Глава 4. Нити судьбы

      С короткой молитвою Мацзюэ зажег в Зале Сверкающей Мудрости последний светильник. Мгновение полюбовался на трепетный огонек, золотым лепестком затанцевавший на кончике фитиля… а потом запер его в стеклянной расписной клетке. Отошел в угол, в тени. Его ждали кухня, мешок немытых редисок и ворчливый старший брат Люфэнь, но благословенный чжу-чжи Лао Дэчжень велел Мацзюэ непременно присутствовать на совете Распорядителей.       Они должны были решить не только судьбу чужеземной женщины, но также и его собственную. Это ведь он нашел ее, хотя мог просто не заметить недвижное тело во мраке утесной тени. Это он нашел ее, а не кто-то другой из братьев; и это он, ведомый странным чувством приязни, бросился к ней, чтобы не дать захлебнуться речной водою.       В обители Лазурного Дракона Семи Добродетелей ничто не происходило случайно, и сейчас это пугало Мацзюэ. Их судьбы и впрямь могли быть связаны; он читал о таком. Даже стихи: украдкою, пряча тонкие книжицы среди философских трактатов и бамбуковых табличек-молитвенников. Придворные поэты говорили о связи душ красиво, воспевали ее, пронесенную через многие жизни и перерождения… но вряд ли захотели бы сами оказаться героями этих стихов.       Он рассердился на собственный страх перед неизвестностью, и, сцепив пальцы на груди и крепко зажмурившись, затараторил про себя первую же пришедшую на ум чи-дао. Молитва не помогла: тело по-прежнему била мелкая дрожь. Все, что было сейчас оставлено Мацзюэ — это уповать на мудрость чжу-чжи… и милость Лазурного Дракона. Хранитель Добродетели наверняка уже все решил и лишь объявит волю свою через настоятеля…       С протяжным и низким скрипом створки золотых дверей распахнулись. В зал один за другим степенно начали вплывать Распорядители. Мацзюэ тут же застыл в глубоком поклоне, уперев кулаки в коленки.       Вершители его судьбы рассаживались неспешно, в молчании: будто берегли слова или боялись их расплескать. Последним, прихрамывая, вошел чжу-чжи — под стук своей палки. Дождавшись, когда он займет место во главе, Мацзюэ поспешил затворить двери; проделав же это — снова слился с тенями.       — Наш господин сказал свое слово, — проговорил Лао Дэчжень, поглаживая седые усы и острую бородку. — Однако я хочу, чтобы и вы, братья, без страха доверили мне мысли, рожденные в ваших душах. Кто начнет? Кому есть, что сказать?       Распорядители молчали. Ни один не прикоснулся к серебряному колокольчику, ни один не взял слово. Мацзюэ показалось, что тишину можно потрогать руками: такою вязкою и плотною она была. Мудрые мужи лишь качали головами, когда настоятель поочередно обращался к ним, и прятали глаза. Будто бы стыдились своего безмолвия — или же слов, что хотели сказать, но не осмеливались.       — Никто? — Голос чжу-чжи раскатился под сводами, как удар грома в ясный день. Мацзюэ почувствовал, что колени его… дрожат.       Распорядители были бледны. Мудрейшие из мудрых, добродетельнейшие из добродетельных… превратились в птичью стаю, до смерти напуганную тенью беркута, что мелькнула в небесах.       Тот беркут… израненный, лишенный вольного полета, лежал сейчас в тайных покоях под горой; и каждый, кто был в Зале Сверкающей Мудрости — кроме, пожалуй, настоятеля и самого Мацзюэ — до холодного пота боялся того дня, когда степная хищная птица вновь встанет на крыло.       — Наш господин уже все решил, — глухо произнес кто-то. Мацзюэ не увидел, кто именно и не разобрал по голосу: губы этого человека едва шевелились. — Что изменят наши слова? Все мы знаем, кто эта женщина; и знаем также, кому она служит. Когда раны ее затянутся… в благодарность она убьет нас всех. Запомните это, братья. Мы приютили гвай-ву. Гончую жестокого чужеземного бога; и если он явится за нею, за той, которая принадлежит ему…       — Хранитель Добродетели зачем-то оставил ей жизнь, — заметили на это не слишком уверенно. — Мы… не видим пока что замысла нашего господина, но мы — слабые ничтожные люди. Даже лучшие из нас.       — Верно. Но мы не глупы. И не беспечны. В нашей обители — враг. Кто осмелится это отрицать?..       — Никто. Но третья из Семи Добродетелей звучит так: Лянму. Милосердие. Жалость. Участие. Возможно ли быть гласом Лазурного Дракона, самим не исполняя его заветов?..       Все сильнее разгорался спор, все громче раздавались голоса; эхо подхватывало их и уносило к высокому расписному потолку вместе с дымом от благовоний. Один только чжу-чжи был невозмутим. Со своего места Мацзюэ хорошо было видно, что он сидел с закрытыми глазами, почти недвижно, и лишь изредка, слегка морщась, потирал больное колено.       Ночью, наверное, снова будет дождь…       — Шаньши. — Вдруг прошелестел его голос; и все прочие голоса тут же смолкли. — Подойди.       Мацзюэ вздрогнул и на плохо гнущихся ногах вышел в круг света. Низко всем поклонился. Он уже и не помнил, когда в последний раз слышал свое храмовое имя: послушники постарше в первое же утро дали ему прозвище «Мацзюэ» — и он стал для всех Мацзюэ-Воробушком.       — Эту женщину нашел на берегу юный Шаньши, — продолжил настоятель. — Расскажи, как это случилось. Не бойся.       Мацзюэ все равно боялся. Комкал во влажных пальцах рукава чжидуо; не осмеливался глядеть на старших. Ему казалось: что бы ни он ни сказал сейчас… все обернется смертным приговором. Для него. Для нее.       Во рту стало сухо, язык будто бы прилип к небу.       — Ну же, — поторопил настоятель. С ласкою, но твердо.       Мацзюэ, запинаясь, стал рассказывать: про повинность, про скользкую лестницу и реку. Про темный силуэт, который принял сперва за дерево. Чем больше он говорил, тем отчетливей понимал: за ним и в самом деле не водилось никакой вины; он поступил так, как поступил бы любой, имеющий в груди живое сердце, а не камень.       — Ты говорил с нею? — вдруг перебили его сердито. — Она хоть что-то сказала? Пусть даже на своем дикарском языке?..       — Этот презренный отвечает: она была холодна, словно лед. В ней не теплилась жизнь. Презренный… всего лишь послушник. Он не знает таинств, позволяющих говорить с мертвыми.       Чжу-чжи улыбнулся краем губ. Многие, приметив это, заулыбались тоже. Мацзюэ не хотел дерзить, слова просто вырвались сами собою.       — Какая непочтительность! — фыркнул кто-то.       Лао Дэчжень поднял руку, призывая недовольных к тишине, а затем проговорил:       — Что еще нам следует знать, юный брат Шаньши?.. Скажи нам и помни: ты должен говорить только правду.       Под строгими взглядами Распорядителей, обращенными на его лицо, Мацзюэ слегка замялся. От него ждали правды — и умолчать ни о чем он не мог… да и не смел.       — Презренный отвечает: на миг… эта женщина пришла в себя. Закашлялась — и снова застыла. Она не говорила ничего, не просила меня ни о чем — презренный клянется в том своей жизнью. Вот… как я нашел ее, благословенные. Вот… какова правда.       Мацзюэ поклонился, замолчал — и остался на месте. Пока его не отпускали.       По залу пошли шепотки: сначала они звучали тихо, но с каждым мгновеньем становились все громче и громче; они расходились, как круги на воде, — и вот уже вновь заговорили все, перебивая и перекрикивая друг друга.       — Не вините его, — строго произнес Лао Дэчжень, восстанавливая порядок: — То, что именно юный брат Шаньши оказался на берегу в тот час — не случайность.       Мацзюэ прошиб холодный пот, и он обратился к настоятелю дрожащим голосом:       — Презренный послушник спрашивает благословенного: я нашел эту женщину… потому что судьбы наши — связаны?..       — Да, — ответил настоятель, величественно кивнув: — Я видел это — в Зеркальном Пруду Лунных Карпов. Две нити, туго переплетенные. Почти порвавшиеся единожды — но соединившиеся вновь. Неизменно бегущие в одну сторону… Это большая редкость: особенно для столь непохожих друг на друга людей… И все же, подобное случается.       Звенящая тишина опустилась на Зал Сверкающей Мудрости, накрыла его подобно огромной могильной плите. Лица Распорядителей сделались мрачны; у многих они стали бледны и безжизненны. Мацзюэ слышал, как колотились их перепуганные сердца… а может, то билось маленькой отчаявшейся птичкой его собственное сердце.       — Юному брату Шаньши, очевидно, ничто не грозит, — осторожно проговорил кто-то, — но какая участь уготовлена остальным?..       — Если мы сохраним жизнь этой женщине… не сгубит ли нас милосердие?       — Да!.. Разве мы не впустили сюда свою смерть?..       В зале резко похолодало. Какая-то сила незримым кулаком ударила в двери, распахнула их настежь, ворвалась с колким дыханием ледников и горной реки. Светильники на мгновенье погасли — и загорелись снова. За спиною чжу-чжи выросла огромная змееподобная тень.       — Эти трусливые разговоры позорят вас! — Голос настоятеля стал жестким, глубоким, нечеловеческим. Его худые плечи расправились, а глаза под седыми бровями вспыхнули бело-голубым пламенем. Изо рта его, вторя дыханью, вырывался дым.       Распорядители, заохав и запричитав, тут же уткнулись лбами в пол. У Мацзюэ от страха не слушались ноги, и потому из всех он распластался последним. Прежде… он не становился свидетелем единения, когда господин их занимал тело чжу-чжи, объявляя волю свою…       — Всякая судьба предопределена. Все решено — и все отмерено. Подчинитесь!.. — рокотал Лазурный Дракон. Тень же его становилась все больше и больше; ползла по стенам, как живая, сворачивалась в тугие кольца и танцевала — как умеют танцевать лишь драконы, взмывая в небеса.       — Примите волю мою: она будет жить. Они будут жить: этот мальчик — тоже. Так говорю я, Ци Дэ Цин Лонг, и слово мое — скала. Слово мое — вода!..       Кончилось все внезапно — так же, как и началось. Благословенный Лао Дэчжень повалился без чувств; он был белый, словно бумага. Распорядители мигом повскакивали с мест и засуетились подле него. Мацзюэ… был уже никому не нужен и, пользуясь неразберихою, он сбежал.       В тайные комнаты под горою.

***

      Хурдан смотрела в стену. Тупым немигающим взглядом буравила трещину, бежавшую по камню напротив ее глаз.       Сколько же прошло дней с тех пор, как она очутилась здесь?.. Быть может, солнце сменилось черными ковылями всего единожды… а может, ее заточение длилось не меньше вечности, и за этими стенами давно уже рухнул мир, сгорел в череде бесконечных войн; и лишь Дайн остался единственным из всех богов. Хурдан казалось: все, что приключилось с ней до того, как она упала в проклятую реку… было просто-напросто сном. Долгим тревожным сном: красивым… и мерзким; пахнувшим цветущей степью, лошадьми — и вонявшим человеческой требухою, дымом сожженных городов.       Кроме стен, светильников с негасимым рыжим пламенем и лежака, на котором она валялась, в этом месте не было ничего. Ни окна, ни двери… только ведро в дальнем углу. К нему вела добрая сотня шагов… и сил пройти их… ей доставало не всегда.       Хурдан была слаба — пока еще слишком.       Конечно же, ее раздели. Одежду и броню куда-то унесли — она ничуть не удивилась бы, узнав, что их бросили на поживу пламени. Когда Хурдан очнулась: по-настоящему, и перед глазами уже ничего не плыло, а мир не раскачивался в разные стороны, как змея, вставшая на хвост, — она нашла себя в одних штанах. Широких серых штанах, в каких обычно ходили драконьи служители, надевая поверх многочисленные белые халаты.       Другого платья не было — не следовало же звать одеждою бинты, туго стянувшие ребра под грудью?..       Ребра болели. Ныли пальцы. Горячее, болезненно распухшее запястье и вовсе хотелось себе отгрызть.       Хурдан чувствовала себя зверем, спасенным из железной хватки капкана, а вот для чего… это по-прежнему оставалось тайной.       Пожалуй, ответ знал тот синий дракон, но он больше не являлся ей во снах… и снов Хурдан тоже не видела. Когда она уставала лежать с открытыми глазами и считать трещинки в потолке у себя над головой — приходила темнота. Заставляла ее смыкать веки. Темнота… была безмолвной. Кромешной, как ночь в южных степях на границе с пустыней. Если в ней и скрывалась разгадка, отчего монахи и повелитель их дракон оставили Хурдан в живых… то она никак не могла ее найти… или хотя бы нащупать. Она блуждала в этой темноте, как старый слепой улигерчи… но они-то умели видеть пальцами упругие струны морин хуура; чувствовать, как с первыми же звуками их голосов загорались лица в толпе, собравшейся послушать сказания…       Хурдан не знала, кем она была сейчас.       