Глава 6. Новая клетка для беркута

      — Думала, ты больше не придешь, — сказала Хурдан, когда белая фигурка Мацзюэ вновь протиснулась в ее мрачную тюрьму. В руках он держал неизменный деревянный поднос, от грубых глиняных плошек зазывно пахло пряным рисом, тушеными овощами… и мясом.       Впервые — мясом.       «Там, наверху, что — какой-то праздник? Заветный-день-избавления-от-голодной-смерти?» — весело подумала Хурдан, но расспрашивать ни о чем не стала. Рот ее мигом наполнился слюной, живот заурчал, требуя привычной пищи. Мясо она не ела очень, очень давно.       Как только Мацзюэ устроил поднос рядом с лежаком, Хурдан тотчас же накинулась на еду: выхватила горячие кусочки мяса из густой подливы, сунула в лепешку. Свернула ее пополам — и вгрызлась жадно, по-волчьи: так, будто это была последняя трапеза.       — Я… тоже думал, что не приду сюда какое-то время, — тихо признался Мацзюэ. Хурдан была слишком поглощена едой и потому не заметила, что сегодня он устроился ближе обычного. Теперь их плечи почти соприкасались. — Нет-нет, это не из-за твоих слов, я… и сам обидел тебя…       За три укуса от лепешки ничего не осталось. Довольно жмурясь, Хурдан облизала перепачканные подливой пальцы и принялась за овощи. Тело почти уже вспомнило, каким было до падения в клятую реку; еще несколько дней — и, наверное, она совсем оправится…       — Что ты там сказал? — переспросила с набитым ртом. Ее плечо задело его, Мацзюэ качнуло в сторону. Он отвел глаза и пробормотал:       — Ничего…       — Я не глухая, Воробушек. — Хурдан с ухмылкою толкнула его локтем под ребра — уже нарочно. — Ты болтал о том, что не придешь больше. Почему?       — Я… испортил список с важной книги. — Мацзюэ говорил медленно, раздумывал над каждым словом: быть может, для того, чтобы она понимала обращенную речь; быть может, рассказывать ему было тяжело или стыдно. — Сделал огромную кляксу, не успел закончить повинность в срок… В качестве наказания наш Распорядитель канонических текстов хотел запереть меня в такой же вот комнате на несколько дней, оставить без пищи и воды… Настоятель вмешался, отменил наказание, и вот я здесь… снова.       — Из-за меня, да? — Хурдан вернула на поднос вылизанную дочиста плошку и взялась за теплую пиалу с чаем. Поднесла к носу, вдохнула чистый, пряный запах. Степной соленый чай больше напоминал суп, а такой, застенную драгоценность, мог пить только собака Гурвэл… и предатели из числа здешних генералов, перешедшие на его сторону. Хурдан сделала глоток и зажмурилась: было вкусно. — Ваш настоятель не дурак. Понимает, что я бы не доверилась… кому-то, кто не ты. Когда он собирается меня выпустить? Случаем, не сказал?..       Пиала… вдруг качнулась в ее пальцах, золотистая зелень с тихим плеском ударилась о фарфор. Хурдан почувствовала, как разум понемногу затуманивается и, сделав над собой усилие, прохрипела:       — Что т-ты с-сделал?!       Тело уже переставало слушаться ее. Глупая слабость поднималась от ног, прорастала в каждой мышце, как сорная трава. Мацзюэ смотрел на Хурдан круглыми перепуганными глазами, в которых плескалась боль, смешанная с отчаньем долга… но даже и не думал сдвинуться с места, пока она позорно корчилась и извивалась на лежаке. Да, настоятель этого монастыря не был старым дураком. Он наверняка догадывался, что из рук доброго Воробушка-Мацзюэ, к которому она испытывала странную, доселе незнакомую благодарность… Хурдан приняла бы и смерть.       — Да пр-рокляни вас небо, мерзкие тр-русы, — прошептала она и, сдавшись темноте, уронила голову мимо тощей подушки.

