Глава 5. Гнев Войны

      Мацзюэ вздрогнул. Вопрос Куай-дэ прозвучал, как гром среди ясного неба. Совершенно точно застал его врасплох. Не сказать, что Мацзюэ не ждал его — напротив, он страшился того мгновения, когда она потребует ответа!.. — но он не ждал его сейчас. Так… скоро.       Всего неделя минула, как он нашел ее.       Всего неделя, а раны Куай-дэ уже почти зажили.       «Слепая комната» стала ей тесна.       Мацзюэ вдруг подумал о старом тигре Хэй Тяо, который у них был. Его купили за бесценок полумертвым тигренком, и всю свою жизнь — в промежутках между выступлениями — он провел в клетке на колесах. Он лежал в ней, ходил, обтирая о прутья и без того линяло-тусклую шкуру; у него были грустные, почти безразличные ко всему глаза… и только, когда труппа отправлялась в новый путь, взгляд его загорался жизнью — при виде зарослей бамбука и темных треугольников гор.       Куай-дэ чем-то походила на этого несчастного зверя.       В клетке — недвижной и каменной — ей тоже было невыносимо тесно.       Она тоже, как и Хэй Тяо, была рождена свободною.       — Так когда меня выпустят? — повторила Куай-дэ сердито и громко.       — Я не знаю, госпожа, — тихо ответил он и опустил голову, почувствовав вину за собственную незначительность. Он, простой послушник, ничем не мог помочь ей без слова старших, а чжу-чжи молчал. Словно бы ждал чего-то.       Нет.       Нет, он выжидал, как осторожный хищник, притаившийся в засаде. Лазурный Дракон Семи Добродетелей открыл грядущее во всей его полноте лишь ему; прочим же… следовало довольствоваться крохами этого знания, принимать волю господню, как и требовалось от них — без ропота.       Мацзюэ — тоже.       Кисть в ослабевших пальцах дернулась. Тончайшую рисовую бумагу испортила уродливая черная клякса. Мацзюэ в ужасе подумал о том, сколько ему придется переписывать… и руки у него задрожали. Он в красках представил себе, как Ван Хуньфа, Распорядитель канонических текстов, распекает его за нерадивость; как его толстое лицо медленно покрывается багровыми пятнами, а щеки сползают на плечи, колыхаясь от неприкрытой злости…       Мацзюэ едва не расплакался, но сдержал недостойный и глупый порыв.       Ком из плохо скатанной одежды стукнулся об его плечо. Рубашки, штаны, чжидуо — все это беспорядочно попадало вокруг: на самого Мацзюэ, на книгу, с которой ему поручили сделать список, на плошку с чернилами…       Куай-дэ поистине олицетворяла собою хаос, первозданную тьму… но такова была ее природа.       Благословенный чжу-чжи предупреждал, что будет непросто.       — Говор-рила же!       Мацзюэ осторожно взглянул на нее, почти не повернув головы. К великому его облегчению, Куай-дэ была уже полностью одета, однако в облике ее хватало странностей. Рубашку, к примеру, она завязала свободнее, чем предписывалось — конечно, этому легко нашлось бы объяснение в диких степных обычаях, — но… Куай-дэ запахнула ее справа налево.       Так, словно бы считала саму себя… мертвой.       Мацзюэ не знал, что думать об этом. Еще — до дрожи в коленях — боялся о чем-либо расспрашивать. Сейчас Куай-дэ казалась ему куда опасней, чем взбешенный призрак-нюйгуй, встреченный в полнолунье на перекрестке. Женских духов с несчастной судьбой и ужасным посмертием можно было хоть как-то задобрить или провести над ними обряд упокоения…       Но Куай-дэ не была духом. Она была хаосом. Яростью. Пламенем битвы, заключенным в теле человеческой женщины.       Мацзюэ показалось, что в сыром воздухе «слепой комнаты» отчетливо запахло горящим деревом, кровью и трупами.       — Никогда. Не зови. Меня. Госпожой! — прорычала Куай-дэ и подалась вперед, точно зверь, готовящийся к прыжку. В темных глазах ее то и дело вспыхивали золотые искры; растрепанные волосы — длинные черные иглы, торчавшие во все стороны, — шевелил сквозняк; оттого казалось, что они жили своей, особенной странной жизнью.       Над бинтами, больше не перепачканными сукровицей, тяжело ходила высокая крепкая грудь.       — Ты слышал, что я сказала?.. Или мне повторить на языке моих кулаков?!       Тень за спиной Куай-дэ сгустилась, стала темнее, и — всего на миг!.. — Мацзюэ почудилось, что он видит тень огромной хищной птицы.       Степной беркут заживил свои раны. Теперь он жаждал ветра в крыльях. Жаждал неба… и свободы.       — Не сердись… пожалуйста, — миролюбиво пробормотал Мацзюэ. Заставил голос — и себя самого — не дрожать. — Я… попробую выяснить что-нибудь. И все-все тебе расскажу.       Когда он осмелел настолько, чтобы вновь поднять на нее глаза, Куай-дэ уже сделалась прежнею. Пугающая тьма оставила ее тело — так же внезапно, как проявилась в нем. Мацзюэ показалось, что пламя в больших светильниках засияло ярче, а зловещие тени, как юркие угри, расползлись по углам и черными кляксами там затаились.       Куай-дэ не удостоила его ответом — лишь тихонько хмыкнула да устроилась на сбившемся лежаке поудобней: на свой, степной, манер, скрестив под одеялом ноги и уперев в бедра кулаки.       — Как ты здесь очутился, Воробушек? Монастырь — не самое подходящее место для такой птички.       Она как будто насмехалась над ним, но тон ее голоса оставался серьезным. Он не был холоден: на скромный взгляд Мацзюэ, они поладили, Куай-дэ была благодарна ему за свое спасение, и все же… она неизменно говорила с ним на языке силы.       Силы, которой у него не было.       Быть может, перед чжу-чжи она и склонилась бы, и слова ее зазвучали иначе, но… Мацзюэ сомневался уже и в этом.       Она была женой бога.       Эти два слова пугали его. Делали Куай-дэ, женщину из плоти и крови, которую он сам перевязывал и обмывал… почти небожительницей. Кем-то… кто был подобен обжигающе-яркой звезде, рухнувшей на землю с таких высот, о которых человеку простому не стоило допускать даже мысли.       Только… обыкновенного и земного в ней было больше. Земного, человеческого, теплого — все это скрывала невидимая броня, единственно оставшаяся у нее. Ту, в которой Куай-дэ была, сожгли под ритуальные песнопения и молитвы. Развеяли над пропастью, чтобы тень чужого бога не легла на их порог.       Куай-дэ непременно спросит про доспехи — рано или поздно. Через Мацзюэ потребует у старших вернуть ей все, что делало ее воином; но сейчас… сейчас по какой-то причине ее волновал он сам.       — Онемел? Или просто не помнишь? — поинтересовалась она с беззлобной насмешкою и вздернула бровь. На лбу, над темным ее птичьим глазом появилась и пропала упрямая складка.       — Отчего же? — прошептал Мацзюэ и неловко прочистил горло. Коротко почесал бритый затылок. — Я помню. Помню так отчетливо, будто все случилось не далее, чем на прошлое солнце. Ты права, храбрая Куай-дэ: я… никогда не искал этого места и не мечтал стать монахом. Моя семья происходила из рода странствующих актеров. Наша труппа была большой…       — О! — Глаза Куай-дэ радостно блеснули узнаванием. — Я пару раз видела в Ханхоте представления застенных шутов. Ты, наверное, был одним из тех мальчишек, что ходят по веревке, натянутой между крышами?       — Мы не шуты!.. — оскорбился Мацзюэ и на миг от возмущения позабыл, как дышать. — Мы не ставили никаких оскорбительных пьес — только те, что были проверены временем и любимы благородным зрителем!.. Мы не портили музыкальные инструменты, чтобы они звучали смешно!.. У нас были ученые лошади и даже дрессированный тигр!.. Настоящий глотатель огня и силач Да Цюантоу, который мог вколотить в землю толстенное бревно всего за пару ударов!..       Куай-дэ рассмеялась:       — Я бы его побила.       — А кого бы ты не сумела побить?! — разозлился Мацзюэ.       Вспоминать мертвых было мучительно-больно, а она глумилась над его родными и друзьями, его большой чудесной семьей, с которой он увидел половину Империи… и увидел бы еще больше, если б дядюшка Ляо не решил так, как решил.       Не стоило срезать путь на юг через горы.       Не стоило репетировать на ходу, играя с эхом.       Чудовищный обвал смел в пропасть их повозки и ученых лошадей. Расплющил голову могучему Да Цюантоу — с такою легкостью, будто она была всего-навсего кочаном капусты. Убил маму. Отца. Маленький братец Чу до последнего цеплялся за корень мертвого дерева над черною бездной, но Мацзюэ с поломанной ногою не успел к нему, и рука его схватила лишь воздух…       Как… могла Куай-дэ быть столь уязвимой… и вместе с тем — такой бессердечной?!       — Только и знаешь, что хвастаться силой. — Голос дрожал. Мацзюэ шмыгнул носом, утер кулаком брызнувшие слезы. — А сила — она еще не все. Не самое важное, что есть в жизни, понимаешь ты?!       Куай-дэ молчала. По лицу ее трудно было понять, о чем она думает, но Мацзюэ сделались вдруг безразличны ее мысли. Его боль говорила слишком громко, она разлилась в душе безбрежной рекою, и все прочие голоса: разума, сердца… все они смолкли.       Глухим шепотом он продолжил:       — Горы убили мою семью. Только я уцелел. Проплутал по перевалам четыре солнца — пока наконец не вышел сюда. Монахи вылечили меня, и я… остался. Впрочем, куда еще мне было идти? Кому нужны сироты в этом огромном жестоком мире? Кто будет к ним добр?.. Пожалуй, ты не поверишь мне, но я все равно скажу: в монастыре Лазурного Дракона Семи Добродетелей нет случайных людей. Если ты очутился в этом месте — значит, ты нужен, твоя жизнь — важна, а для чего… это известно лишь нашему господину. В когтях его — нити от тысяч и тысяч судеб; ему ведомо все, что уготовано каждой из них…       От волнения в горле у него запершило. Мацзюэ замолчал. Посмотрел на Куай-дэ: притихшую, серьезную, почти обыкновенную женщину. Ее гордые широкие плечи были опущены; взгляд она отвела.       К Мацзюэ пришло запоздалое прозрение: ей… было знакомо то, о чем он говорил. Она тоже теряла.       О ее боли… он не спрашивал.       Пожалуй, это было неправильно и жестоко — обличать, не зная чужой беды.       — Прости, — сказал он едва слышно.       — Это я начала разговор. — Голос Куай-дэ звучал глухо, словно бы из-под земли, из мрачной могилы; он был… непривычно печален. — Это… мне стоило бы просить прощения.

