Зелёный чай
5 марта 2026, 21:37— Слыхал? Переговоры через семь дней. О чем эти марлийские отродья хотят договариваться?
— Тихо ты, мужик! Мы на рынке! Я не хочу, чтоб меня из-за твоего длинного языка повязали!
— Да клал я! Корона обещала поддерживать нас, а сама стелится под тех, кто истреблял нас хуже крыс!
— Да-да, я с тобой согласен, бери уже что-нибудь и вали!
Я изображала крайнюю заинтересованность свеклой, выложенной на прилавке. Крутила, вертела, рассматривала, будто из неё вот-вот должен вылезти зелёный человечек и помахать ручкой. Но чем дольше я стояла на месте, затесавшись между рядами палаток, тем сильнее затылок леденел. Сначала мне хотелось себя образумить: Сабриночка, ну мало ли кто таращится на людей на базаре? Торгаши гипнотизируют бесстыдней цыган, когда нет клиентуры, оглянись вокруг, это сраный цирк с конями, через будку толкают кодероин под видом черники. Ну одета ты бедно, ну кошелек худой... Зато тело упитанное и рожа довольная – не торгаш таращится, так извращенец. Отпусти и забудь. Вскоре я обошла весь базар, останавливаясь у каждой будки, как дура. Старалась идти спокойно, не выдавая нарастающий в груди мороз. И вот так оказалась здесь. Со свеклой. Отпустить и забыть не получилось ни у меня, ни у преследователя – спину жгло огнём. Давным-давно, во времена моей юности, сверстники употребляли забавную фразу. Шли годы, сменялись культуры, люди рождались, умирали, более того, за мной тоже заходила смерть... но эта фраза не выходила из бытового обихода никогда. «Пу-пу-пу». Надо что-то делать. — Ой, — свекла «случайно» выскользнула из моих рук. Садясь на колени, чтобы подобрать клубень с пола, я украдкой взглянула на аллею. Прохожие лились потоком, порой сталкиваясь и извиняясь. Медленнее всех шли бабы, волокущие на горбах тяжёлые мешки, группа стариков и юнцы, ведущие лошадей за поводья – видно, тащили бедолаг на торги. Те, кто останавливались, повернуты спиной. Лавка напротив окружена тесным кольцом покупателей. Левее мужики рабочего вида беседовали с кузнецом. Я присмотрелась к лавкам с овощами, но и там ничего: большинство покупателей – женщины. Не знаю, какой чёрт меня дёрнул мазнуть взглядом крыши. Наверное, одним смерть дарит покой, а другим перепадает умение ощущать её поблизости. Покой мне только снится. Могу поклясться, что видела, как за дымоходом мелькнул отблеск металла. Хотелось заорать. Громко так, с выражением, преимущественно матом. Желающих вставить палки в план «Сабрины Бортман» немного, и как назло, они работают не на количество, а на качество. Не осталось сомнений: Карла я до глубин души достала. Насколько, что он с дружками задумал подстроить несчастный случай, изучив предварительно мой график. Хотя... Ради одного убийства глупо рисковать. На рожон после внимания Королевы лезут тогда, когда игра стоит свеч. Им что-то нужно. Что? Нашли компромат? Заинтересовались делами Ривза? Отследили запросы на чёрном рынке? Исключено, выдать клиента для рынка равно потерять репутацию. В памяти всплывает разговор с Флегелем. Не просто так он просил переждать переговоры... На ум пришла шальная мысль. Вдруг йегеристам нужна не я? Пробрало тяжёлое, удушающее чувство, растущее в животе камнем. От пальцев отлила кровь, приливая к вискам. Эти сраные долбоёбы, бьющие себя копытами в грудь, только и умеют, что играть грязно, как дети в гребаной песочнице. Ни у кого не хватит мозгов продумать покушение за семь дней, а если и хватит, они не будут осторожны. Они перечеркнут своей тупостью месяцы подготовки, годы ожидания. Они растратят шанс, который выстрадан, выточен, забронирован мной. Просрут и смоют в унитаз, за что получат пулю в лоб от меня и пометку «идиоты» в