Наверное, обыкновенной женщиной — такою же, как многие, встреченные ею на пепелищах, средь разграбленных деревень и разрушенных городов…       Она была жалкой… и презирала себя за слабость. Это место… будто лишало ее всех сил, тушило Дайнову искру, которой она была мечена… Вознеси она отсюда молитву божественному мужу — и он вряд ли услышал бы. И… вряд ли бы пришел: Хурдан не была его любимицей. Жажда яростной битвы не жгла ее сердце — лишь теплилась в нем. Оттого Хурдан никогда не впадала в боевое безумие, не резала врагов налево и направо, не считая и не чувствуя ран на своем теле, но подходила к каждому поединку с разумною осторожностью… Она была мечом. Верным отточенным клинком, исправно забиравшим жизни, а любил он других. Подобных себе — если, конечно, ту жестокую страсть можно было назвать любовью…       Мешочек с фигуркой из черного камня и отсыревшими в реке благовонными палочками у нее тоже забрали — и тоже, наверно, сожгли.       Хурдан хотелось выть и кидаться на стены своей тюрьмы, сдирая ногти о безмолвный камень, только бы хоть что-то случилось… но силы требовались даже на это, а сил — не было.       Ее перевязали — тот самый мальчишка, не иначе. Милосердно затворили раны, примотали запястье к двум крепким палкам, чтоб кости ее вспомнили, как снова быть целыми… вот только Хурдан казалось, что она умирает. Гаснет, будто ночной костер, который бросил, напрочь позабыв о нем, беспечный пастушонок.       Если бы… если бы она только отыскала выход!.. Он был спрятан в одной из этих стен: на щиколотки, когда она выпутывалась из одеяла, тут же набрасывался сквозняк… но вряд ли потайная дверь открывалась изнутри ее темницы.       И вряд ли за дверью для нее был припасен меч.       Она села, сбив одеяло к ногам. Здоровой рукою потерла лицо и глаза, прогоняя сонливость; принялась поглаживать руку больную, палец за пальцем. Нужно было вновь почувствовать ее частью себя — как можно скорее.       Среди Дайновых жен хватало умелиц, бившихся с клинками в обеих руках, но Хурдан была не из их числа. Чем быстрее она оправится… тем скорее станет свободною. В драконьих храмах ей нередко попадались внушительные оружейные — только бы добраться до любого меча, и!..       За спиною гулко заскрежетал камень: открывалась дверь. Хурдан тут же притворилась спящей, но вся обратилась в слух. Мимо прошелестели белые одежды, по полу шаркнули сандалии. С глухим стуком возле ее лежака устроили деревянный поднос. От него зазывно пахло едой: вареный рис, овощи… свежее молоко — кажется, козье.       Лучше бы принесли мяса!..       Ее предало собственное тело. Рот наполнился слюной, в животе заурчало.       — Ты не спишь? — тихонько спросили ее и тронули за плечо. Левое. Нарочно, чтоб она не могла схватить!..       Хурдан узнала голос мальчишки, и злая искра, вспыхнувшая было в душе ее, мгновенно погасла, рассыпалась безвредными огненными каплями. Честь для Хурдан была не пустым словом; убить человека, сохранившего ей жизнь… означало бы вечный позор. Круглолицый молодой мужчина, не растерявший, впрочем, мальчишеской угловатости под своими бессчетными белыми халатами, смотрел на нее открыто и почти без страха. Наверняка понимал: Хурдан свернула бы ему шею и одной рукой, как птенцу степной перепелки, но он был жив… все еще… и это что-то да значило.       — Помочь тебе сесть? — спросил он шепотом: так, словно заговори он громче — и камни посыпались бы на них с потолка, наказывая за дерзость. Хурдан открыла глаза и показала ему крепкие зубы — сама, мол, справлюсь. Мальчишка точно был дурным до бесстрашия: отчего-то он не отшатнулся, но весь просиял, как начищенная до блеска квадратная монета.       — Так ты понимаешь! — воскликнул он радостно и прижал ко рту сложенные вместе ладони. Хурдан, не разделив с ним глупое веселье, презрительно фыркнула и села. Поморщилась, когда под ребрами заскреблась боль, вспыхнула колючим, обжигающим пламенем.       Мальчишкин выговор был текучим, медленным, будто к зубам его прилипла плохо пропеченная лепешка с сыром, — но Хурдан понимала слова. Это был книжный язык, язык драконьих шаманов, что были так же далеки от простых застенных людей, как эти горы — от речных долин.       