Глава 1. Разоренный город

      Город пылал. Огонь метался по его узким улочкам, как табун обезумевших жеребцов: не разбирая дороги, ударяясь о каменные стены домов, но все равно продолжая свой яростный бег. Трещали дерево и солома, глупые бумажные фонари сгорали дотла за мгновение — пузатые осиные гнезда, подвешенные у косяков.       Тело под гуталом дернулось, и Хурдан, не глядя, ткнула мечом. Он вошел легко, будто нож — в тушку пойманного сурка-тарбагана… и дергаться перестало. «Теперь точно мертв», — подумала Хурдан и, кивнув этой мысли, выдернула клинок. Обтерла его о штанину, убрала в ножны. Встрепала волосы, рассердилась на саму себя: отросли, надо бы поскорей отрезать, пока ее не приняли за чью-нибудь походную жену…       С волос падал пепел — неправильный серый снег.       Она сильнее затянула пояс и, положив ладонь на рукоять меча, двинулась прочь. Больше здесь нечего было делать: сраженье окончилось, воины барунгара добивали последних защитников города и резали бедняков. Только дурак потащил бы хашар через горы, зная, что по другую сторону из пленных легко наберется такой же.       Гурвэл-хан и его темники не были дураками.       Воздух тяжелыми комьями оседал в груди, липнул к открытой коже, как болотная грязь. Все павшие города походили один на другой… и воняли тоже одинаково: жженой плотью, железом, потом. Хурдан не вела счета, не запоминала чудны́х названий: в этом не было смысла, ведь города и деревни просто лежали на ее пути. Иногда этот путь пересекался с тем, по которому шла ханская ордо, — и, как ни пыталась Хурдан избежать встречи с нею… нельзя было укрыться от тысяч и тысяч воинов. Кто-то бы все равно донес, растрепал о ней…       Быть чьим-то знаменем, предвестником победы или обещаньем величия… она не желала.       Людям обыкновенным Хурдан казалась хозяйкою своей судьбы — и тем отличной от других женщин; вольною соколицей — с такими крыльями, что могли бы обнять весь мир от края до края… но кто бы знал, что взаправду она была псицею на цепи.       Над башнями с резными крышами и площадями, над жалкими хижинами, что проваливались внутрь себя, пожранные и обглоданные огнем, поднимался дым, уходил рваными клочьями в небо. Хурдан почудилось, что там, в вышине, мелькнуло огромное лицо… а потом с севера налетел злой ветер, выстуживающий тело до самых костей… и оно пропало.       Ухмылка призрачных губ растаяла последней.       Она знала: он смотрел. Не на Хурдан: любимицей она не была, да и подобных женщин, мертвых и живых, служило ему немало; нет, он… с жадностью следил, как исполняли волю его. Повинуясь ей, народ Великой Степи шел все дальше и дальше на восток, к Рассветному Морю, оставляя позади себя такие же мертвые, разоренные городишки и вытоптанную бесплодную землю.       В Стране-За-Большой-Стеной жили гордые, упрямые люди. Не желали признавать Хана Ханов над собой владыкой, не желали отрекаться от своих божков, глупых парящих змеев… Они годились только в хашар.       Или в жертву.       Хурдан хотелось верить, что сегодняшней ее жертвой он был доволен: она отняла много жизней.       Но могла бы и больше.       Натруженные руки ныли.       Мимо промчался всадник, криком и плеткой распугал простых воинов. Они побросали добычу и кинулись врассыпную, как овцы от горного барса. Цветочную вышивку на гуталах нещадно забрызгало багрово-грязным, и Хурдан выругалась верховому вслед. Нужно было найти коня — или раздобыть нового, а еще лучше — двух заводных; и скорее уехать. У того, кто едва не сшиб ее, болталась на шнурке сверкучая золотая пайцза — это был посланник из ханской ставки. Ордо приближалась. Скоро она не сможет ступить и шагу, чтоб не окликнули.       Хурдан заторопилась. Путь лежал через горы, а солнце все больше клонилось к закату… отправляться по едва приметным тропам в ночь не осмелился бы даже безумец.       Безумной Хурдан не была.       В проулках, куда еще не добралось пламя, стенали и плакали женщины. С треском рвались разноцветные платья — Хурдан вспомнилось глупое слово «ханьфу». Одна такая женщина, полунагая, уже заклейменная пожаром и побоями, вылетела прямо на нее, ускользнув из чьих-то рук. Упала на колени, вцепилась в кожаный куяк, заверещав мольбы — так быстро, что Хурдан сумела разобрать едва ли половину. За Стеной говорили на многих языках и наречиях, она, хоть и долго странствовала по этой земле, знала не все.       