учебниках истории. Терпеть не могу светиться, ненавижу рисковать, однако оставаться в роли жертвы больше нет смысла. Каждый на этом острове охуел. Взорвался мужской смех. Я вздрогнула, очнувшись от оцепенения, вернула свеклу на место и двинулась вдоль рядов. Не видя врага, не слыша врага, но зная, что он есть, я ощущала себя муравьем на письменном столе ровно до момента, пока не поняла, что поставила под угрозу драгоценную мне жизнь. Выйти на просторную улицу, ведущую в центр, не составило труда. Я сменила тактику. Теперь я шла, оглядываясь. Петляя, нервно сжимая сумку, держась поближе к прохожим, искала глазами невидимого преследователя. От первых петухов прошло достаточно времени, чтобы на дорогах замелькали повозки и первые труженики. Мимо прошел дедок, звякая ключами. Увидев, что он отпирает двери магазина, я влетела внутрь. — Здравствуйте! — Тесно обставленная мебелью, блестящей от полировки, лавка дышала стариной. Качество товаров выше, чем у провинциалов: невооружённым глазом заметно, что большинство выполнено на заказ. Одна хрустальная люстра чего стоит. — Хочу купить одежду и шляпку, самые дешёвые. У вас есть черный ход? Дедуля в фартуке, не успевший толком повесить на вешалку кофту, недоуменно поправил очки. — На соседнюю улицу... — Отлично. Быстрее, пожалуйста. Трост – интересный город. Здесь вопросов не задают. Засуетился старьевщик молча, а я, изображая нервозность, разглядывала десятки полок, в которых красовались драгоценности. Взгляд зацепился за особенно красивую безделушку. Это был монокль. Серебряный. Его не обрамляли узорчики, завитушки, камешки... Он был простым, с аккуратной тонкой оправой. Я взяла его, словно завороженная. Цепочка змеилась на ладони. Я вдруг отчётливо представила запах летнего зноя. Смех детей, развернутую газету, на которую лил свет из широкого белого окна, шелест страниц и копну чёрных волос. Представила, как в месте, где нет меня, жило напоминание обо мне. Как маленькая часть меня могла там быть. Рядом. С ним. «Ты дура? — вклинился внутренний голос. — Ему может не подойти. Ты не знаешь его зрение и параметры лица. И не надо говорить «спрошу у Фалько». Ты делаешь слишком много. Это перебор». Перебор – это дергать за гитарные струны. Лучше делать слишком много, чем слишком мало. «Слишком мало» имеет свойство накапливаться. «Слишком мало» вспыхивает гнойником, а потом, стоит упустить момент, разрастается до нарыва, который пустит по венам яд. Сожаление как абсцесс, вытягивающий всё. От смысла жизни до приятных мыслей перед сном. Не следуя желаниям, я продолжу ненавидеть себя до бесконечности. «Я понимаю. А ты понимаешь, что теряешь контроль?» Подбородок моментально свело, словно бы горячая, огрубелая рука Аккермана всё ещё сжимала его в тисках. Его глаза вспыхнули в памяти. То, как они на меня смотрели. За миг от кончиков ног до кончиков пальцев плёнкой проступил пот. Говорят, влюбленность часто путают со страхом. Я надеюсь, он решил, что в дрожи виновата паника, а не желание разложить его на столе пасьянсом. — Хотите купить? — донёсся старческий голос. — Юная леди, вам, как первому за день клиенту, сделаю скидку. Какой льстец. Прямо-таки юная? — А давайте. Настроение на редкость игривое. — Можно вас попросить? Я уезжаю, не успеваю отправить два письма. Могли бы вы отправить их за меня до завтра? — я сняла сапоги, сначала один, потом второй, под оханье деда вытряхивая оттуда купюры. — Заплачу сверху. Первое письмо якобы для шефа. В нём я вдохновенно сочиняла, что должна срочно уехать на неопределенный срок. Второе для выдуманного друга – там я сообщила домашний адрес, сказав приезжать поскорее. Мои преследователи узнают меня при любом раскладе. Увидев, что их цель сваливает черт пойми куда, они обязательно зайдут проверить, не оставила ли она с перепугу зацепок. Они точно получат письма. А там пока вернёшься, пока придумаешь отмазку для начальства, пока оседлаешь лошадь, пока найдешь место на карте... Пара часов в запасе. А вот когда они приедут... Потолкуем.***