Он все еще сиял, и она криво ухмыльнулась.       — Было бы, что понимать.       Забрала глубокую пиалу с рисом, устроила в одеяле меж слегка разведенных ног. На палочки она даже не взглянула. Пусть застенные мудрецы и шаманы любуются каждым рисовым зернышком перед тем, как отправить в рот, — Хурдан не принадлежала ни тем, ни этим; она просто хотела есть. Прямо в пиале она скатывала рис в горячие плотные комки — так он становился похожим на курт, который еще не выставили под солнце, — и торопливо прожевывала. Рис был безвкусным, но он приносил тепло и насыщал израненное тело. Пока что этого было довольно.       Мальчишка следил за нею широко раскрытыми глазами. Хурдан и не знала, что застенные люди так умеют таращиться своими щелками. Наверное, при нем творилось самое настоящее святотатство… поэтому он и затих.       Или, быть может, он просто пялился на ее грудь, ничем не прикрытую. В застенных монастырях не водилось женщин: по крайней мере, меч Хурдан не пронзил ни одну.       — Что? — спросила она с набитым ртом. Острые овощи были вкуснее риса, но скользкие грибы, пахнувшие мокрым лесом и гнильем, она выплюнула. Точнехонько на поднос.       — Н-ничего, — пробормотал мальчишка. Отмер — и сел напротив лежака, прямо на каменный пол возле ее ног. — Я… не назвал себя, это непростительно.       Голова его дернулась, упала на грудь в подобии поклона, а потом он вскинул ее и посмотрел Хурдан в глаза: с серьезностью ученого мужа, с пламенем истинного драконьего служителя на дне зрачков.       — Мое храмовое имя — Шаньши. Это я нашел тебя, госпожа.       «Госпожа. Надо же», — фыркнула про себя Хурдан, а вслух сказала:       — «Доброе дело», да? Ну, одно ты точно сделал.       Мальчишка разом потупился от этих слов… и сделался собою прежним.       — Это храмовое. Все… зовут меня по-другому: Мацзюэ. Или… Сяо Мацзюэ — как повезет.       Хурдан прикончила молоко и утерла губы тыльной стороной ладони. Посмотрела на этого Мацзюэ, слегка наклонив голову. Что ж, он и впрямь походил на маленького подвижного воробья, которого кто-то извалял в извести.       — Госпожа назовет свое имя? Или же оно… запретно для чужаков?       — Назовешь меня госпожой еще хоть раз, и я тебя побью, — сказала она без капли веселья. Хурдан ненавидела застенное слово «фу-жэнь»: оно равняло ее с теми слабыми женщинами, чьи красивые платья она забирала себе. — Хочешь обратиться с почтением — скажи «баатарма». А имя мое — Хурдан.       Она произнесла его горделиво, гортанно выделила «р», почти прорычав. Застенный язык во многом походил на щебетание птиц; он взвивался к небу — и рушился, будто на подрубленных крыльях; он звучал мягкими переливчатыми трелями молитв — и отрывистыми щелчками приказов. Он был… разным. Но никогда — рычащим. Такой буквы за Стеною… как будто не знали. Как будто в этой стране в высоких зарослях хулса, упиравшихся в небо, вовсе не водились тигры, а на горных перевалах никто никогда не встречался с дымчатыми тенями барсов.       Мацзюэ попробовал повторить со всей старательностью. Запнулся о незнакомую букву, нелепо булькнул горлом. На тонкой шее его дернулся бессильно кадык.       Хурдан рассмеялась — впервые за… за сколько — она не смогла бы сказать, как бы ни требовала того от памяти.       Она любила его — имя, которое дал ей он. Пожалуй, лишь это она по-настоящему и любила в себе нынешней… Имя же прежнее, данное матерью и отцом, в ночь ритуала… стерлось. Исчезло. Поросло ковылем, стало пылью под копытами грозной ордо.       — Не мучайся, — проговорила она, вернув лицу прежнюю серьезность. — Зови меня на вашем наречии: Куай-дэ. Смысл тот же.       — Куай-дэ, — тихо повторил Мацзюэ. Потом — беззвучно покатал имя на языке, точно приноравливаясь… или примеряя его к ней.       Глаза его загорелись каким-то детским восторгом:       — Ты, наверное, быстрая наездница? Оттого у тебя такое имя?..       — Найди мне коня, и я покажу, — сыто улыбнулась Хурдан. В животе разливалось мягкое тепло, понемногу ее стало клонить в сон. — А еще лучше — принеси одежду.

