Глава 2. Гурвэл-хан

      Метелки высоких трав щекотали ее раскинутые руки. Скользили между пальцами: упругие, пушистые, полные соков очнувшейся ото сна земли. День был солнечный, теплый; хотелось смеяться, радоваться весне, и она дала себе волю, запрокинув в небо смуглое лицо. Туго заплетенные косы ударились о спину — приятная, славная тяжесть. Ни одна девчонка в их кочевье не могла похвастаться такими же!..       Чьи-то сильные руки вдруг поймали ее, подхватили под мышки и ловко куда-то закинули. Она даже испугаться не успела: только крепко-крепко зажмурилась и вся сжалась. Маленькое сердце ее колотилось, выскакивая из груди: быстро, громко — точно у глупой перепелки, угодившей в ловчую петлю.       — Ну, чего ты забоялась? — Прогремел над ухом отцовский голос, ничуть не сердитый. — Разве моя дочь — трусливый сурок-тарбаган? Или мою кровь так легко напугать, а?..       Она осторожно открыла глаза и увидела себя на лошадиной спине. Вскрикнув, обеими руками вцепилась в жесткую гриву: не было ни ковра, ни седла, ни уздечки. Отцовская кобыла, яростная соловая Аянга, нетерпеливо заплясала на месте, заржала, почуяв на себе неопытного седока. Захотела сорваться в бешеную скачку, но ее удержали: отец подул в широкие ноздри, что-то ласково прошептал в чуткое ухо, и кобыла, фыркнув, послушно встала.       — Ты не должна бояться. Конь — твой друг. Твоя жизнь, — проговорил он сурово. — Я хочу, чтобы ты научилась ездить верхом.       — Правда? — спросила она. Отец улыбнулся и потрепал ее по волосам.       — Скажи: кто защитит семью, если мужчин не осталось? Кто возьмет лук, кто сядет на коня, кто сбережет детей и скот?.       — Женщина, — отозвалась она несмело.       — Вот отчего я хочу, чтобы ты научилась.       Едва он произнес последнее слово, верхняя половина тела его съехала в траву — словно огромный невидимый меч разрубил его наискось одним ударом. Вспыхнули алым пламенем вешние травы, черный дым закрыл солнце. Аянга взбесилась, поднялась на дыбы… и скинула ее.       Теперь она оказалась в бедной юрте дальних родичей по матери. Здесь никто не сажал ее на коня, а старый дядюшка Тархан, что вовсе не был ей дядюшкой, поглядывал… как-то странно.       Когда однажды ночью она увидела его над собою, с жадным и гадким перекошенным лицом, она закричала, ударила его кулаком в ухо… и проснулась.       В дымной пелене над небесным колесом вставало бледное, больное солнце.       В гэре Хурдан была одна.       «Просто дурной сон, — сказала она себе и села на ложе. С силой потерла лицо. — Просто дурной сон — как всегда после боя».       Давно уже следовало привыкнуть, но отчего-то не выходило. Может, потому что сны отличались один от другого… неизменным оставалось одно: все они тянули наружу страшное. Иногда — выворачивали, извращали и без того нелегкое прошлое — чтоб напугать ее сильнее.       Коротко простонав, Хурдан потянулась. Спустила ноги на волчью шкуру, встрепала волосы, почесав гудящую — от боли и всяческих мыслей — голову. Надо поскорее уехать, пока не объявился Гурвэл-хан…       Бывают же такие люди: шакалы, что мнят себя волками!.. За что только выбрал его великий Дайн, за что сделал зверем своим, вестником своей воли…       Когда Хурдан подумала об этом, сердце обожгло холодом: она, бившая без промаха, она, кидавшаяся на бессчетного врага в числе первых… испугалась. Он видел все мысли своих жен, и, если что-то приходилось ему не по нраву — мог покарать.       Жестоко. Без пощады.       Сестры в замужестве шепотом рассказывали друг другу, что он мог наказать даже за малую тень неугодной мысли… и наказанием этим часто бывала смерть.       Хурдан пока что хотелось жить.       Рассердившись на саму себя, она плеснула в лицо и грудь холодной воды, растерла кожу до колючего жара, прогоняя остатки сна и дурные мысли. Оделась. Неторопливо почистила броню и, облачившись, затянула ремни — чуть свободнее, чем для боя: путь предстоял долгий. Фигурку с алтаря и душистые палочки Хурдан сунула в поясную сумку, драгоценные платья скатала в два небольших плотных куля — в самый раз, чтобы потом убрать в кожушки, связать между собой длинной веревкою и перекинуть через лошадиную спину. Прицепила ножны к поясу, вышла наружу, в гуталах на босу ногу…       И громко, в голос, выбранилась.       