Коко считает убытки от твоей прошлой поездки. Я тоже сейчас туда еду. Есть вопросы по работе? — Нет, я пока поработаю из дома, — сказала Эл. Эл проработала несколько часов в своей комнате, анализируя новые финансовые потоки (совместно с Коко). Но мозг требовал дофамина. Ей не хватало припасов. Она потопала на кухню в поисках чего-нибудь сладенького. Её взгляд остановился на высокой полке в дальнем шкафу. Там, почти невидимая, лежала шоколадка. Это ей было нужно. Попытка 1: Эл встала на носочки. Провал. Попытка 2: Эл притащила стул. Почти достала, но кто-то явно хотел убрать этот шоколад подальше. Эл решила вопрос радикально. Она прилезла со стула на столешницу, встала на носочки уже на столешнице и, вся счастливая и радостная, достала заветный шоколад. Она сияла с победоносным видом, когда в кухню вошёл Майки. — Что ты делаешь? — спросил он, глядя на девушку, стоящую на столешнице, с глазами, сияющими ярче, чем сам шоколад. — Мне нужно сладкое, — просто объяснила Эл. — Я нашла шоколадку. Будешь? Майки долго смотрел на эту картину — его аналитик, с новоиспечённой татуировкой, стоящая на кухонной мебели ради сахара. — Ладно, бог с тобой, — сказал Майки, слегка улыбнувшись. — Давай. Эл открыла шоколадку, отломила ему половинку и съела свою часть. — Всё, я пошла дальше работать, — сказала она, спрыгивая со столешницы, довольная и полная сил. Майки молча доел свою часть. Проблема была в другом. Никто, кроме одного человека, не знал, что это за шоколад. Это был особый сорт шоколада, который Санзу использовал для маскировки... очень сильного, экспериментального вещества. Эл вернулась к работе в свою комнату, а Майки остался в своем кабинете. Прошло всего двадцать минут. Майки, сидевший за столом, почувствовал что-то странное. Это было незнакомое ему ощущение. Его тело начало непроизвольно, но достаточно интересно реагировать. Лёгкое головокружение, усиленное восприятие цветов и собственной кожи. — Что это такое? — пробормотал Майки. Он подозревал что-то, связанное с едой, но не мог понять, что именно. Его тело, привыкшее к абсолютному контролю, начинало терять его. В это время Эл в своей комнате тоже поняла, что происходит что-то очень странное. Рабочие отчеты на экране начали меняться, буквы плыли, а концепция гравитации внезапно показалась ей необязательной. — Что ещё может быть? — подумала Эл. — Ну, всё бывает в этом мире. Может, это просто я устала? Она продолжала работать, игнорируя нарастающее странное веселье. Ей нужно было завершить отчёт для Коко и получить подпись Майки на важных документах. Эл распечатала бумаги. Бумажка в её руке казалась невероятно важной и невероятно смешной одновременно. Комичность ситуации заключалась в следующем: шоколад Санзу не содержал обычный психотроп, а был экспериментальным афродизиаком, смешанным с мягкими галлюциногенами. Санзу планировал использовать его один, чтобы преодолеть свои нервные срывы и восстановить внутренний контроль. Майки и Эл стояли в кабинете, напряжение между ними было осязаемым и абсолютно новым. Его обычно холодный и отстраненный контроль плавился. Она, гордая и самодостаточная, пыталась сохранить аналитический контроль, но её расширенные зрачки и внезапная, неконтролируемая улыбка говорили о другом. — Эл, — начал Майки, голос его был низким и хриплым, — нам нужно обсудить несколько вопросов. Она кивнула, но не двинулась с места. Эл смутно понимала, что бумажка в её руке не имеет никакого значения. Майки подошел ближе, его взгляд был прикован к её губам (которые теперь казались невероятно яркими). В его потерянном сознании слились чувство собственности («моя игрушка, мой катализатор») и внезапное, подавляющее желание. Он протянул руку, касаясь её лица. Эл не отстранилась. Её тело начинало реагировать на его прикосновение с неожиданной силой. — Что ты делаешь? — прошептала она, но в её голосе не было протеста, а лишь нарастающая жажда. — Хороший вопрос, — ответил он, его губы находились в миллиметре от её уха, а его дыхание обжигало. — И ты тоже этого хочешь. Эл открыла глаза, и в них сверкнула ярость, смешанная с неистовым желанием. Она оттолкнула его, но Майки удержал её, прижимая к себе. Его руки обхватили её талию, и он почувствовал, как она дрожит под его властью и химическим воздействием. — Пусти меня, — прошипела она, но в её голосе было больше страсти, чем гнева. — Нет, — ответил он, его голос стал еще ниже и абсолютнее. — Ты моя, и ты знаешь это. Он наклонился и поцеловал её — грубо и страстно. Эл попыталась сопротивляться, но химический коктейль и собственное подавляемое напряжение победили. Она чувствовала, как его руки скользят по её телу, оставляя след огня. Её сопротивление слабело с каждой секундой. — Майки, — прошептала