***

      Застенная девка была худой и бледной, как призрак из кургана. Она рыдала, не затыкаясь ни на миг, тоненько выла, заламывая костлявые руки. Гурвэл отвесил ей пару оплеух, чтоб замолчала — или хотя бы сделала вид, что ей нравится, — но стало только хуже. Белая краска, смешавшись со слезами, потекла со впалых щек, пачкая подушки и волчьи шкуры. Обнажила темно-золотую, настоящую девичью кожу: нежную, упругую — совсем не похожую на ту, что обветренной бронзою покрывала лица дочерей Великой Степи. Глупые белила, делавшие заостренное крысиное личико до отвращения неприятным, отчего-то приводили Гурвэла в ярость. Гасили его желание, и без того некрепкое сегодня.       Он чувствовал себя обманутым: как человек, которому продали крашеную полудохлую клячу под видом редкого пустынного жеребца.       Он чувствовал себя униженным: неужели для него, Хана Ханов, Сотрясателя Вселенной, не нашлось знатной пленницы посмазливее?!       Окончательно рассвирепев, Гурвэл вновь ударил ее по лицу — сильнее, чем прежде. Скривился, услыхав в ответ позорный сурочий писк. До хруста сжал пальцы на худосочной, покрытой красными пятнами шее — девка тут же захлебнулась криком.       У нее была маленькая некрасивая грудь — два тощих, болтавшихся нелепо мешочка. Длины изнеженных слабых ног не хватало, чтобы скрестить их чуть ниже спины Гурвэла и доставить ему удовольствие, а еще… эти ноги оканчивались изувеченными ступнями, чем-то похожими на копыта.       Если это они называли красивым, то что же в понимании застенных людей считалось уродливым?..       Гурвэл надеялся, что ночь со смирной ласковой женщиной поможет ему избавиться от тревожных мыслей, роившихся в голове не одно уже солнце, а вместо того… вместо того их стало только больше!..       Великие боги!..       Какое-то странное предчувствие скреблось в его душе — точь-в-точь как дикий зверь, пойманный для притравки охотничьих псов и запертый в тесной клетке до нужного часа. Гурвэл не мог придумать имя этому предчувствию — и не мог больше выносить жалкую застенную девку под собой.       Желание совсем пропало. В висках и затылке болезненно-громко заколотилась кровь.       Он выволок ее наружу за спутанные черные космы. На этих своих копытах девка совсем не могла ходить: только семенила, переваливаясь, как подбитая утка. Она по-прежнему плакала, но теперь — цеплялась в отчаянии за его руки, сжимала в маленьких кулачках распахнутый нижний дэгэл, силясь удержать его, вернуть себе ханскую милость.       Глупая никчемная девка!.. Он давал ей достаточно времени, чтобы сделать все, как полагалось!.. В том, что время это она упустила, ей следовало винить лишь себя, свою пустую голову — и никого больше. Он-то был терпелив поначалу. Видят боги, он даже пытался быть ласковым!..       Глупые люди вызывали у Гурвэла чувство презрения и брезгливости; он смотрел на них, как великан смотрит на муравьев под своими ногами; но люди бесполезные… к ним он испытывал одну только иссушающую ярость.       Эта оказалась самой бесполезной женщиной из всех, что попадали к нему на ложе. Она не сумела разжечь в нем пламени, не облегчила его дум — зачем тогда нужна была такая женщина?.. Нет, она не годилась даже для одной-единственной ночи… да еще эти уродливые ноги, размалеванное ненастоящее лицо…       Гурвэлу захотелось разбить его в кровь, а после — жадно разглядывать, как наливаются синяки на острых девкиных скулах, как проступает темно-лиловое поверх фальшиво-белого; как струится ярко-алое из вздернутого крысиного носика…       Гурвэл без сожаления отдал ее кешиктенам — бросил кость верной охотничьей своре. Смотреть, что они будут делать с нею, как поделят между собой, Гурвэл не стал. Сердито запахнув дэгэл и зябко передернув плечами на горном холоде, он возвратился обратно в тепло.       Голова болела нестерпимо: из-за дурного предчувствия и мрачных мыслей.       Бурдюк с арзы будто сам прыгнул ему в руки. Гурвэл выпил все, все — до последней капли. В желудке потеплело, тягостные мысли разом исчезли. Привычная тяжесть сомкнула ему веки, и Гурвэл не заметил, как пришел сон.