Со стороны могло показаться, что за ночь с горных кряжей сползли тяжелые белые облака и вольно разлеглись у почерневших стен разоренного города… только облака эти были из войлока и складывались в сотни, тысячи гэров.       На каких крыльях прилетела сюда часть ордо, которую вел сам Гурвэл-хан?!       Немой вопрос, больше схожий с отчаянным криком, так и повис в дрожащем воздухе, потеплевшем из-за многих костров и дыхания многих воинов, что грелись возле них после долгого перехода. Ржали уставшие кони, размеренно стучали молотки кузнецов, отрывисто-зло отдавались приказы. От больших котлов зазывно пахло бараньей похлебкой, и Хурдан, втянув носом этот густой прекрасный запах, вспомнила, что прошлым солнцем не брала в рот даже сухой крошки курта. Желудок недовольно заворчал и потребовал своего.       Хурдан подумала, что не сдвинется с места, пока не поест, а потом найдет давешнего мальчишку и отрежет ему глухое его ухо: к столбу-сэргэ возле гэра не был привязан ни один, даже самый дрянной конь.       Подсела к ближнему костру. Тут же нашли миску, ровную и без сколов, налили жирную похлебку до самых краев, не поскупившись на мясо… но воины боялись ее, держали себя уж слишком почтительно и даже слегка тряслись.       Будто им явился сам Дайн.       Что ж, это было почти что правдою…       Ела жадно, быстро, рвала мясо, показывая крепкие зубы, как зверь: кто знал, когда еще удастся так славно и сытно поесть; не спугнула ли ордо всю дичь в этих клятых горах на три дня пути…       — Еще, — потребовала хрипло, утерев ладонью влажный рот. Ей тут же поднесли с поклоном добавку. По рукам пошел тощий бурдюк с арзы, добрался до нее. Хурдан выпила всего глоток — и то лишь для того, чтобы согреться: крепкое она не любила, а еще больше не любила мутный рассудок, из-за которого руки становились нетвердыми.       Рядом с костром поравнялся знакомый минганбаши — из застенных генералов, что выбрали сторону сильного, а не собственный народ. Хурдан недолюбливала предателей, но ужасно завидовала тому, что им дозволялось носить, как и прежде, их длинные красивые волосы. Вот у этого, Ли Юя — великий Дайн, не имя, а сурочий визг!.. — космы были длиннее, чем ее прекрасные толстые косы… до того, как она отрезала их и бросила в костер, принеся первую свою жертву великому богу войны.       Хурдан поднялась со своего места и с мрачным видом заступила ему дорогу. Конь попятился, поводья туго натянулись.       — Я просила трех лошадей. Не вижу у сэргэ ни одной.       — Госпожа моя, — Ли Юй улыбнулся кончиками губ, как хитрая пустынная лисица, — боюсь, мне не до твоих лошадей: прибыл великий хан, я должен поприветствовать его и выразить ему свое почтение…       — Сначала ты найдешь мне трех крепких лошадей степной крови, а потом можешь катиться хоть к мангусам в пасть, — фыркнула она и медленно, один за другим, сомкнула пальцы на рукояти меча. — Хан подождет, а вот мой божественный муж — нет. Я должна ехать. Сейчас же.       Ли Юй возвел глаза к небу и зачирикал что-то на своем языке, обращаясь к ближнему кругу — таким же узкоглазым предателям.       — Тебе найдут самых быстрых лошадей, госпожа. Скоро.       Он ударил пятками в бока своего коня, и Хурдан поспешила отойти в сторону.       — Мне не нужны быстрые! — крикнула ему в спину. — Мне нужны такие, что выживут в горах!..       Еще немного посидела у гостеприимного костра. Погрела руки, послушала воинов — при ней разговоры вели в полголоса и осторожничали. Ветер, налетевший с юга, рассеял дымку над горами, обнажил острые, как зубья, черные вершины. Хурдан подумала, что эти горы — старый дохлый дракон, чьи кости время обратило в камень…       Карабкаться по мертвому богу сразу же расхотелось.       Хурдан нахмурилась и показала знаком, чтобы ей вернули бурдюк с арзы. Маленьким солнцем по глотке прокатилось тепло.       Ли Юй не торопился с исполненьем обещанного. Лживая застенная лисица!.. Надежды на него и так было мало, а уж когда за Хурдан пришли ханские кешиктены, молчаливые великаны в черной с серебром броне, лучшие из лучших, — ее не осталось вовсе.       — Благословенная баатарма! Хан Ханов — да будет над ним долгий свет Отца-Солнца!.. — смиренно просит тебя прийти на его пир!..       