Я обладаю хорошей фантазией. Нет смысла это отрицать. Я не знаю ни одну женщину моего возраста, которая будет встречать гостей не с хлебом-солью у порога, а на чердаке с оружием в руках. С духовой трубкой я имела дело ещё давно, до жизни на Парадизе: муж любил охоту, прихватывал меня за компанию время от времени. Знал бы он, что сейчас его жена, стереотипно по-женски называвшая любое ружье «палка-стрелялка», сидит в засаде... он бы схватился за голову. Скорее всего, назвал бы сумасшедшей. Справедливо. Итак, дети. Вы хотите перестрелять гадов через дырку в полу. Ваши действия? Для начала обеспечьте отход. В моём случае это окно, из которого я выпрыгну в постеленное заранее сено. А там уже вскачу на лошадь и уеду. Их клячи устанут после многочасовой езды, а моя успеет отдохнуть. Следующий пункт – оружие и место. Ждать на открытом поле не вариант, а вот внутри, где не заметят сразу – очень даже. С оружием всё очевидно. Ружье не стреляет одиночными и бьёт на поражение, не подходит. Арбалет перезаряжать тяжело, мы с ним не дружим. Не подходит. Духовая трубка лёгкая и понятная. Метр в длину, рассчитанная на близкие расстояния, она отлично попадёт в их прелестные шейки. Идеально. Ну и на сладенькое. Яд. За ним пришлось спуститься в подвал. В распечатанном глиняном горшке чернела смесь, затвердевшая до камня. Куски я соскоблила ножом, размочила водой – вуаля, парализующий яд, один из лучших, на мой взгляд, в мире, готов. Им смазывали наконечники в Южной Африке, примешивая туда примеси вроде кокаина. Самым сложным оказалось рассчитать дозу. Я пыхтела, вздыхала, подумывала пустить в расход лошадь. От того, насколько хорошо яд подействует, зависела не только моя жизнь. Переборщу – кина не будет, недоборщу – кино будет, но не у меня. Варианта было два: убить коня или попробовать на вкус. Конкретно этот яд хорош тем, что всасывается в желудке. Взяв на пробу, не помрешь. Вроде бы. Если не путаю его с другим. Коренные народы разное любили, а у меня со школьных времён по этой теме колы. Сгорел сарай – гори и хата. Я рискнула и коснулась кончиком языка. Он моментально занемел, почти скукожившись от горечи. Для верности я загустила пасту ещё чуть-чуть, прежде чем смазала ею дротики. Хорошо, что не осталась в Разведке. Травничество – правильный выбор карьеры. Дело за малым. Выделив пять минут на репетицию выстрелов, я с опозданием поняла, что щели между досками чересчур маленькие. Кое-как удалось расшатать их ножом, но дым из печи уже намекал на моё присутствие. Светиться или отступать было поздно. Оконная рама поскрипывала. Из квадратного окошка бил яркий свет. Свежесть растекалась по полу, сквозняком обдавая лодыжки. Здесь воздух шероховатый, першащий в горле от пыли. Вскоре я не выдержала и кашлянула. Мыши, не восторженные нашим соседством, перестали скребстись по углам. Ощущая под подошвой сапога засохшие экскременты, я разделяла их чувства. Тем временем гости не торопились. Секунды перетекали в минуты, минуты – в десятки минут. В какой-то момент я засомневалась, придут ли они вообще. Может, это плод моего воображения? С чего я вообще взяла, что люди на УПМ следуют за мной? Как будто я такая особенная, чтобы со мной заморачивались? Или, может, они по пути домом ошиблись? Господи, какие идиоты. Даже прийти вовремя не могут. От безделья я пересчитала дыры в полу, перепроверила, заряжено