***

      Мацзюэ исполнил ее просьбу и тем изрядно удивил Хурдан. Обычно застенные лисицы не заслуживали доверия: даже люди войны, перешедшие на сторону Гурвэл-хана, — но монастырский послушник Мацзюэ отличался от них, как воробей — от галдящей стаи ворон.       В новую их встречу он ухитрился приволочь в этот каменный мешок целый ворох штанов и длинных рубашек, которые искусно свернул до размеров неприметного скромного узелка. Хурдан была уверена: никто из старших монахов даже не хватился пропажи. Таких людей обычно мало волновало… земное.       Сами они здесь не показывались. Не то по-прежнему боялись, не то надеялись скормить ей как жертву непоседливого Мацзюэ, сбегавшего сюда при всяком удобном случае. Он-то и поведал Хурдан, что темница ее была вовсе не темницею, но одной из «слепых комнат» потайного хода. Начинался этот ход под святилищем Большого Храма, а выводил к реке — неподалеку от того места, где Мацзюэ нашел ее.       Устроившись поверх одеяла, Хурдан задумчиво и неторопливо перебирала добытую для нее одежду. Ребра заживали хорошо: она могла дышать уже полной грудью; отголоски прежней боли почти не тревожили ее. Правое запястье порой неприятно дергало изнутри; мышцы и кости премерзко ныли из-за сквозняка и ледяного камня, но это можно было терпеть. К пальцам наконец возвратилась обыкновенная их подвижность, и… не хватало только верного меча, привычной тяжестью лежащего в ладони.       Из чего бы монахи ни делали свою чудодейственную мазь — с ранами справлялась она и впрямь неплохо.       А еще… у Мацзюэ были теплые, добрые руки.       Он помогал: там, где у самой не выходило дотянуться; и отчего-то… в такие мгновения она больше не чувствовала себя слабой: наверное, потому что Мацзюэ не показывал это ни словом, ни жестом. Просто был рядом.       Просто был.       Хурдан не решалась пока расспрашивать его о мече и доспехах: уж слишком велик был риск… потерять единственного союзника в этом месте. Даже если бы он знал, даже, если бы ничего не сожгли — принес бы он оружье? Помог бы Хурдан выбраться, зная, что ее свобода — это, быть может, отнятые жизни его братьев во служении?..       Храбрый маленький Воробушек-Мацзюэ не принадлежал гнусной породе предателей — в этом она была уверена.       За это она уважала его — человека, нисколько не похожего на нее саму.       Дайн пока не имел силы во владениях Лазурного Дракона — оттого мысли и душа Хурдан были закрыты от его взора… но вряд ли это продлится долго.       Нужно было выбираться. При помощи Мацзюэ или без нее — но выбираться, уходить отсюда подальше и — как можно скорее. Честь для Хурдан была не пустым словом: если божественный муж потребует, чтобы она подняла меч на тех, кто спас ее и вылечил… она не сможет. Теперь, узнав человеческую доброту и участие, — почти наверняка не сможет; и он покарает ее за это.       Сотрет ее душу из всех миров.       «Когда-нибудь он придет, — мрачно думала она, переплетая завязки на выбранной рубахе. — Рассечет своим огромным мечом вашего мудрого дракона и зальет его серебряной кровью все здешние горы. Он разрушит до основания ваш монастырь, его мертвые жены выпотрошат вас всех и оставят тела под солнцем и ветром».       «Я… этого… не хочу?» — спросила она себя. Представила вдруг окоченевшего Мацзюэ, трупных червей в его ранах… и тут же испугалась и виденья, и этой мысли.       Хурдан была мечом, а мечам не следовало думать и не следовало ничего желать. Для этого… существовал хозяин.       Ее хозяин пожелал остаться единственным из всех богов мира, и это значило — он придет.       Хурдан сжала кулаки и стиснула зубы, пережидая гнев, вспыхнувший в ней к собственному бессилию. Искоса взглянула на беспечного Мацзюэ.       Если бы он знал… что бы он сделал? Маленький слабый послушник, чья воля не сдвинула бы с места даже камешек на монастырской дорожке — какой из него защитник и воин?..       Что бы он сделал? Сколько бы продержался?..       Он не смотрел в ее сторону. Занимался своим делом: переписывал какую-то огромную книгу, расположившись на полу. Вся его маленькая жизнь состояла из каких-то не слишком понятных Хурдан повинностей, и некоторые он таскал сюда.       — Эй, — позвала она. — Что решили твои старшие? Когда меня выпустят?