***

      Хурдан знала, что́ на языке этого человека означало «смиренно». Ни смирением, ни скромностью хан Гурвэл не славился, а потому ждал ее сейчас же, немедленно. Юрта его, устроенная в самом центре ставки, была огромна и богата, и вмещала многих людей — не только лишь для военных советов. Даже издалека было видно, как сверкали золотые и серебряные нити узоров, украшавших ее белоснежный войлок.       Хурдан подумала: она с легкостью могла бы перебить кешиктенов, схватить хорошего коня и умчаться по горным тропам быстрее, чем за ней послали бы погоню, но… эти люди, ханские псы, не были ни в чем повинны перед нею. Они так же служили своему господину, как она служила своему… и еще у них были семьи — там, в серебре ковылей, далеко-далеко позади, за разрушенной желтой Стеной. Хурдан ценила семью… и не желала становиться такой, как Гурвэл.       Это из-за него они бежали к родичам матери, побросав то немногое, что у них было.       Это из-за него умер отец, когда нойон забрал всех мужчин и юношей в свое войско, чтоб дать отпор низкородному выскочке, назвавшемуся избранником бога.       Это из-за него она узнала, каковыми становятся даже старые ссохшиеся мужчины, если оставить их в юрте одних с молодою девушкой.       Пред ней с поклоном подняли ковер, и Хурдан, расправив плечи, прошла внутрь, подивившись тому, что меч у нее забирать не стали.       В нос ударили запахи арзы, жареного мяса, вина и многих тел. Гурвэл-хан восседал на огромном золоченом троне, покрытом шкурами горных барсов, жадно вгрызался в баранью ногу. Темники пировали по обе стороны от него, а ближе к выходу устроили тысячников-минганбаши — самых преданных, самых свирепых. Хурдан приметила длинные космы Ли Юя и еще нескольких узкоглазых лисиц, и лицо ее перекосило от презрения. Вот уж кого не следовало звать!       Гурвэл-хан, шумно обсосав кость и вытерев руки о шелковое платье застенной пленницы, сидевшей подле его ног, грузно встал.       — Приветствую тебя, сестра! — воскликнул он. — Проходи, садись, будь почетной гостьей в моем гэре! Жена моего великого господина — тоже госпожа мне!..       Слова подобно меду горных пчел текли с его губ, но говорил он так, будто нехотя одалживал сразу десять связок квадратных монет или дарил стадо с непременным условьем вернуть потом весь приплод. Хурдан знала таких людей. За прозванием Хана Ханов не спрятать было гнилое, как мокрый кизяк, нутро. Она криво улыбнулась и слегка наклонила голову.       — Я буду твоей гостьей.       Похлебка из золотой пиалы ничем не отличалась от похлебки, налитой в глиняную миску. Уже сытая, Хурдан лишь делала вид, что понемногу пробует предложенное угощение, а сама смотрела на того, кого людская молва наделяла то великаньим ростом, то огромной силой, то даром предвидения.       Бритая по обычаю голова. Косицы-петли у висков, обмазанные маслом. Тяжелые веки. Пальцы, распухшие от многих возлияний… но все еще достаточно цепкие для того, чтобы держать меч.       Глаза показались нехорошими: Хурдан не приметила в них колючей воинской искры — лишь нездоровый жадный блеск. Похожий она встречала у птиц, что любили таскать все блестящее в свои гнезда…       Только птицы не убивали с такой жестокостью.       Слухи обращали Гурвэл-хана в необыкновенного человека — еще бы, сам Дайн выбрал его, чтоб утвердить свою власть над всеми землями до Рассветного Моря!.. — а Хурдан видела перед собой лишь человека жалкого: охочего до женщин, битком набитого брюха и пьяной головы. В нем не было величия: каплю гордой крови степных владык, что текла его в его венах, давно уже разбавили вино и арзы… Воины шли за ним потому, что он мало чем отличался от них самих, таких же простых людей; он не обещал им великой мечты, не обещал бессмертные улигэры об их подвигах — нет, только вдоволь мяса, выпивки и женщин; он обещал кровь врагов на клинках и пламя над их городами, отраженное в глазах лошадей.       