Коричный чай
28 февраля 2026, 17:24***
Порой ему снятся их лица. Счастливые, светящиеся жизнью, они с улыбкой выкрикивают его имя. Он узнаёт каждого, включая тех, кого видел единожды, и помнит, насколько проклинал себя за это. Сколько бы раз он не стирал имена, они всплывали в памяти заново. «Капитан! Капитан! Капитан!» – и преследовали, словно тени, вцепившиеся в его ноги, а он не мог их стряхнуть, как какую-то грязь, и лишь волочил за собой. Он не убеждал себя, никогда с собой не говорил, диалог с собой – это роскошь, которую нельзя позволить. Заморозив ту часть, где у всех находилось сердце, он молча смотрел вперёд. Однако в глубине души знал, что не из чистой храбрости. Он боялся опустить голову вниз и увидеть, что там ничего нет. Ничего, кроме сквозной дыры, которую хлестал ветер. Аккерман ненавидел, когда одежда прилипала к телу, пропитавшись кровью. Он ощущал её на себе даже после ванны. Даже растерев кожу до покраснения. Даже выдраив весь дом вдоль и поперек, у него стоял в носу сраный запах металла. Закрывая глаза перед сном, ему не отделаться от ощущения, что сдвигаясь, его захлопывают в капкан стены. Его разъедает понимание, что лимит исчерпан. Себе уже не соврешь. — Леви, — донёсся из коридора весёлый голос. — Где ты там? Проспишь всё на свете. Сегодня среда, нам уже пора выходить! Тяжело поднявшись, Аккерман помассировал виски. Мигрень парализовала висок, пульсируя за ухом. Боль пальцев, которых не было, снова отдавала в руку. Опять эти фокусы. — Да помню я... — оторвав себя от постели, Леви пошёл за вещами. — Заварить тебе чаю? — услышав «потом», парень вздохнул. — С тех пор, как Сабрина перестала приходить, ты шарахаешься от него как от огня. — Не мели чепухи, — ответил Аккерман, застегивая пуговицы. — Возьми с собой ту фарфоровую чашку. Её надо вернуть. — А? Сабрина сказала, это для тебя. Леви притормозил на секунду. — Для меня? — Ну да? — повторил Фалько. Пусть Аккерман его не видел, зато кожей чувствовал, что эти двое сговорились. Сабрина. Она напоминала точку на идеально белой рубашке. Маленькую, на первый взгляд, незначительную, но назойливо мелькающую перед глазами. Он возвращается к ней мыслями всё чаще и чаще. Вероятно, с того момента, когда её стало много. Чересчур много. Словно дьявол, она кроется в мелочах. Напоминает о себе платком, когда он выдвигает полку, чтобы достать из тумбочки кошелек. Напоминает о себе игрушкой, засунутой им под диван. Напоминает о себе терпким цветочным ароматом, пропитавшим пиджак так, что не поможет стирка. Она какого-то чёрта вторгается, когда до среды далеко, осыпает подарками и лестью, будто поджидая момент, чтобы влезть ему под кожу. Подкрадываясь, нащупывая, испытывая. Леви сознательно ей поддаётся. Леви научен жизнью не ждать от людей добра. Аккерман скорее поверит в то, что Земля стоит на трёх китах, чем в то, что на прогнивших землях Парадиза есть человек, не мечтающий его убить. Слишком много товарищей он перебил как мух. — Фалько, — мужчина выехал в коридор. — Купи круг для гончарного дела. — Гончарного... — обернувшись, парень нахмурился. Складки между бровей тут же разгладились, когда он просиял: — Вы хотите научиться гончарному делу? — Да, — придав голосу бесцветности, Леви понадеялся, что это избавит от вопросов. Зря. Фалько выдал отвратительную радость, смешанную с ещё более отвратительной теорией. К его ужасу, почти правдивой. — О-о-у!!! Неужели вы хотите поблагодарить Сабрину?!! Вздохнув так глубоко, будто на него обвалилась вся тяжесть мира, Леви выехал в коридор. — Шевелись давай. — Капита-ан, — он узнает этот тон из тысячи. Чёрт бы тебя побрал... — Вы случаем не влюбились? — Ответ на мой запрос из архива ещё не пришел? — резко переключил тот тему. Фалько кивнул и протянул конверт. — Да, вместе с другим письмом, которое почта задержала. Аккерман покрутил их в руках, проверяя, не вскрывали ли содержимое. Первым делом он развернул письмо из архива Разведкорпуса. «Здравствуйте, уважаемый Л. А. Мы вынуждены вас огорчить. В списках солдат женщин с фамилией «Бортман» не обнаружено. У нас также не содержится данных о живых отставных солдатах с именем «Сабрина». На данный момент во всём Парадизе 453 отставных, 34 покинули Разведкорпус перед миссией по возвращению стены Мария. 