***

      Куай-дэ лежала недвижно, но глаза ее были открыты и в пламени светильников поблескивали едва-едва.       «Как же она красива», — подумал Мацюэ… и тут же испугался этой мысли.       Куай-дэ и вправду сейчас была красива: той пугающей красотою, какой обладали одни лишь недавно умершие. Лицо ее было нефритово-неподвижным, отрешенное спокойствие застыло в уголках слегка опущенного рта… Вместе с тем она чем-то напоминала ему веревочную куклу му-оу: когда представление оканчивалось, и нитки больше не держали деревянное тело, кукла бессильно опускалась на помост, замирала с вывернутыми несуразно руками и ногами…       Куай-дэ была человеком. Ей наверняка было больно.       Мацзюэ подождал, пока сердце не сделает еще пару ударов, а потом осторожно склонился над ней, чувствуя, как от волнения взмокают ладони. Поднес дрожащую кисть к побледневшим губам.       Она дышала. Жизнь по-прежнему текла в ее венах… но теперь не столь яростно. Почтенный чжу-чжи Лао Дэчжень не собирался убивать Куай-дэ: только усыпить на время, чтобы без лишних глаз и особых трудностей перевести наверх, в отдаленный сэн-фан в заброшенном крыле.       Подальше от «слепой комнаты».       — Могучего беркута, что оправился от ран и встал на крыло, не удержишь в клетке, если он помнит небо и стремится к нему всей своей сутью, — задумчиво проговорил минувшим вечером настоятель, когда Мацзюэ закончил свой рассказ о Куай-дэ. — Чем дольше эта женщина остается запертой под горою, тем меньше в ней человека и все больше — гвай-ву. Однажды — быть может, уже совсем скоро, — тьма степного бога поглотит целиком ее душу.       — И… что же делать? Как ей помочь? Как я могу ей помочь? — затараторил Мацзюэ. Чжу-чжи в ответ лишь улыбнулся:       — Твое сердце — чистое и сострадательное, юный брат Шаньши, а твой разум — пытлив и гибок; он не успел еще закоснеть и иссохнуть от тысячи тысяч правил. Пожалуй… одному тебе и под силу спасти ее — от нее же самой. Спасти лучшее в ней: то, что пока еще не отравлено ядом войны и способно воспринять доброту… то, что способно увидеть путь, который уготован этой женщине свыше. Вот почему Лазурный Дракон Семи Добродетелей выбрал тебя. Вот почему переплел ваши судьбы, сотворив из них единую нитку. Новым солнцем ты кое-что сделаешь. Это вряд ли придется тебе по душе, но другого выхода… нет.       Поднявшись на ноги, Мацзюэ отряхнул чжидуо и отворил дверь изнутри, нажав на обыкновенный, ничем не примечательный камень. По другую сторону, в коридоре, его знака ожидали двое монахов с носилками. За их широкими спинами угадывалось бледное золото настоятельских одежд.       — Она возненавидит этого послушника, — тихо сказал Мацзюэ. — Он предал ее доверие. Если презренный снова придет к ней…       — То она не сделает тебе ничего дурного, брат Шаньши, — ласково проговорил Лао Дэчжень и погладил его по плечу, успокаивая. — Когда наша гостья очнется, я первым хотел бы ее навестить. Это давно уже следовало сделать, не находишь?..       Мацзюэ посмотрел на обманчиво-слабую руку Куай-дэ, свисающую с носилок. С дрожью вообразил себе, какой ужасный след на высохшем от аскезы теле настоятеля оставил бы ее кулак.       — Если того пожелает почтенный, — пробормотал он, — но послушник смиренно предупреждает…       — Не тревожься, юный брат. Ни за меня, ни за нее. Теперь — пойдем же.