Сейчас народу Великой Степи этого было довольно.       Мудрая ханша Цэрэн, первая его смертная жена, с презрением и грустью говорила: «Измельчала порода».       Хурдан была с нею согласна. Чем больше она смотрела на Гурвэл-хана, тем сильнее в сердце плескалась ярость. Она не пошла бы за этим человеком, даже будь он невиновен в смерти ее отца. Не стала бы сражаться за него, оплывшего жиром борова, но именно этого он и желал. Нарочно пригласил ее на этот мерзкий пир: показать верным псам, что Хурдан будет с радостью биться под его рукой, для него…       «Этого не будет», — твердо решила она. Поморщилась, когда толстые ханские пальцы вновь прошлись по драгоценному шелку, оставляя на нем маслянистый след.       Высокая прическа молодой пленницы была растрепана, на скуле проступала синева. «Наложница или дочь какого-то важного господина из города», — подумала Хурдан и отвернулась. Женщину ей было не жаль, но вот ханьфу цвета раннего заката… О, как славно оно смотрелось бы среди прочих любовно собранных платьев!.. если б только эта дикая свинья не испортила его!..       Другие женщины — судя по лицам, тоже из городской знати, — прислуживали темникам, наполняли их пиалы и подносили мясо и лепешки. Их и вовсе раздели донага, и, несмотря на то, что в гэре было жарко и душно, они тряслись и дрожали — униженные, жалкие.       — Сестра, — вкрадчиво обратился к ней Гурвэл-хан, — до меня дошли слухи о твоей доблести. Хулан говорит, ты первой ворвалась в город, когда стену пробили. Ешь, ешь вдоволь с моего стола: такая храбрость заслуживает награды!..       «Набитое брюхо — разве награда? — мрачно подумала Хурдан. — Может, для простого воина так и есть, но для меня — нет. Лучше бы дал коней. Тетивы про запас и стрелы, которые могут пробить чешуйчатую застенную броню».       Сделав вид, что дует на горячую похлебку, Хурдан кивнула.       — Я хочу, чтобы ты сопровождала меня в этом походе.       «Вот оно!..»       — Мы служим одному богу, несем волю его в Страну-За-Большой-Стеной, — продолжил Гурвэл-хан, размахивая обглоданной костью, будто мечом. — Будь подле меня, сестра, сражайся в первых рядах моей ордо! Мне известно, что путь Дайновых жен — одинокий путь, но разве при моем великом предке не было женщины, подобной тебе? Вместе они покорили все закатные земли до Последнего Моря, а мы покорим все земли до Моря Рассветного!.. Стань моим копьем, мечом и луком. Моей карающей дланью.       Не в силах сдержаться, Хурдан в ярости хлопнула себя по колену:       — Думай, кого просишь, хан.       В гэре тотчас же стало тихо.       — Мне ты не господин и не хозяин, — горделиво сказала Хурдан, выпрямляя спину. — Захочу — пойду с твоей ордо. Захочу — поеду одна. Посмеешь силой при себе держать — и он заберет у тебя все дары. Что тогда останется от твоего славного имени и побед, о Гурвэл, Хан всех Ханов, сотрясатель вселенной?.. Ты — цепной зверь ему, а я — его жена. Я стою выше тебя. Никогда не забывай этого.       Лицо Гурвэл-хана в один миг сделалось каменным. Жестоким, страшным. Стало похожим на его лицо в мгновения мрачного бешенства. Та самая искра, которую Хурдан сперва не распознала во взгляде его, зажглась таким неистовым пламенем, что даже самые верные темники отпрянули, а все прочие уткнули головы в пол, задрав кверху зады.       Гурвэл встал, и тень его безобразно раздулась, расползлась по гэру, как пятно от застенных чернил; упала на каждого человека.       Даже на Хурдан.       — Я не просил. Я повелел, и ты, девушка, подчинишься. По-хорошему или по-плохому — решай сама. Дайн избрал меня своим мечом, выбрал из всех мужчин Великой Степи. Я же — выбрал тебя, и ты пойдешь с моим войском. Принесешь мне победу. Откроешь для меня ворота столицы и кинешь к моим ногам жалкую голову застенного Императора. Стража! Проводите госпожу в ее гэр. И охраняйте, чтоб не сбежала.       