***

      Гурвэл с дрожью озирался по сторонам. Куда бы ни бросал он взгляд… всюду была смерть. Ею пахло в воздухе, тяжелом и душном; она прорастала из земли, цепляясь за обломки старых костей, мечей и бунчужных знамен. Низенькие холмы, развороченные какой-то древней войною, тянулись до самого горизонта; над ними в безутешной скорби нависало черно-багряное небо.       Гурвэл поспешил прочь с вершины холма, на котором очутился: слишком уж приметной была его фигура, слишком… возвышалась над унылой равниною. Спуск давался непросто: страшное небо будто нашло себе приют на его плечах и теперь пыталось вбить Гурвэла в землю всей своей тяжестью. Стопы при каждом шаге чудовищно вязли: казалось, что в сухой траве, но Гурвэл опускал глаза — и видел, что гуталы его топтали мертвецов. Месили сгнившие лица, ломали челюсти и высушенные носы.       — Дурной сон, — убеждал себя Гурвэл громким шепотом. Собственный голос не давал рассудку помутиться, держал его крепко, как веревки — стреноженного коня. — Просто дурной страшный сон… Я проснусь — а ничего этого нет. Ничего нет!..       Вскоре он понял: здешняя земля… являла собою ничто иное как горы трупов. Какая-то невообразимая, чудовищная по своей жестокости сила сложила тела друг на друга, присыпала их пеплом и песком — да так и оставила гнить под пронизывающим ветром.       Нога обо что-то запнулась: Гурвэлу почудилось, что холодные пальцы схватили его за голенище, — и, нелепо взмахнув руками, как подбитая птица — непослушными крыльями, — он рухнул к подножью холма. В затхлый воздух взметнулись охристо-серые клубы праха и пыли. Гурвэл громко закашлялся.       С утробным стенанием совсем близко к нему на толстенные ноги поднялось костяное чудище. Кто-то наделил его извращенным подобием жизни, грубо и наскоро слепив из мертвых тел, лишенных всякого мяса. При каждом движении кости его со зловещим перестуком колотились друг об друга, выщербленные черепа щелкали редкими уцелевшими зубами.       «Костяной мангус», — подумал Гурвэл и шарахнулся в сторону.       Вовремя.       Мимо просвистела целая дюжина стрел. Гулко протрубил Рог Войны, земля задрожала от конского топота. Огласив округу басовитым ревом, чудовище широкими скачками бросилось наутек. Гурвэл закрыл голову руками. Кем бы ни были всадники, спугнувшие мангуса, ему следовало опасаться их.       Чудовища… обыкновенно боялись только других чудовищ.       Он зажмурился и начал молиться Дайну, чтоб дурной сон поскорее оставил его.       Кто-то схватил его за локоть. Пальцы охотника на мангусов тоже были холодны и костлявы; держали пугающе-крепко. Гурвэла вздернули на ноги, грубо толкнули в спину, и тогда он наконец-то осмелился открыть глаза.       Перед ним были женщины. Красивые нагие женщины при оружии, многие — в седлах. Они взирали на него с презрением: так, будто бы Гурвэл был не великим ханом, а ничтожным сурком, выбравшимся на солнце прямо под копыта их коней. Кони… о, Гурвэл никогда не встречал таких — сильных и ладных каждою мышцей; красных, как закатное солнце над вечерней степью. Присмотревшись получше, заметил… что с лошадей были содраны шкуры — верно, еще живьем.       Теперь он понял, где очутился.       Понял, что все это не было страшным сном… и Гурвэл, Хан Ханов, Сотрясатель Вселенной, затрясся от ужаса, как маленький, слишком рано проклюнувшийся росток ковыля под студеным ветром зимней степи.       — Взгляните, возлюбленные сестры: этот жирный пугливый червяк — Волк нашего мужа, — фыркнула одна из Дайновых жен.       — Совсем не похож на прежнего, — подхватила вторая. — Тот был молодым, пригожим и дерзким, и ничего-ничего не боялся. А этот… этот годен лишь покорять меха с арзы. Зачем ему владеть всеми землями до Рассветного Моря?       — Да, зачем?       Гурвэлу захотелось ответить, что великий Дайн сам избрал его, сам нарек посланником воли своей… но не смог. Вместо громких суровых речей с пересохших губ его слетел жалкий испуганный хрип. Дайновы жены, переглянувшись, глумливо расхохотались мертвыми ртами.       — Скорей отведем его к мужу, не то помрет от страха прямо здесь. Пусть могучий покровитель воинов решает его судьбу!..       — Да, пусть он решает! Если дозволит, я славно поохочусь на этого жирного сурка. Поглядим, как долго он сможет петлять от моего аркана!..       Дайновы жены взяли Гурвэла в кольцо, как почетная стража. Двинулись прочь от холмов. За спинами и широкими крупами их освежеванных лошадей он никак не мог рассмотреть дорогу, и потому, смирившись, почти все время глядел себе под ноги. Изредка он поднимал глаза на какую-нибудь красавицу, любовался точеным профилем, сильным и гибким телом. Великий Дайн, как и всякий мужчина, знал толк в женщинах; среди его воительниц не было уродин и невзрачных девушек. Даже в той гордой мерзавке Хурдан была какая-то странная, своевольная красота…       Гурвэл закусил губу, подумав о ней и о том, встретит ли ее здесь. Клятые горы забрали многих. Слишком многих. Ее, знамя его будущих побед, — тоже.       