она, когда он отпустил её губы, — это не должно было произойти. — Но это произошло, — ответил он, его голос был уверенным и твердым. — И мы оба знаем, что это было неизбежно. Он снова поцеловал её, и на этот раз она ответила с такой же страстью. Их тела соединились, и мир вокруг них перестал существовать. — Майки, — прошептала она, когда он начал снимать с неё одежду, — я не хочу, чтобы ты думал, что ты контролируешь меня. Он улыбнулся, его глаза сверкали от удовольствия. — Я не думаю, что контролирую тебя, — ответил он, его голос был полон страсти и собственничества. — Я знаю, что ты хочешь этого так же сильно, как и я. И в этот момент, когда их тела соединились, Эл поняла, что он прав. Она не могла сопротивляться этому чувству, этому желанию. И она позволила себе поддаться, теряя контроль под двойным влиянием: афродизиака и мужчины, который в априори считал её полноценной своей игрушкой, которая принадлежать могла только ему. На следующее утро у обоих жутко болела голова. Осознание вчерашнего дня доходило до них медленно, как тягучий, неприятный сироп. Где-то в середине дня они осознали, что именно произошло, поскольку кое-что всё-таки напоминало о событиях в кабинете. Никто в особняке, кроме них двоих, не знал о шоколадном инциденте и его последствиях. Для Эл это было некомфортно. Она осталась сидеть в своей комнате, переваривая случившееся. С одной стороны, это было смешно – химический блицкриг, полностью уничтоживший её контроль. С другой стороны, была нарушена её главная граница: разграничение между «контрактным владением» и «личной жизнью». Теперь границы были полностью стёрты. Майки, тем временем, пытался привести себя в божеский вид. Он сидел в своём кабинете, заставляя себя смотреть в бумаги и делать вид, что ничего не было. Но он осознал, что произошло. И ему нравился этот момент. Эл сдалась — пусть и под воздействием афродизиака, но это произошло. Его собственнический инстинкт был удовлетворён максимально. Она теперь его не только формально и ночью, но и физически. Однако этот факт его одновременно и радовал, и огорчал. Радовал, потому что контроль был полным. Огорчал, потому что это казалось ему немножечко странным. Это выходило за рамки его безэмоционального подхода к людям. Слишком много чувств, слишком много зависимости. Он не должен был чувствовать этого. Его абсолютная, холодная власть над собой была нарушена — и не Эл, а его собственным желанием, усиленным глупым шоколадом. Оба сидели в своих комнатах, мучаясь от головной боли и неожиданного смущения, не решаясь встретиться взглядами. После неловкого утра, наполненного осознанием и головной болью, все вернулись к работе. Эл продолжала сидеть в своей комнате, а Майки — в кабинете. Физическая встреча произошла только за ужином, где они напряжённо избегали зрительного контакта. Однако Майки не мог проигнорировать эту новую близость. Он понял: контроль теперь должен стать тоньше и проникновеннее. Физическое слияние было мощным инструментом. Он начал действовать. На следующее утро, когда Эл принесла ему отчёт о финансовых операциях (тех самых, которые она тайно проводила с Коко), Майки отложил бумаги. — Отчёт, — сказал Майки, его голос был спокойным, но абсолютно властным. — Ты будешь мне сдавать два отчета в день. Эл напряглась. — Майки, я уже сдаю подробные отчёты. Это неразумно с точки зрения эффективности... — Первый — финансовый. Второй — личный, — перебил он. Эл замерла. — Что это значит? — Это изощренный контроль, Эл, — ухмыльнулся Майки, облокотившись на спинку кресла. — Ты проиграла и ты моя. Теперь твоя задача — стабилизировать меня не только ночью. Каждый день, перед ужином, ты будешь приходить ко мне в кабинет. Ты будешь рассказывать мне о трёх вещах, которые тебя взволновали или вывели из себя за день. О трёх своих страхах или сомнениях. Обо всём, что ты чувствуешь. — Зачем? — прошептала Эл, чувствуя, как её последние барьеры рушатся. — Чтобы ты не держала ничего в себе, — ответил Майки. — Я должен знать твою эмоциональную картину. Если я контролирую твои чувства и мысли... я контролирую тебя полностью. Если ты поделишься со мной своими страхами, они станут моими — и я их уничтожу. А если ты будешь врать... — он указал на неё пальцем. — Я узнаю.И ночи могут теперь стать более откровенными. Это был идеальный план. Желание с ночёвкой ликвидировало физические границы, а «личный отчёт» теперь ликвидировал эмоциональные. Майки заставлял её капитулировать не телом, а душой. Эл сжала кулаки. Она понимала: этот контроль намного опаснее и более интимен, чем всё, что было до этого. Он превращал её из ценного актива в психологическую зависимость — свою и её. — Блять — сказала Эл, голос её был еле слышен.