***

      Натянув поводья, Хурдан осмотрелась. Клятые горы тянулись на много дней вокруг: серые, черные, неприветливые, неживые. В глубоких ущельях голосами злых духов плакал ветер; небо который день грозило разразиться дождем или, того хуже, снегом. Почетный конвой немного отстал, побоявшись проехать сквозь облако, загородившее тропу, и Хурдан наконец полной грудью вдохнула свободу.       Как же этого не хватало!..       Почти месяц она провела в плену у собственного гэра, пока для войска искали надежные тропы. Конечно, ей дозволялось выходить, но за нею цепко следили и всячески показывали, что путь у нее — один: покориться воле великого хана.       Покоряться она не желала. Гурвэл-хана — не боялась, а вот Дайнова гнева…       Она все еще хотела жить. Радоваться свету Отца-Солнца; и, если для того нужно было притвориться пред одним гадким боровом, что она послушна, как стреноженная кобыла… что ж, быть посему.       Облако снесло прочь порывом ветра, и Хурдан глянула вниз. Ордо ленивой пестрой змеею ползла по тропе над самой пропастью. Кони шли тяжело, многие воины спешились, чтобы вести их в поводу. Еще дальше, в дымке, быки волокли сложенные гэры.       — Не стоит уезжать так далеко без охраны, баатарма, — послышался голос одного из надсмотрщиков: догнали. — Горы полны опасностей.       — Минганбаши Ли Юй предостерегал великого хана, что здесь живут шаманы-воины, — подхватил другой. — Они могут убить человека одним касанием, а еще — проходят сквозь скалы, видят будущее и…       — И почти что боги, — хмыкнула Хурдан. — Пусть приходят. Я не боюсь их. И не верю этой лисице Ли Юю. Едем!..       Ударила пяткой в лошадиный бок, пустила коня быстрым шагом. Ветер снова гнал плотные облака с вершин, закрывал дорогу. Проезжать сквозь небесных странников… было неприятно и зябко, потому Хурдан торопилась…       Но было и что-то еще.       Неясная тревога, предчувствие беды копошилось под сердцем. Заставляло ее оглядываться, прислушиваться, не отнимать пальцев от рукояти меча. Может, Ли Юй не врал; может, в этих горах воины Великой Степи и впрямь были не одни…       Хурдан не знала. Просто готовилась к худшему, как ее научила жизнь.       Подумала: тропа слишком узкая, чтоб развернуть приличный боевой порядок. Если враг накинется сверху — их с легкостью всех перебьют. По крайней мере, она поступила бы так же…       Облака сгущались. Ветер выл сильнее. В какое-то мгновение Хурдан показалось, что она видит быстрые белые тени среди облаков…       Человеческие тени.       — Луки! — взревела она и рванула первую стрелу из колчана.       Поздно.       На тропу посыпались камни. Огромные черные валуны падали с неба, как божий гнев, подпрыгивали, катились ниже, давили всех, кто не успел укрыться…       Только укрываться было негде.       Хурдан закричала в бессильной ярости. Конь под ней метался, безумный и перепуганный, и сама она сделалась такою же…       Боги, как не хотелось умирать!..       Одного из ее надсмотрщиков сбросило вниз. Второго — прихлопнуло, как муху. Его кровь брызнула так высоко, что попала ей на лицо, и она вновь закричала, уже обращаясь к невидимому врагу:       — Узкоглазые трусы!..       Конь совсем перестал ее слушаться. Вскинулся на самом краю обрыва, как Аянга в том сне… и Хурдан почувствовала, что летит вниз.       Крепко зажмурилась.       Ждала боли. Была готова очутиться во владениях божественного мужа… но пришел только холод. Горная река вонзила в тело тысячи игл, подхватила, завертела ее в злых объятиях. Стукнула ребрами о камни — Хурдан задохнулась и ушла под бурлящую воду, размахивая руками.       С хрипом вынырнула. В отчаянном, животном стремлении жить попробовала за что-нибудь уцепиться…       Пальцы скользили.       Пальцы сломало.       Как же… как она будет сражаться?!       Из глаз покатились слезы: от обиды, совсем не от боли. Волны забрали их себе, умыли ее лицо, расцеловали огненными поцелуями в каждую щеку. В груди все горело, а тело ее было неповоротливым, точно кусок льда, и его тащило все дальше, дальше…       В какой-то миг Хурдан устала сопротивляться смерти…       И пришла чернота.