ли ружье, припасенное на крайний случай. Перекусила коркой хлеба, найденной в кармане. Ноги быстро затекали. Какое-то время мыслям получалось плыть, сменяясь одна за другой. Меняя положение в очередной раз, я всё же зацепилась за вопрос. Если сегодня меня застрелят, я опять должна буду жить? Нутро инеем облепил мороз. Лучше попасть туда, где ничего нет. Концепция жизни без того тяготила. Этот бессмысленный принцип рождения через страдание, жизни в страдании и страдания в смерти, отзывался липким холодком внутри: «за что?» и «для чего?» Люди так отчаянно цепляются за то, что выскользнет из рук. Так отчаянно берегут руки, которые рано или поздно станут пеплом. Считают себя избранными, надеются, что вечны. Живут в иллюзии вечности, ведь кроме неё больше ничего нет. Они замещают эту правду самопознанием, деньгами, привязанностью, карьерой, находят в этом причины, почему жизнь стоит того, чтобы жить. Но потеряв всё, – успешный бизнес, тягу к познанию, молодость, близких, которые были опорой, смыслом, любовью, – осознают, что жизнь перестаёт иметь смысл. Жить, чтобы жить? Жить, чтобы умереть? Стакан наполовину полон либо наполовину пуст. Ты либо выбываешь, либо... Выбываешь всё равно. Ведь становится без разницы, когда. Через десять лет, три года... или через два часа. В конце концов я приняла правила игры. «Раз все мы в этом мире гости, так тому и быть». Я рассчитывала, что вернувшись к состоянию до рождения, мне не придется переживать. Я не вспомню того, что было раньше, не осознаю того, что происходит сейчас. Я буду свободна. От воспоминаний. От лиц, всплывающих порой слов, имён. От попыток забить пустоту тем же, что и все, от момента, когда она сожрала меня без остатка. Всосала в себя то, что мне было дорого. Всех, кого я любила. Раздался грохот. Резкий, внезапный. Я встрепенулась, хватаясь за трубку. Сигнализация сработала на ура. — Кто поставил сюда блядский стул? — пробасил грубый мужской голос. Тихонечко опустившись, я взглянула через щель. Крепкая мужская фигура пнула табурет, отшвыривая его в сторону. По шевелюре узнавался Карл. Следом вошёл рыжий, ростом пониже – его напарник Дик. — Если этой суки здесь нет, я буду в бешенстве. Нам и так нечем оправдать отсутствие у начальства. — Конь стоит, — возникла третья голова. — Гляну, может, в лес пошла за дровами. — Поищи, — кивнул третьему Карл. Дверь хлопнула, из-за окна донеслось лошадиное ржание, а я, сглатывая сердце, бьющееся в горле, потянулась за трубкой. Я взяла дротик ледяными руками, поправила трубку, пользуясь шумом их голосов, и дрожащими губами зажала конец. — Посмотрим, что здесь у нас... Он быстрыми шагами направился вглубь комнаты. Доски прогибались со скрипом. Я специально придвинула стол поближе, поставив туда смазанные ядом алкоголь, сигареты и бумаги, чтобы всё выглядело так, будто я отошла в туалет. Всё это я сделала с надеждой, что он задержится там хотя бы на несколько секунд, чтобы посмотреть. Шагнув навстречу к столу, он резко... свернул направо. Я замерла. Зубы свело. Мышцы рук стянуло жгутом, ноги мелко затряслись. — О, сигареты, — Дик подошел, стянул одну папироску со стола и поджёг. Я с замиранием сердца смотрела на его затылок, обращаясь ко всем высшим силам: поочередно к Богу, к Эрену и Сатане. — Фу, гадость. Ну и вкус у них... Несмотря на отвращение, Дик сделал затяжку. А потом, к моей радости, открыл алкоголь и выпил прямо с горла. Ясно, оставлять в живых они меня явно не планировали. Им же хуже. — Глянем, что в бумажках. Спешить всё равно некуда, — Карл тоже подходит к столу. — Ты слышишь? Дик не ответил. Я увидела, как его спина дрогнула. Затем его качнуло в сторону, будто от невидимого