Под сердцем похолодело. Не оттого ли господь призвал его в свои владения?.. Не оттого ли, что она передала божественному супругу все его дерзкие слова?..       Сейчас Гурвэл проклял бы себя за глупость, за вольные речи, свидетелями которых стали все военачальники. Говорить Хурдан, что он избрал ее… не стоило, однако его привела на трон Великой Степи грубая прямолинейность, подкрепленная силой туменов, а никак не лживая изворотливость царедворцев.       Гурвэл открыто говорил то, что думал, и велел рубить головы тем, кто не желал повиноваться его мыслям.       Споткнулся. Жены заметили, рассмеялись — как будто Гурвэл был всего-навсего застенным шутом. Он поджал губы и сердито покосился на них. У той, что покачивалась в седле ближе всех, вдруг поплыло, задрожало лицо — так дрожит воздух в ясный и жаркий полдень над степью. Бронзовая кожа, излучавшая здоровье и молодость… истаяла.       На Гурвэла теперь взирал череп. В глазницах полыхал огонь; рот, полный заостренных, не человеческих зубов, скалился в ухмылке.       — Что, теперь нехороша для великого хана? — проскрежетало чудовище. — Не гожусь для твоего ложа, Сотрясатель Вселенной? А вот ты бы мне сгодился!..       Длинный черный язык, похожий на гюрзу, выскользнул наружу из отвратительного рта, мазнул Гурвэла по щеке. С недостойным вскриком он плюхнулся на зад и крепко-крепко зажмурился. Вовремя — над головой просвистела многохвостая плетка, взрезала вязкий воздух, будто клинок.       — То-то же! — Раздался рядом уже обыкновенный, человеческий голос.       Страшный череп исчез. Над Гурвэлом потешалась молодая красивая женщина, чуть свесившаяся с лошадиной спины. Между ног она ловко сжимала красные крутые бока, и Гурвэл на мгновенье представил, как славно смотрелась бы она верхом на его бедрах, с запрокинутой головою, спиной, изящно выгнутой, как боевой лук…       — Ну, и что ты расселся, жирный червяк? Вставай!       Дайновы жены привели его к воротам прекрасного дворца. От страшного поля битвы, кишевшего мертвецами и чудовищами, его отделяли высокие белые стены — не меньше четырех локтей в толщину. Бо́гов дворец чем-то напоминал его собственный — тот, который Гурвэл покинул много лун назад, торжественно выехав из ворот Ханхота. Подумал: благословенный Наранбаатар, первый Хан Ханов, нарочно приказал построить его таким же, как обиталище великого Дайна. Чтобы и через века люди знали и помнили: это покровитель воинов даровал ему власть над всей Степью. Ему — и потомкам его, до скончанья времен!..       Гурвэл был его рода. Великая Степь и древняя столица Ханхот принадлежали ему по праву.       Поглощенный этими мыслями, он не сразу заметил, как миновали ворота, и тень большой стены легла ему на плечи — подобно широкому плащу.       За стенами, в чудесных цветущих садах, тоже были Дайновы жены. Они сражались, устраивали состязания в стрельбе, лениво пировали, купались в прудах и ласкали друг друга, сплетаясь телами, как осенние змеи. Они были наги и прекрасны. Они вызывали в Гурвэле страстное желание обладать ими, обладать их гордою кипучею силой… но эти женщины были не его. Подобную им, ту, которую великий Дайн сам послал к нему, чтоб она кинула ему под ноги всю Страну-За-Большой-Стеной — Гурвэл с позором упустил. Потерял. Дал ей погибнуть в горах.       Мысли вновь вернулись к Хурдан; а вместе с ними… возвратился и страх.       — Мой Волк. — Прогремело за спиной. — Отчего ты дрожишь, как побитый пес?..       Зажмурившись, Гурвэл развернулся на пятках и упал на колени. Распластался на садовой дорожке, как самый презренный и жалкий человек, уткнулся лбом в острые камни.       — Это не страх, но благоговение перед тобою, мой повелитель. Каждое слово твое отзывается трепетом в моем недостойном теле, — забормотал Гурвэл.       — Встань, — приказал Дайн. Голос его почему-то звучал благодушно, ничуть не сурово. — Иди за мной, держась моей тени.       Огромная и густая, тень бога накрыла его. Повинуясь приказу, Гурвэл поднялся, но глаза поднять не осмелился. Пошел так.       Его привели во внутренний двор к длинному столу, что ломился от яств. Даже в доме своем не сняв древний золоченый доспех, Дайн устроился за этим столом точно посередине; сел, скрестив ноги, на высокую кошму из крашеного войлока. Гурвэл почувствовал на себе его взгляд и не сумел скрыть мелкой дрожи в руках и ногах. Две пылающие бездны, свидетели всех войн от сотворения мира, смотрели в самую его душу.       