16 из них – женщины, однако ни одна из них не соответствует описанным параметрам. Если вам потребуется более глубокое исследование, приезжайте лично. С уважением, заведующий К. Т.». Аккерман прищурился. — Занимательно, — произнес мужчина, смяв письмо. — Сабрина никогда не служила в Разведкорпусе. Это означает, что она либо лжет, либо скрывает личность. — Может, она работала в военной полиции? — Фалько, захлопнув двери, провернул ключи в скважине. — Это бы объяснило, почему она не хочет говорить о себе и по-прежнему отлично стреляет. — Обращение с оружием – не показатель. Она могла родиться в охотничьей семье или научиться этому для работы. Вспоминая её реакцию на йегеристов, отсутствие навыков удивило бы куда сильнее. Его занимал другой вопрос. Недолюбливая фантазеров, он практически сразу связался с Азумабито. Их представитель подтвердил, что всё, сказанное на чаепитиях – от корки до корки, включая сведения о других культурах, в которых разбирался не каждый волонтёр, правда. Откуда в светлой голове Бортман такие знания? У неё нет марлийского акцента. На ней нет клейма Азумабито. Окажись она ненароком обладателем титана, её бы принудили участвовать в войне. Они бы пересеклись в Путях. Они бы точно друг о друге знали. Всю дорогу мужчина рассеянно смотрел в никуда, выбивая пальцами дробь. С чистого листа начинают беглецы. Или шпионы. Аккерман не мог представить, каким образом она могла попасть на Парадиз из материка. Ещё сложнее объяснить, зачем она придумала легенду о службе. Зачем упомянула дочь, зная, что это ниточка, за которую Аккерман обязательно потянет? Бортман не контролирует тело, но контролирует язык. В склоке с торговцем она за три минуты вывалила больше, чем за месяц личных встреч с Леви. Связь с Флегелем звучит абсурдом только на первый взгляд. Ривз уважает старую гвардию, потому все приближённые разделяют его взгляды. Окажись Сабрина человеком компании, это объяснит поддержку Разведкорпуса и осведомленность в законе. Однако всё ещё не объяснит, откуда ей столько известно. Выметая мысли о Сабрине, мужчина не глядя развернул следующее письмо. От конверта исходил слабый запах. Подумав, что ему померещилось, Аккерман поднес к носу бумагу. Повеяло мятной свежестью. Он запоздало взглянул на отправителя. Сабрина Бортман, собственной персоной. «В каждой бочке затычка». Как долго она замачивала бумагу, чтобы письмо, задержанное на месяц, ещё хранило аромат? Маленький, сбивчивый почерк скакал по бумаге, словно был написан в темноте. «***
«Умер инвалид колясочник, а перед ним лестница в рай». Аккерман вспоминает этот анекдот всё чаще и с раздражением. Он морально готовится к тому, что в очередной раз его захватят вместе с каталкой, натужно поднимут и потащат вниз, задевая ступени краями колес. Ему отобьёт задницу, потом поясницу, и всё чаепитие тело будет саднить, будто вместо спуска его хорошенько попинали. — Прошу, уважаемый клиент, — засуетился хозяин. — У нас небольшое обновление... Небольшое? Подъехав к порогу, капитан окинул долгим, внимательным взглядом две металлические панели, установленные вдоль стены. Стоило руке дёрнуть за основание – панели плавно съехали на ступени, создавая коляске дорогу. — Чья идея? — резкий тон заставил владельца переминаться с ноги на ногу. — Коллективная! — брякнул он, по неведомой причине багровея. Хотя, Аккерман мог догадаться, почему. Материал дорогой, не скользящий, сделан очевидно на заказ. За эти деньги можно купить породистого скакуна или обновить бар. Ни