удара. С трудом устраивая, он издал страшный, нечеловеческий хрип. В следующий момент по комнате разнёсся глухой стук. Это упало тело. — Чёрт! Я не теряла ни секунды. Давно прицелившись, я просто ждала, когда он подойдёт. И Карл подошёл. — Дик? — он потряс напарника за плечо. Я не видела Дика, но знала, что ответить он уже не сможет. Глубокий вдох – выстрел. Время замирает. Карл продолжает стоять, глядя на напарника сверху вниз, и не понимая, попал ли дротик, я заряжаю следующий. Как вдруг Карл с силой хлопает себя шее: — Что за! — он вырывает дротик, вошедший очень глубоко, а потом задирает голову, натыкаясь взглядом на дуло духовой трубы. Мы встречаемся глазами. Он – внизу, я – на чердаке. — Ах ты грязная сука! — рев закладывает уши. Я теряю чувство времени и реальности. Он хватается за основание ружья, висящего на спине. Я едва успеваю шарахнуться, как громовым раскатом пуля пробивает пол. — Блядская тварь, ёбаная марлийская шлюха, я тебя из-под земли достану! — Неужели? — Тело вдруг становится легче. В один момент я теряю дрожь, и мне хочется хохотать, но вместо смеха пережатые связки выдают скомканное: — Ну давай, попробуй. Новый выстрел. Удача позволяет увернуться, и я хватаю ружье, собираясь выстрелить в ответ. Я считаю в голове секунды, запрыгивая на сундук. Прямо перед носом воздух прорезает пуля. Наступает короткая тишина. Он тратит её на перезарядку, я трачу её на обломок кирпича, лежавший на полу со времён стройки. Завернув его какой-то тряпкой, я бросаю его в сторону. Приняв удар за мои шаги, Карл выстреливает снова. Глухой удар. Выигранное мной затишье перерастает в тишину. Яд сработал. В два прыжка подлетев к окну, я высунулась. Лошадь маячила на горизонте. С не пойми откуда взявшейся силой я одним рывком сдвигаю сундук, распахиваю люк и спрыгиваю вниз. У меня уходит меньше минуты, чтобы пристроиться возле двери. Топот копыт, звон упряжки. Услышав шелест травы, я спустила курок, расставила ноги и до боли вжала в плечо приклад. Вдох. Скрип петель. Ручка медленно опускается. Держа ружье перед собой, порог переступает мужчина. В момент, когда его перестает загораживать дверь, я стреляю в спину. Выдох.***
Лицо обдало ночным воздухом. Я посильнее застегнула рубашку, успев продрогнуть насквозь. Одежда, не просохшая полностью, местами прилипала к телу. По́том и грязью от меня несло за километр. Вонь пороха выветрили часы, проведенные на лошади, но от этого не легче. Кожу облепил слой дорожной пыли, поясницу ломило от боли. Какое-то время я стояла, глядя на мрак, поглотивший улицы. На небе бледными точками рассыпались звёзды. В носу ещё стоял аромат кабинета главнокомандующего. Показавшийся знакомым, он был единственным, что я запомнила хорошо. Судя по чашкам, у него кто-то гостил. Может, Энни? Руки искали заусенцы. Заметив грязь под ногтями, я попыталась соскрести её. Бесполезно. Земля забилась слишком глубоко. Домой не хотелось. Воображение рисовало толпу йегеристов, ждавших меня в комнате с оружием наперевес. Гулять тоже. Я сильно себя переоценила, поехав на встречу уставшей. Умнейший человек на Парадизе точно заметил в моих руках дрожь. Плевать. Я устало провела ладонью по волосам, лоснящимся от жира, и вложила последние силы в то, чтобы дойти до лавки. Четыре шага истощили больше, чем улыбка, натянутая при Армине Арлерте. Возможно, любезность злила меня в сто раз больше угроз. Передавая нашивку, он посмотрел на меня взглядом, режущим сочувствием. В гробовой тишине из его уст сорвалось «примите мои соболезнования», и я навсегда запомнила этот момент. Это безумное желание произнести вслух давно тревожащий моё сердце вопрос.«Ну и каково это –
спать с убийцей моей дочери?»