Воительницы по-прежнему стояли вокруг Гурвэла плотным кольцом. Ждали приказа: усадить его за стол подле господина… или же сделать блюдом на нем.       Гурвэл со страхом подумал, что может не вернуться из боговых владений на свет Отца-Солнца… и задрожал сильнее.       — Отчего ты трясешься, как худородный жеребенок, мой храбрый Волк? Верному зверю нечего бояться здесь, не так ли?.. Ты славно служишь мне: приносишь обильные жертвы, сжигаешь чужие города один за другим… Ты убиваешь застенных мужчин и забираешь себе их женщин; их дети служат живым щитом для твоей ордо… Благодаря тебе в чаше моей не иссякает серебряная драконья кровь, а Красные Купальни полны крови человеческой… Я доволен тобой, мой Волк. Упрямые земли, лежащие на восход солнца от Великой Степи, станут наконец моими. Люди, живущие на них, будут возносить молитвы только мне, ибо прочие боги падут от моего меча.       Голос Дайна был спокоен, но громок; он ударялся о высокие стены дворца и возвращался громоподобным эхом. От этого становилось еще страшней.       — Так чего же ты боишься? — Пылающие бездны недобро сощурились. Гурвэлу, Хану Ханов, грозному Сотрясателю Вселенной… захотелось спрятаться, как жалкому трусу. Исчезнуть. Умереть на месте. — В чем… ты виноват передо мною? Отвечай!       Воительницы безо всякого приказа или знака ухватили Гурвэла за плечи. Поставили на колени со всего размаху. Цепкие мертвые пальцы сомкнулись на его подбородке, и теперь он не мог держать голову опущенной. Не мог спрятаться от взора огненно-красных бездн на обманчиво-человеческом лице. Божьи глаза сулили бесконечную боль и страдания, которые не вынес бы никто из смертных.       — Я подвел тебя, господь мой, — виновато прошептал Гурвэл. Попробовал опустить голову, но ему не дали. — Я, недостойный… посмел приказывать той, над кем у меня нет власти, ибо она исполняет твою — и лишь твою — волю. Я, презренный, пьяный от побед и вина, забыл свое место…       Дайн усмехнулся. Двинул небрежно кистью, и обжигающе-ледяная хватка пропала. Жены, стоявшие позади Гурвэла, отступили на шаг, их оружие с хищным лязгом вернулось в ножны. Гурвэл несмело попробовал встать, но Дайн покачал головой и проговорил холодно:       — Ты останешься так, на коленях. Стоять во весь рост передо мною мог лишь тот, чье место ты занял.       Гурвэл снова задрожал. Он помнил.       Помнил огромного черного волка в подземной зале старого кургана. Помнил, как темная зверья кровь мешалась с его собственной кровью, жгла ему вены, словно горючее масло… Тогда Гурвэл был молод. Закален жизнью бедняка. Он грезил словами Дайна о величии, для которого был рожден; грезил о бессмертии своего имени и бесчисленных богатствах Страны-За-Большой-Стеной — все это помогло ему выдержать ритуал, не сгинуть во время него, не потерять рассудок…       Когда же боль и темнота почти отняли у него зрение, Гурвэл увидел духа, вышедшего из волчьего тела — уже недвижного, изломанного мертвого тела.       Это был мужчина с лицом юноши и взглядом древнего старика. Он носил обыкновенный дэгэл черной шерсти; едва заметной вязью на нем проступали истлевшие серебряные нити. В курганной зале неоткуда было взяться ветру, но длинные волосы его шевелились, точно потревоженные змеи.       Он смотрел на Гурвэла такими же, как у него самого, серо-зелеными глазами; смотрел с печалью и сожалением, которого Гурвэл не понимал. Бог наделил его силой, он даст ему во владение всю Великую Степь!.. Что же здесь могло быть дурного?..       Хан-Зверь из безумных сказаний дряхлых улигерчи все смотрел и смотрел, и взгляд его полнился странной тоскою и болью. Он молчал — видно, был из неразговорчивых духов, или же великий Дайн волей своей запечатал его голос. В какое-то мгновение они все же встретились глазами… и Гурвэл увидел, как сшибались друг с другом тумены; увидел величественный древний город и под его стенами — целое море огней и знамен. Родные степи вдруг сменились чужими неприветливыми землями: темные леса в них тянулись к небу, загораживая солнце, города, построенные из дерева, горели черным удушливым дымом. В реках плавали раздувшиеся мертвецы; на перевалах высоких гор бушевала метель, и люди Великой Степи, растянувшиеся на узкой тропе черной дрожащею вереницей, падали от усталости, замерзали живьем, катились в пропасти, оступившись…       А он все шел. Этот человек, предок Гурвэла, с упрямством слепого быка шел вперед, не считая мертвых. Даже, когда каждый вздох стал приносить ему нестерпимую боль; даже, когда с кашлем из груди его стали вырываться окровавленные цветы… он шел.       — Я ждал, что ты будешь подобен ему, ведь в тебе — его кровь. — Голос Дайна, полный неприкрытого гнева, выдернул Гурвэла из страшных воспоминаний, вернул обратно в ужасное место, где жизнь его по божьей прихоти могла оборваться в любое мгновение. — Кровь — не вода; это чистая правда, но ты, жалкий червь, не унаследовал и сотой доли его качеств!.. Ты решил, что вправе распоряжаться моим. Ты осмелился приказывать той, что принадлежит мне. Может быть, ты забыл, из какой грязи я поднял тебя, мой Волк?.. Что ж, я с превеликим удовольствием напомню.       Прекрасный сад, богатый стол, нагие женщины — все исчезло, расплылось во тьме без конца и начала.       Гурвэл увидел себя прежним: бедняком-пастушонком, что встретил грозного бога в старом кургане, когда отправился искать потерявшуюся овцу. Снова заболели шрамы на спине: за провинности его частенько лупили нукеры их господина, Жадамбы-нойона. Им нравилось поколачивать простых людей: всех, кто под руку попадется; за дело и просто так. Для них не существовало различий между женщинами, мужчинами и детьми, все получали одинаково. Они… любили показывать силу — просто потому, что она у них была, а еще потому, что никто не смел им перечить.       Гурвэл завидовал им, глотая злые слезы. В ту пору — ужасно завидовал… и мечтал, как однажды они заплатят. Заплатят, великие боги, за каждый нанесенный удар.       Так и случилось… но сперва они избили Гурвэла до полусмерти за несчастную овцу, которой полакомился божественный волк.       Совсем не волк — оказалось позже.       — Хочешь вернуться в те времена? — гремел над его невзрачным прошлым голос великого Дайна. — Хочешь снова превратиться в ничто? Я легко найду человека достойней тебя — и он пронесет волю мою до самых берегов Рассветного Моря. О, поверь: я найду!.. Забрать у тебя мое благословение? Забрать все твои победы?!       — Нет! Прошу, нет!.. — отчаянно завопил Гурвэл и сам не узнал свой голос: так жалко он прозвучал.       Картины прежней жизни пошли трещинами, как огромное зеркало; посыпались на него, погребли под тяжестью своих осколков. Когда он с осторожностью приоткрыл глаза, вокруг уже не было ни дворца, ни садов: только бесконечные холмы с выгоревшей травою, старые кости да ржавые мечи под тревожным багрово-черным небом. Дайн и его жены восседали на большом деревянном помосте, а под ним… были сложены, будто хворост, еще живые люди — так, по крайней мере, показалось Гурвэлу. Божий пир без жалости давил их, из-под досок бежали тоненькие ручейки крови. Гурвэл слышал стоны, треск ломавшихся костей… но не мог сдвинуться с места, не мог сбежать или отвести взгляд. Он по-прежнему стоял на коленях — и коленями же врастал в эту страшную землю, сотворенную из праха и пепла тысяч несчастных.       Ужас охватил все его существо. Гурвэл прохрипел пересохшею глоткой:       — Господь мой!..       Дайн даже не взглянул на него. Могучий покровитель воинов смотрел куда-то вдаль, поверх головы Гурвэла… зато с неподдельным интересом к нему повернулись жены. Принявшие свои истинные мертвые обличия, они оскалились треугольными зубами; некоторые подались вперед на четвереньках, изогнув костлявые спины с ошметками сгнившей плоти. Та, что была ближе всех к краю помоста, с громким чавканьем оторвалась от женской шеи, которую терзала, улыбнулась порочно-ярким окровавленным ртом… и Гурвэл узнал в искореженном пожираемом трупе застенную девку, совсем недавно отданную кешиктенам. Видно, не протянула долго в их руках…       — Прошу тебя, господь мой!.. — вновь взмолился Гурвэл: — Позволь, как и прежде, верно служить тебе! Позволь… все исправить!..       — Исправить?.. — Одно-единственное слово заставило содрогнуться само небо. Несчастные души под помостом застонали громче, отчаяннее; где-то далеко, за горизонтом, тоскливо завыли перепуганные чудища-магнусы. — Разве ты способен исправить хоть что-то, жалкий червяк?! Я дал тебе в помощь мою драгоценную Хурдан, верный отточенный меч, не знающий промаха, — а ты обращался с нею, как с пылью у своих ног!.. Теперь я не ощущаю ее искры. Будь она мертва, душа ее вернулась бы в мои владения… но, как видишь, здесь ее нет, и я опасаюсь худшего… Найди ее! Найди мою Хурдан! Разрушь застенную столицу, приведи меня за высокие золоченые стены, чтобы я прикончил верховного бога-дракона о двух головах!.. Если сделаешь это — я, пожалуй, прощу тебя… и не стану лишать своей милости. Но если подведешь…       Какая-то невидимая сила выдернула Гурвэла из земли — но вовсе не для того, чтобы поставить на ноги. Теперь он сам… очутился под тяжелым помостом, среди покореженных тел, на которых пировал его бог со своими женами. Он не мог дышать. Его ребра трещали, череп сплющивало, как перезрелый плод. В какое-то мгновение Гурвэлу показалось, что его живот, прижатый к земле… лопается, и внутренности вываливаются наружу, в песок и пепел. Он закричал. Потом — захрипел.       И проснулся.