Придерживая штаны, следом выскочил воин; замахнулся кулаком на женщину, сделав страшные глаза, но, приметив Хурдан, руку опустил, неловко поклонился и пробормотал виновато:       — Баатарма… Я…       — Твой цом? — перебила Хурдан, кивком показав на узкоглазую. По грязным щекам ее бежали слезы, пальцы все с той же отчаянною надеждой скребли мореную кожу доспеха. Разбитые губы шептали молитвы… а может быть, слали проклятия.       — Да, баатарма. Если тебе нужна эта женщина — скажи, и я отдам ее. Слово жены великого Дайна — закон!..       Хурдан вновь посмотрела на нее — ту, что скорчилась у ее ног и теперь обнимала гуталы с беззвучным воем. Ту, что в благодарность с радостью вычистила бы их языком, если б Хурдан забрала ее себе и велела сделать это.       Она была жалкой. Слабой. Она была добычей. Напоминанием Хурдан, какая участь могла бы однажды постигнуть и ее.       Изнутри поднялась глухая злоба.       — Забирай. — Она пнула женщину загнутым мыском и отвернулась. — Она мне ни к чему. Только держи крепче: другие так просто не отдадут.       Городские стены — белый камень, копоть, запекшаяся кровь — зияли темными неровными провалами в тех местах, где их пробили «пустынные скорпионы». Они походили на старческие челюсти, в которых не доставало зубов… Дыры быстро заполнила живая тьма. Злые духи-мангусы в разных уродливых обличиях — здесь их называли «гуй» — шныряли по мертвецам, посверкивая красно-золотыми глазами. Высасывали остатки жизней из разлитой крови, вгрызались призрачными клыками в тела, придавленные и покореженные обломками стен. На Хурдан не лезли: боялись.       За ее спиной была тень бога.       Собственной тени… у нее не было.       В ставке ее возвращение приметили сразу же. От вздернутых кулаков зарябило в глазах. Самые смелые пытались к ней прикоснуться: верили, что это принесет удачу в новом бою; другие приветствовали, ударяя себя в грудь или просто кивая с почтением. Третьи шептались: о том, как она среди первых перемахнула через стену, о том, что великий Дайн подарил ей на свадьбу силу десяти мужчин, и потому узкоглазые, сраженные ее рукой, падали на землю, как жалкие перерубленные стебли хулса… Обыкновенные разговоры. К ним не стоило прислушиваться, в них не было ничего важного для нее.       О прибытии Гурвэл-хана как назло не говорили: наверное, весть не пошла дальше темников. Жаль: Хурдан хотела бы уехать до того, как он объявится… и нужно было знать, когда.       Двое шаманов Звездного Пастуха проскользили мимо, как две серо-свинцовые шакальи тени: шли в город, складывать костры мертвецам и творить обряды, чтоб мангусы-гуй не сожрали души, предназначенные черным ковылям. На мгновение бесстрастно-пепельные лица их дернулись, глаза, подведенные бледно-синим, слегка расширились. Шаманы степенно кивнули ей, она ответила тем же.       Война и смерть были неотделимы друг от друга. Недаром в поверьях они считались родными братьями, урожденными от Матери Первого Коня и Отца-Солнца…       Служа одному… нельзя было не служить другому.       После сражения ставка жила привычной жизнью: чистили коней, точили мечи, превращали кости в наконечники стрел. Гортанно выли под плач морин хуура, спорили над добычей, которую успели схватить до общей дележки, жарили мясо. Какого-то труса пороли — до крика, переходящего в визг, до кислого запаха животного страха, перемешанного с кровью. Ржали кони, гремело железо. Гремели приказы.       Ни один человек, кем бы он ни был, не мог приказывать Хурдан.       Возле своего гэра поймала мальчишку-прислужника, торопившегося по поручению:       — Достань трех лошадей. Степной крови, не здешней. Спросят — скажи, что для меня.       — Сделаю, баатарма!       Тяжелый ковер взлетел под ее рукою, пропустил внутрь, в душный, травяно-железистый полумрак. Не нужно было закрывать небесное колесо перед боем, да что уж теперь… если ближе к ночи выстудить гэр — в холоде плохо заснешь… Хурдан подумала — и оставила только узкую щель над самым топчаном: чтоб видеть, когда рассветет, и быстро собраться.       Отстегнула от пояса ножны. Устроила клинок пред малым святилищем Дайна с грубоватой его фигуркою черного камня. Высекла искру, подожгла душистую застенную палочку. Дым — уже другой, приятный, не тот, что был в городе — потянулся к войлочному потолку и поплыл дальше, к темнеющему небу, к владениям ее божественного мужа.       