Конверт хрустнул. К горлу подступила тошнота. Ком встаёт поперёк, задерживая выдох. Я сгибаюсь – и меня сворачивает, будто я хочу вырвать вместе с отвращением своё естество. Лёгкие будто туго перематывают ремнём, и я кашляю. Раздирая горло, задыхаюсь, теряю человеческий облик. Собственный кашель кажется чужим. Кажется лаем простреленного зверя.«Мы решили, раз ты якшаешься с крысами, ты должна знать, в какую дыру их упрятала Королева».
Бестолковая, как ты могла вляпаться в такое дерьмо?«Да... Мы хотели устроить покушение на дипломатов...»
Если бы в тот день ты не спасла ребёнка, ты бы никогда не привлекла внимание Карла. Если бы ты ему не вспомнилась, ему бы голову не пришло мстить, он бы не пошел проверять, кто приходит в твой бар. Но ты решила поиграть в героя.«А что коротышка... Все были уверены, что он... давно... подох... Что бы изменилось, подохни он... по-настоящему... »
Если бы ты думала, прежде чем делать, ничего бы не произошло.«Об этом... никто не знает... клянусь».
Поломанные ноги не дают гарантии, что тебе говорят правду. Да, они признали, что состояли в «культе Йегера» – закрытой группе фанатиков, готовых себя во имя войны с миром на месте зарезать. Да, признали, что узнали о связи с Леви случайно, буквально на днях, и это очень сошлось с обсуждениями культа, которое искало шанс устроить теракт или покушение и сорвать ими переговоры. Да, Карл клятвенно заверял, что не сказал обо мне и Леви культу, чтобы «никто его не опередил». Можно поверить, что он хотел выслужиться, выпытав у меня местоположение дипломатов и преподнеся его на блюдечке с золотой каемочкой. Можно. А где гарантия, что он никому не сказал, куда едет? Он мог оставить мой адрес кому-то из культа, кому-то из сослуживцев. Тогда нездоровый интерес ко мне неизбежен. Ведь я стану последней, кто видел троих разведчиков, пропавших без вести. Больше ни в чем нельзя быть уверенным. Ты не знаешь, не заинтересуется ли тобой полиция, не схватят ли тебя после убийства под белы рученьки культисты, чтобы поквитаться за своих. Поздравляю. Нельзя выдавать Армину намерения культистов, иначе отелю усилят охрану. Нужно защитить себя, оттянуть момент, когда пропажу Карла и остальных воспримут всерьёз. В голове пусто. Ни одной идеи. Ни одной, даже самой маленькой и дурацкой. С силой сжав конверт, я ощутила, как глазные яблоки обожгли слезы. Впервые за годы мне захотелось услышать голос мамы. Хочется кричать, но вместо крика вырывается кашель. Я медленно вдыхаю носом, пытаясь подавить припадок. У меня уходит несколько минут, оборванных тихим стуком шагов. Я оборачиваюсь на звук с нездоровым блеском в глазах. Передо мной, облитый мягким светом уличного фонаря, стоял Леви. В чёрном пальто, он опирался о трость. Подумав, что брежу, я проморгалась. И резко отвернулась, чтобы утереть слёзы. — Почему вы не в кресле? Прозвучало грубо. — Захотел. Рано мне на пенсию. Я слышала, как он подошёл. Ощутила, как скамейка прогнулась под его весом. Он не обиделся. А мне стало стыдно. — ...Почему вы здесь? — По делу. — Понятно, так в кабинете пахло пуэром... Ожидая услышать «а ты?», я сделала вид, что мне жизненно необходимо прямо сейчас заглянуть на дно сумки. — Что с тобой? Если бы голоса были осязаемы, его бы накрыл меня листьями плакучей ивы. В мою ядерную смесь ненависти и боли попало что-то ещё. Чаша, переполненная до краёв, не выдержала упавшего листа. — Ничего... — выдавила я надламывающимся голосом. — Я в порядке... Я в порядке. Я в порядке....