один торговец не сольет столько средств на временного, пусть и постоянного, клиента. Инициатива не его, однако врать было стыдно. Спуск, длившийся больше трёх минут, уместился в десять секунд. Сторонняя помощь ограничилась придержанием кресла. Головной болью меньше. Аккерман толкнул здоровой ногой дверь. Лёгкие обволакивает насыщенный, плотный воздух. Кисло-сладкий аромат, медово оседающий на языке, переплетается с чем-то незнакомым, мягким, будто нутро свежеиспеченного хлеба. Впервые мужчина подумал, что в потере зрения есть преимущества – обоняние обострилось, углубляя послевкусие запахов. Под колёсами трещит деревянный пол. Вдоль стен, обшитых дощатыми панелями, не горят канделябры, но ему не нужно всматриваться в темноту: он движется по памяти. Его ориентир – маячок керосиновой лампы и два огонька, пляшущие, словно черти, в её глазах. Они смотрят на него с прищуром. Будь Аккерман немного холоднее, то нарочно не заметил бы в них ласки. Чаще всего он так и поступал – игнорировал женщин, которые игнорировали его. Им хотелось быть влюблёнными в иллюзию, навязывать ему роль, которая удовлетворит их грязные фантазии или больное эго. Не перед ним – они преклонялись перед богом, которого выдумывали сами, называя это любовью, восторгом, вожделением. Эта сладкая вода, лившаяся в уши, противно хрустела на зубах и сплевывалась ядовитым «пошла вон». Он никому не обещал стачивать свои острые углы. Лучше стачивать лезвия о задницу титана. Он никого никогда не просил находиться рядом, специально отталкивая тех, кто хотел ему добра. Аккерман не голодал по дружбе. Он забивал ноги клином в землю, чтобы не потерять опору. — Дорогой клиент, — прервал размышления вкрадчивый вопрос. — Вы молчаливее обычного. Что-то случилось? Сабрина. Она может прятать руки, прикусывать язык, нести бред, который не натянешь на голову, но глаз не отводит никогда. Тошнотворно внимательна. — Раз ты одержима идеей встречаться со мной, то скажи, что тебя во мне привлекло. Сидевшая на коленях, она смотрела на него снизу вверх. С этого ракурса глаза абсолютно чёрные. Огоньки дрогнули – девушка приоткрыла рот и застыла, будто проводила в уме сложные расчёты. Аккермана веселила её растерянность. Он ожидал услышать очередную ересь или, на худой конец, враньё. — ...Когда вы приходили в бар, как и многие посетители, вы выбирали столик у окна. Но однажды я заметила, что вы каждый раз смотрите в одну и ту же сторону. Когда я брала заказ, то украдкой тоже туда посмотрела. Я работаю в этом месте, и ни разу не замечала на соседнем дереве гнездо, — повев плечом, она тихо усмехнулась. — Мне стало интересно, с какими мыслями такой серьезный человек, как бывший капитан, рассматривает птиц. Аккерман обратил внимание на пальцы Сабрины, мявшие ткань банта, повязанного на шее. — Потом я увидела, как вы держите чашку. Я посчитала, что вам может не нравиться посуда, и стала больше времени уделять сервировке. Я подбирала посуду под погоду, меню, ваш внешний вид... Я не ждала, что вы заметите. А вы стали оставлять на столе чаевые. В памяти свежело, как он забрел в бар впервые – погода стояла влажная, дождливая. Замороченный склоками с владельцем кладбища, Аккерман забыл в повозке зонт. Они с Фалько договорились встретиться возле цветочного магазина, и Леви, закончив дела раньше, ждал его на углу. Время шло. Погода портилась, на него таращились как на картинку с выставки, иногда показывая пальцем. Он посматривал на вывеску, прикидывая, распространялась ли убогая фантазия автора на меню. Меньше всего ему хотелось заходить в конуру, где пыль на битой тарелке – вершина кулинарного мастерства. И всё же он пришел. Аппетита не было, желания прикасаться к ложке, перед этим наверняка кем-то облизанной, тоже. Он заказал чай, рассчитывая увидеть перед собой слегка подкрашенную, разогретую на печи воду без вкуса и запаха. Каково было его