***

      За войлочными стенами все еще плескалась ночь, хотя небо на востоке уже понемногу светлело. Гурвэл торопливо расхаживал по коврам, обнимая себя за плечи. Отчаяние накрывало его, как лавина, мысли путались и лихорадочно метались в голове, словно перепуганные лошади, которым привязали подожженную паклю к хвостам.       Драконья столица была далеко, а разведчики доносили об огромном императорском войске, что поджидало ордо где-то на перевалах. Гурвэл опасался, что не сумеет взять верх, если такое неудобное место боя ему навяжут. Застенные генералы обладали змеиными хитростью и коварством: вряд ли ему позволили бы широко развернуть конницу в какой-нибудь долине — скорее, воинов Великой Степи перестреляли бы, как зайцев, в глухом ущелье…       Столица была далеко, и сейчас она волновала Гурвэла меньше, чем приказ великого Дайна отыскать его потерянную жену.       Кто вообще способен найти одного-единственного человека на тысячах ли проклятой Страны-За-Большой-Стеной?!       Ответ пришел сам собою.       Гурвэл высунулся наружу и крикнул бдящим кешиктенам:       — Привести ко мне минганбаши Ли Юя!       Он встретил застенного лиса, разлегшись на троне. Гурвэл старался ничем не выдать волнение, которым по-прежнему был охвачен: раскосые глаза предателя-тысячника были уж слишком остры и наблюдательны. В том была его ценность — и опасность одновременно.       Ли Юй принес с собой горный холод и тонкий аромат застенных благовоний, которыми пахли его длинные черные волосы. Гурвэл вдруг подумал, что Хан-Зверь, прежний Волк великого Дайна… чем-то походил на этого человека: возможно, тем, что не брил голову по степному обычаю, предпочитая носить волосы длинными на застенный манер… Эту мысль он тут же отбросил: тот, кто завоевал все земли до Последнего Моря, был хищником, бесстрашно бросавшимся в бой, а Ли Юй, предавший свой народ в обмен на жизнь и схожее положение в войске… был, скорее, падальщиком, шакалом или грифом. Он заслуживал только презрения… но был полезен.       — Да властвует Хан Ханов десять тысяч лет, — поприветствовал его Ли Юй, опустившись на колени перед троном. Гурвэл успел заметить хитрую улыбку на его губах. Она продержалась лишь мгновение — и исчезла, когда минганбаши коснулся ковров своим высоким лбом. — Что моему повелителю понадобилось от презренного в столь темный и ранний час?       Гурвэл махнул рукою, и Ли Юй поднялся с колен. Выпрямился, горделиво вскинув породистую голову: он происходил из знатной семьи, дальней родни Императора.       — Когда ты умолял меня сохранить твою жалкую жизнь в обмен на верную службу, ты назвал себя превосходным охотником, Юй. Сказал, что в целом свете нет такого зверя, которого ты не сумел бы выследить и нагнать для меня.       — Это чистая правда, мой повелитель, — ответил тот с плохо скрываемым торжеством. — Если Хан Ханов желает, чтобы презренный доказал делом эти слова — он готов. Повелитель желает устроить великую охоту?.. Нердж?       Степное слово из его уст прозвучало смешно и нелепо: у застенного народа не было в языке рычащих букв.       Гурвэл усмехнулся, но промолчал. Кто же устраивает нердж во время такого перехода?.. Только глупцы.       — Какого зверя я должен для тебя выследить?.. — осторожно поинтересовался Ли Юй.       — Смертную жену великого Дайна, покровителя воинов.       Лицо Ли Юя, подобно лисьей морде худое и вытянутое, враз побледнело. Глаза его больше не светились пустым самодовольством; уголки губ поползли вниз.       — Мой повелитель?..       — Эта вздорная мерзавка Хурдан… Я считал ее мертвой, но она оказалась жива. Жива — и потеряна где-то в этих краях. Мой бог требует ее себе. Требует, чтобы я вернул ее. Возьми свой минган — и отправляйся на поиски. Выследи ее. Приведи ко мне. Докажи свою преданность.       Ли Юй упал на колени, распластался перед троном Гурвэла точь-в-точь, как он сам — пред великим Дайном.       — Мой хан, найти человека в огромной стране…       — Ничуть не сложно для хорошего охотника. Верно, Юй? — холодно проговорил Гурвэл и подался вперед, сжав резные подлокотники. Костяшки пальцев побелели от напряжения. — Может, клятвы твои — лишь пустое бахвальство? Может, мне ни к чему такой человек как ты?       Ли Юй задрожал. Он был жалок. Его хотелось втоптать в ковры. Размозжить ему голову, опуская на нее гутал снова и снова, пока череп не расколется и не брызнет алое.       — Встань, мясо, — приказал Гурвэл и брезгливо поджал губы, уловив в воздухе запах чужого страха. — Твой повелитель отдал приказ, и ты исполнишь его. Найди эту гордую девку. Приведи, привези, приволоки — живой! Живой, ты понял?! Быть может… случится так, что, когда ты возвратишься ко мне с добычей, Ли Юй, ты назовешь меня уже своим Императором… а теперь — пошел вон.