Из забытья выдернул звон посуды. Подпрыгнув, я потерла веки. Закинув ногу на ногу, напротив меня сидел Леви. Он смотрел куда-то в потолок, и опустил глаза, лишь когда заметил, что я пялюсь на поднос отсутствующим взглядом. На нём стояло две чашки чая, тарелка супа и солонка. Рука потянулась к чашке быстрее, чем мозг осознал, что пальцы не могут взяться за ручку. Они просто не подчинялись. Ладонь безвольно висела, реагируя болью. Больше никогда не буду махать лопатой. Никогда. Пришлось взять обеими руками. Обе всё ещё дрожали – то ли после срыва, то ли после сна, в котором они застрелили человека. — Чем ты занималась эти дни, что вот-вот развалишься? Конечно, от него ничего не утаишь. — Закапывала трупы. — Ясно, — он взял свою чашку. — Вы мне не верите? — мы мимолётно пересеклись глазами. — Если не собираешься ничего рассказывать, молчи. Рассказывать? Я взглянула на чашку. Леви Аккерман говорит мне что-то рассказывать? За последние сутки произошло столько, и почему-то именно это заставляет усомниться в своей адекватности. Рассматривая на чашке скол, несколько секунд я пыталась оценивать риск. Мозг, хуже упрямого осла, отказывался напрягать извилины. Он расслабился до кашеобразной массы. — Я... — шершавыми, как наждачка, губами, я с трудом оформляла эмоции в мысли. Перед глазами всплывали базар, свекла, руки старьевщика, заворачивающие монокль, кровь, текущая ручейком по полу, стеклянные глаза Дика, его залитое пеной лицо. Пальцы помнили, как давили на шприц, мышцы рук – как натянулись, волоча за собой вес. Грохот, крики, шорох елозившей по полу одежды, запах мокрой земли – всё это вертелось на языке и растворялось горькой таблеткой. Провев рукой по волосам, я вздохнула. — Я просто заебалась. Тяжёлые дни. Если бы могла, то обязательно бы всё сказала. Представляю, как бы это выглядело. «Ой, знаешь, меня сегодня чуть не пристрелили! Забавно так вышло, я от балды добавила яд и в сигареты, и в алкоголь, а какой-то недоумок сожрал сразу всё! Бывают же любители пожрать в чужом доме!». Хотя... Кое о чём, наверно, можно сказать. — Сегодня я получила нашивку своей дочери спустя 10 лет. Капитан отреагировал на удивление красноречиво, пригубив чая. — Почему так поздно? Обычно их возвращают родственникам сразу после экспедиции. — Не знаю, — качнула головой я. — В архиве возникла какая-то путаница с документами. Я не смогла решить это сразу по личным причинам. Я переехала, поменяла работу... Потом революция. Этим уже никто не хотел заниматься. — Как обычно, им лень поднять жопы с кресла, — собираясь мазнуть меня взглядом, он вдруг задержал его на мне. А потом кивнул на чашку, практически не тронутую. — Чай дерьмо? — Немного, — согласилась я, глядя на то, что стояло столе. — Зелёный чай не должен горчить, он передержан. Мёда слишком много, подавляет вкус листьев. Мяты мало, Вимс, как обычно, забыл её помыть, прежде чем нарезать. Ей нужно время, чтобы «надушиться». Про воду, похоже, тоже забыл, взял настоявшуюся – привкус отвратный. Ещё и забыл принести чистый поднос. Чашки отдельная история... — я тяжко вздохнула, под конец забывая, что размышляю вслух. — Позорище, руки оторву и засуну в задницу... Подняв голову, я поймала на Леви странное выражение лица. Что? Я прокрутила в голове вопрос, сопоставляя его со своим ответом. А... Он имел в виду не это. Не чай. — Да так... Вспомнила о дочери. Рукой занырнув в сумку, вытащила конверт. То, что откладывалось годами, случилось быстро. Я содрала верхний край рывком – и в ладонь упал огрызок ткани. В нём едва узнавалась нашивка. Покрытая чёрным налетом, она бы легко потерялась среди земли. Покрутив её в руках, перевернула. На обратной стороне красной ниткой вышито:«Ева Браун. Ева Воронюк».