удивление, когда сначала официант подошёл, чтобы постелить белую льняную скатерть. Затем – принести салфетки. И только потом, через время, на начищенном до блеска подносе подать чай. На блюдце не пролилось ни капли. Когда Аккерман машинально потянулся повернуть ручку чашки влево, то заметил, что её повернули в нужную сторону заранее. Молочник, сахарница, блюдце для лимона и ёмкость для варенья – всё выдержано в одном стиле и обставлено грамотно. Ему не пришлось переставлять посуду или пачкать руки. Финальным штрихом в центре композиции стоял цветок. Его изящно продолговатые лепестки сужались, слегка закручиваясь краями. «Я не заказывал цветы», — сказал Аккерман, нахмурив брови. «Это часть сервировки. По задумке чайного мастера, дождевая лилия, цветущая после сильных ливней, означает приход счастья после невзгод», — ответил ему официант, высокий и гнусавый паренёк. Аккерман посмотрел на цветок ещё раз. На фоне грязных древесных оттенков, облитых сумраком, он выделялся яркой шестиконечной звездой. Нежно-розовой. Мазнувшей его нутро, как луч солнца, выглянувший во время дождя. Тогда капитан подумал, что может вернуться. На острове, облитом сплетнями и громкими лозунгами, у него ещё не возникало ощущения, что его ждут. — Из-за каких-то чаевых ты заделалась фанатичкой? — спросил Леви с сарказмом, заглянув на дно чашки. Он выпил порцию незаметно. — Тебя преследовали разумные выводы, но ты явно их опережала. — Ну, если я поступила неразумно, то вас разумные выводы преследовать даже не старались. Вы же здесь. Аккерман взглянул на Сабрину, следящую за ним неотрывно. — Я не верю в твои чувства. Она отвечает спокойно: — Я знаю. — Я могу не дать тебе того, чего ты ждёшь. Порой приторные нотки исчезают из голоса Бортман. Как сейчас. Она произносит: — Я знаю, — и её радужки, поймав мерцание свечи, приобретают янтарный отблеск. — Я уже получаю то, что жду. И Аккерман почти забывает, зачем пришел. Ему хочется просто расслабить плечи и вдохнуть душистый аромат чая. Давая горячему растечься, пропитать нутро, он, отвернувшись, отмечает: — ...Необычный вкус. — Вам нравится? — Не особо. — Зато теперь вы знаете, какая на вкус корица. Он сжал края чашки. — Откуда ты взяла товар, которого не будет в продаже как минимум пять лет? — Украла, — невозмутимо соврала Бортман, — а хозяина убила. — И зачем? Какое-то время девушка молча проливала чай. Её руки в темноте двигались плавнее, чем при свете дня. — Ну так вы же не пробовали. К вискам прилила кровь. Эта бессовестная женщина только и делает, что лжёт. Лжёт и тут же выбивает из лёгких воздух. Лжёт и умасливает сделать вид, что купился. Подсаживает на притворство хуже, чем наркодилер на иглу. Его берёт злость, слюной копится на языке. Последние крупицы контроля над его затихшей, размеренной жизнью, утекают сквозь пальцы. Он жил в неопределенности так долго, что в какой-то момент стал её остерегаться. Поставив чашку, Аккерман толкнул кресло навстречу. Их уже не разделял угол стола. Ему хотелось узнать только одно: насколько далеко «Сабрина Бортман» готова зайти. — Дорогой кли-... — она повернула голову. Локоны мазнули его протянутую ладонь, словно высокая трава, и их неосторожный след ещё долго горел на коже. Едва касаясь щеки, он почувствовал ворсинки пуха подушками пальцев. Сабрина застыла. Аккерман склоняется медленно, зная, что ей некуда деться – ни мыслью, ни телом, ни взглядом. — Я не до конца ослеп. Склоняется до того близко, что может коснуться её кончика носа своим. — Если ты что-то замышляешь, я не посмотрю на то, что ты женщина, — звучит тихо, леденяще спокойно. — Переломаю кости, начиная с пальцев и заканчивая шеей. Я поднаторел в уроках хороших манер, так что можешь быть уверена, что до самого конца будешь оставаться в сознании. В напряжённой тишине он жрёт её глазами. Видит, как расширяются зрачки, как пересыхают губы, слышит, как под