Хурдан однажды схватила целый ворох таких палочек в каком-то разоренном храме и теперь жгла их каждый вечер. Не вознося хвалу или благодарность… просто в знак того, что еще жива. Для себя самой.       Запасы таяли понемногу, а в драконьих храмах, чем ближе они были к столице, ей становилось все неуютнее. Здешние боги следили за ней с полотнищ; взирали на Хурдан из мрачных глазниц каменных изваяний, скалясь змеиными пастями, грозно выставляя вперед рога и вздыбливая кинжально-острую чешую. Это все еще была их земля, и всё на этой земле имело своего дракона-покровителя. Пока самого могущественного из них не повергли… она все еще была их.       Хурдан не умела убивать богов. Только людей, что служили богам: с ними она была на равных… и даже выше их: они оставались божьими слугами, она же… была женой бога. Пусть и смертной. Пусть и одной из многих.       Стянула гуталы, размотала тряпки на ногах. Поморщилась от запаха, выкинула за порог: походные жены выстирают, принесут потом, а если и нет — на обмотки сгодится любая ткань. Со стоном протянула гудящие ступни, зарыла их в волчью шкуру, наброшенную поверх ковра у самого ложа. Мех приятно заскользил между пальцами, щедро поделился теплом.       Хотелось упасть ничком и лежать, лежать… но сперва следовало снять доспех, а помощников в этом деле у нее не водилось. Ремни, туго затянутые утром, сейчас поддавались плохо. Пару раз она пустила в ход зубы, еще пару раз — сердито выругалась себе под нос. Мореная кожа, местами запачканная кровью, грязью и глиняными пятнышками, осела к ногам тяжелым несуразным комом. Туда же полетели два коротких дэгэла — черный, шерстяной, что служил поддоспешником, и белый, из грубого льна, влажный от пота. Нужно было встать, повесить куяк на стойку… но у Хурдан не было сил. Она не знала, отчего. Просто… каждый бой давался тяжелее.       Просто эта земля была упрямой. Отравленной. И боги ее были сильны.       Было бы славно помыться даже в холодной лохани… только вставать не хотелось. И двигаться — тоже.       Оставшись в одних штанах, она свернулась на топчане, как раненный зверь или дитя, еще не покинувшее утробу матери. Зарылась лицом в разноцветный ворох платьев, степных и застенных, что были у нее вместо подушек и одеяла. Красивые, узорчатые, шелковые… летящие, как дымка над горами в пасмурный день, и плотные, как ковер на конской спине… До замужества у нее, девчонки из бедной семьи пастухов, никогда таких не было, а после — при жизни — полагалось носить лишь доспех.       Выбор будет потом.       Целая вечность выбора.       Хурдан никогда не снимала одежду с мертвых женщин: брезговала. И боялась тоже: ребенком она не раз видела курганных дев, в полнолуние рыскавших в поисках добычи у старых могильных холмов. Бледные сгнившие руки, длинные черные языки, беспрестанно трогавшие воздух, волосы, сотканные из самой ночи… Беспокойные духи застенных женщин, наверное, были еще ужасней… Но вряд ли кто-то пережил встречу с ними и мог о том рассказать…       Нет, не стоило ничего забирать у мертвых. Живые делились вполне охотно: сдергивали свои украшения, раздевались прямо на месте, хватали ее за руки и заглядывали в глаза, надеясь выменять платья да нефрит на свободу и защиту — почти как та, сегодняшняя… Они просто видели в ней женщину с мечом, которую слушались мужчины, и только.       Они были жалкими. Слабыми; а Хурдан презирала слабых.       Заворочалась, устраиваясь удобней. Иные ханьфу цепко хранили тень запаха прежних хозяек: тонко пахли цветочной водою, чистым телом, чем-то неуловимо-женским. Вдыхая этот бледный аромат, Хурдан представляла себя в красивом платье, с расписным веером… где-нибудь в резной беседке возле дворцового пруда, и руки ее никогда не знали меча, и не нужно бы коротко, до ушей, стричь волосы…       Какие глупые мысли!.. Хурдан отбросила их, как дикий конь отбрасывает от себя гюрзу ударом копыта и убивает ее.       Подумала: волосы, дурная, опять не обрезала!.. Вставать за ножом не хотелось. «Завтра. Все завтра», — сказала она себе. Слишком устала… Слишком…       Гудело в висках. Ныло все тело. Сердце колотилось непривычно быстро — как у сайгачонка, которого почти настиг волк.       Небо над головою превратилось в черные ковыли, и мертвые погнали по ним тучные стада звезд.       Пришла ночь.