Я погладила кривые буквы большим пальцем. Они – доказательство того, что Ева Воронюк действительно была. Все прожитые ею дни, все встреченные и потерянные люди, все мысли и знания – все были где-то. Когда-то. Возможно, есть до сих пор. Просто там, где её уже нет. Они не приснились. Они реальнее, чем никогда. — Она хотела познакомиться с командующим Эрвином, — зачем-то заговорила я, прерывая тишину. Улыбка моего ребёнка слепила сквозь воспоминания. — Всю стену обклеила газетными вырезками, бредила Разведкорпусом. Даже я, её мать, не думала, что она решит за его идеи отдать жизнь. — Одержимость у вас семейное. — Ха-ха... — я с застывшей на лице усмешкой прищурилась. С двенадцати я клеила картинки над письменным столом. С годами менялись столы, квартиры, гирлянды, но картинки оставались неизменными. Исколотые кнопками уголки, выцветшая, мятая бумага, подвески и значки... Когда Ева родилась, Богдан предложил всё снять. Но она так на них смотрела. Смотрела неотрывно с тех самых пор, как я впервые баюкала её на руках. Она влюбилась в рассказы о волшебных мирах, о приключениях, кровавых битвах, потому что слушала перед сном мои сказки. Когда она подросла, я купила ей собственный стол. Практически сразу поставила принтер. Я произнесла слова, за которые сегодня себя ненавижу.«Ищи миры, в которых тебе захочется остаться».
Почему ты полюбила мир, которым правит смерть? — Она сделала выбор, — неожиданно произнес Леви. — Разведкорпус держался на идейных безумцах. Таких, как твоя дочь. Она приняла риски и захотела стать одной из них. Леви не знал будущего. Не знал, что эта потеря бессмысленна. Не знал, что её гибель не изменила ничего. Она не повлияла на миссию, не продвинула исследования. Ничего не оставила. Просто случилась. С тем же успехом Ева могла остаться в резерве – и ничего бы не поменялось. Могла бы уйти в полицию – и ничего бы не поменялось. Могла бы выжить, быть здесь, рядом со мной – и ничего бы не поменялось. Но её нет. Она не вернётся. Никогда. И я даже не знаю, откуда. Не знаю, что там – новая жизнь или чёрный экран. Не знаю, живёт ли она или, прожив так мало, разложилась в земле. И что? Ради чего? Ради чего её внутренности размазало по дереву? Все слова такие пустые. Как слепленные из облаков воздушные замки. — Так бессмысленно. Рукам опять холодно. Засунув левую руку подмышку, правой я поправляю ткань так, как машинально поправляю шаль. Потом осекаюсь. Это было пальто. Оказывается, все это время оно лежало на моих плечах. Неохотно «заметив», как я искала на его лице пояснение, Аккерман звякнул блюдцем о чашку. — Чего тебе? — Ничего. Вы красивый. Чистая правда. — Опять начинаешь... — Почему вы так критичны к себе? — спросила я всерьез. Первые пару секунд эмоциональный диапазон Леви не превышал диапазон кирпича. Потом он одарил меня какой-то снисходительной жалостью. — Ты слепая? — Вроде нет... — О. Стоп. Тут стоит нетронутый суп. Это что, тоже мне? Видимо, я стрельнула в Леви взглядом, чересчур наполненным обожанием, потому что дальнейший разговор напоминал игру в пинг-понг. Когда мне надоело провоцировать в нём раздражение, есть я продолжила молча. Тело окончательно нагрелось, живот потяжелел. Мы посидели немного. Примерно за час до рассвета настала пора собираться. — Далеко тебе до дома? — сухо спросив, Леви стянул с меня пальто. — Минут двадцать пешком. — Поймай карету. — Я без денег. Дойду. Встав со стула, Аккерман вынул из кармана пиджака кошелёк. — Вернёшь потом, — он ссыпал монеты мне в руку, будто так и должно быть. Половина свечей потухли, за окном непроглядная тьма. Зал опустел. Он шуршит одеждой, продевает руки в рукава, а я понимаю, что если промолчу – то больше не наберусь смелости сказать то, что, возможно, не смогла бы, пролети та пуля сантиметром ближе. — Эти дни мне вас не хватало. Спасибо. И повернулась спиной, бросив, что подожду на улице. То, что я вспомнила про стыд, уже не его дело.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!