одеждой быстро бьётся сердце. Ему важно проверять всё лично, поэтому он слегка сжимает кожу, обхватывая бледный овал лица. Подбородок меленько вздрагивает. Аккерман щурится. Она имеет полное право отодвинуться, разозлиться или сбежать. Выкрикнуть, что он неблагодарный предатель, и хлопнуть за собой дверью. Он бы понял. Это понятнее нежности, с которой к нему прикасаются. — Вы не умеете делать девушкам комплименты, — она приподнимает уголок губы, смотря на него долго и пристально. — Если хотите честности: у меня аллергия на пытки, но я не против перед смертью смотреть на вас. Пальцы Бортман словно льдинки, стекающие по возвышению большого пальца. Медленные, невесомые, прожигающие толщину мозолей. Они скользят осторожно, но обхватывают крепко. — Вы мне нравитесь. В грудь будто насыпали игл. Ему хочется сбросить с себя холод, напоминающий мертвеца, и заставить её хриплый голос заткнуться. — Почему тогда ты так трясешься? — Аккерман понижает тон. — Или тебе есть, что скрывать? — О да. Есть, — признала она, неожиданно раздражаясь. — Например, что ваше романтичное обещание вернуло меня в восхитительное воспоминания о ночи, когда меня пытали йегеристы. Они оставили мне прекрасный шрам. — За какие заслуги? — сухо спросил Аккерман, чувствуя, как пальцы Сабрины выделяют пот. — Подобрала раненого разведчика на улице, а он оказался старой закалки. Нас нашли, его убили, меня кинули в тюрьму. Помогла не в то время не в том месте. — Идиотский поступок. Удивлён, что ты дожила до наших дней. Это причина твоей поддержки дипломатов? — Нет, — его руку сжали сильнее. — Я никого не поддерживаю. Правы все и никто. — Ясно, — с этими словами он прикрывает глаза и пытается высвободить ладонь из ледяного капкана. — Пусти. — Ты первый тронул меня без разрешения. — Хочешь оторвать мне руку? — А ты мне – челюсть? — Быстро же ты соскочила на неформальный тон. — Беру свою компенсацию, — он убирает руку с подбородка Бортман, продолжая чувствовать её мёртвую хватку. — Когда я готовила чай из драгоценного ингредиента, я ожидала чего угодно, но не этого. — До переговоров всё меньше времени. Я не могу не быть осмотрительным. Она проворчала что-то под нос. Продолжая сжимать его руку, она заполнила чашку, забытую на столе. Чай успел остыть. Вкус загустел, отдавая горчинкой. — Я участвовала в выращивании корицы. Более того, к выращиванию сортов чая, который изготавливает филиал компании Ривз, я тоже приложила руку. Если не верите – напишите им письмо, вас официально заверят, что я на них работаю, — пусть она держала тон ровным, Аккерман видел по глазам, что она слегка обижена. — Это не та информация, о которой стоит распространяться. — Ты была связана с материком? Она сделала паузу, прежде чем ответила односложно: — Нет. Они помолчали. — Я искусствовед, — внезапно поделилась она, опустив взгляд на колени. — Историк, исследователь и профессор в области искусства в одном лице. Я постоянно ищу способы совершенствовать и углублять знания. И делаю это разными способами, о которых не всегда хочу говорить. — Мне всё равно на детали. — Аккерман соврал дважды. — Этого достаточно, чтобы снять с тебя подозрения. — Так, а в чём подозрения? — Бортман подняла брови. — Что я убийца? Или агент йегеристов? — Для убийцы ты слишком выпячиваешь свои странности. — Ну спасибо. Хотела б убить – траванула бы уже сто раз... — мужчина кинул на неё прожигающий взгляд. Ему ответили немым осуждением. — Что? Вы пейте, пейте. Не стесняйтесь. Глоток встал как кость в горле. У него с отравлением связано слишком много дерьмовых воспоминаний. — Пошутишь так ещё – больше не приду. — Ладно... Извини. Она помолчала. — То есть, травить вас можно, а шутить об этом – нет? Аккерман вздохнул. Убедившись, что её ладонь нагрелась, он положил руку на спинку кресла. — Ради павших стен, Бортман, заткнись.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!