***

      Хурдан открыла глаза и снова закрыла. Поморщилась. Выбранилась сквозь зубы. Свет причинял боль, голова гудела: так, будто ее поместили в огромный медный колокол и принялись со всей дури по нему колотить.       После яда тело слушалось плохо, нутро горело и клокотало; Хурдан вывернуло прямо на пол — она едва успела свеситься с лежака.       «Жалкие трусы, — подумала мрачно, утерев рукавом сухие потрескавшиеся губы. — Даже прикончить толком-то не смогли».       Ужасно хотелось пить. Совсем немного — спать, а больше всего на свете — влить в тощую глотку этого предателя Мацзюэ целое ведро отравленного чая.       — Ты и впрямь очень сильная. Не припомню, чтобы кто-то так быстро приходил в себя после Лунного корня, — раздался позади напевный, слегка дребезжащий старческий голос. Морщась от боли, света и звуков, Хурдан повернулась в его сторону… и наконец заметила, что очнулась в другом — незнакомом — месте.       Оно нисколько не походило на прежнюю каменную клетку; о нет. После жалкого отростка потайного хода в горе, эта комната казалась Хурдан настоящим дворцом, просторным и светлым. Белые стены были расписаны голубыми драконами; между их гибкими телами чернели ровные столбцы наставлений и молитв… только вот краска облупилась и потускнела местами; она облезала, как облезает кожа у линяющей гюрзы. За раздвижной панелью из сероватой пыльной бумаги виднелся маленький заброшенный сад. Темная вода мерно колыхалась в рукотворном круглом озере; на его берегах шумел одичавший без должного ухода тростник. Выше, над снежно-белой отвесной стеною монастыря… плескалось вечное синее небо.       Это была еще не свобода… но впервые за много дней в заточении Хурдан почувствовала, что наконец приблизилась к ней.       Старик в желтом терпеливо ждал, когда она вновь обратит на него внимание. Подвижные морщинистые пальцы перебирали длинные деревянные бусы, губы шевелились в молитве. Что ж, этот старый шаман не терял времени даром, каждое мгновение своей жизни посвящал службе.       Хурдан была такою же… в первый год, а потом поняла, что великому Дайну всегда будет мало крови и жертв.       — Ну, и где этот слизняк Мацзюэ, подсунувший мне яд под видом чая? — Хурдан поднялась с постели и зашипела, как степная кошка: мир вокруг нее качался и плыл, ноги стали слабыми. Она обхватила себя за плечи и поспешила в сад, вдохнуть свежего горного воздуха. Шел за нею старик или нет, ее не волновало. — Он так испугался, что прислал замолвить за себя словечко аж целого настоятеля?.. Я не почитаю старых людей лишь потому, что они стары, драконий жрец. В Степи почтение можно заслужить только своими делами.       — Вот как? В таком случае, тебя, Куай-дэ, убийцу тысяч людей по эту сторону Стены, следовало бы оставить в «слепой комнате» навсегда.       Внезапно он очутился рядом, явив необыкновенную, нечеловеческую прыть. Еще мгновенье назад старик отщелкивал свои бусины возле двери, устроившись на циновке со скрещенными ногами, а теперь… стоял подле Хурдан, смотрел на темное водяное зеркало.       Она пожала плечами:       — Я служу своему богу, ты — своему. Я — меч. Ты — слово. Может, ты тоже убивал — пока не стал монахом.       — Мне… доводилось отнимать людские жизни, — неожиданно признался старик, — но я не горжусь этим. — Помолчав, он продолжил с посветлевшим лицом: — Надеюсь, ты не откажешь мне в скромной просьбе… вместе посидеть в саду, могучая Куай-дэ? Ты наверняка соскучилась по солнцу, а я бы с радостью погрел свои разнывшиеся кости в его жарких лучах.       Он хлопнул в ладоши, дверь отворилась, и в комнату с поклонами вошли двое служек в белом.       Ужасно похожие на Мацзюэ.       — Приберите здесь и оставьте нас.       — Да, благословенный!       Голоса их прозвучали строго и ровно, прозвучали, как единый голос, и Хурдан вдруг подумала: Мацзюэ… ответил бы невпопад.       Он… отличался от прочих обитателей монастыря, пусть и носил такое же безукоризненно-белое, сверкал гладко выбритой макушкой, напоминавшей яйцо, и покорно бормотал молитвы, обращенные к богу-дракону.       При всей схожести с остальными, он… был другим. Слишком живым, слишком… искренним; слишком… неподходящим для этого места. Было ли тому виной его актерское прошлое с сотней примеренных личин, или же дело было в чем-то ином, Хурдан не знала. Знала одно: глупый Воробушек-Мацзюэ никак не шел у нее из головы.       Хурдан страшно разозлилась на него… и на себя тоже. Жизнь Дайновой жены еще в первые два лета отучила ее привязываться к людям: смерть обыкновенно забирала их раньше, чем они становились ей… непозволительно дороги; но Мацзюэ… Воробушек-Мацзюэ и тут оказался особенным.       Он уже стал ей дорог.       Хурдан не могла сказать, почему. Вернее, могла, но… не хотела себе признаваться.       Даже здесь, в этом тихом мирном месте, что скрывало ее драконьей магией от взора божественного мужа… нельзя было допускать опасных мыслей.       Тропа, выложенная плиткой из белого гладкого камня, окончилась у небольшой скамейки, тоже каменной; теплой из-за полуденного солнца. Хурдан уселась первой, зажмурилась, подставив свету лицо.       — Благодарю, что исполнила мою маленькую просьбу, — проговорил настоятель и устроился рядом. Одежды у него оказались не желтые, а золотые; на них были вышиты драконы: много-много драконьих силуэтов. Шитье блестело на солнце не хуже вычищенной брони; Хурдан стало больно смотреть, и она отвернулась.       Когда он сел, отчетливо раздался хруст коленей. Стариковское тело было все-таки слабым, оно несло на себе печать всех прожитых настоятелем лет; он никак не мог проделать путь от дверей ко входу в сад… за мгновение.       Наверное, ей показалось тогда.       — Могу я поделиться с дочерью Великой Степи своими наблюдениями о ней?       Хурдан хмыкнула. Дурацкие возвышенные речи всегда смешили ее, но, пожалуй, так разговаривали все важные монахи.       Мацзюэ… был проще.       — Вон из моей головы, глупый ты Воробушек, — прошипела она и, заметив вопросительно вздернутую седую бровь, резко ответила:       — Валяй, раз уж так хочешь.       — Что ж, мои мысли о тебе таковы, — сказал настоятель и посмотрел на нее пронзительно-ясно: — Ты, могучая свирепая Куай-дэ… подобна сосне, выросшей на одиноком утесе. Ты вцепляешься в свое существование с тем же упрямством, с каким это дерево оплетает корнями безжизненный камень. Любой ценой удержаться над бездною — вот его стремление, вот его единственная цель. В этом… вы весьма похожи.       Видя, что она сердито хмурится, торопливо прибавил:       — В культуре моего народа горная сосна символизирует стойкость, храбрость и мужество.       — И поэтому… ты сравнил меня с деревом? — Хурдан недовольно дернула плечом. — Вы, застенные шаманы — такие странные…       — И многих… застенных шаманов ты встречала на своем пути?       — Я многих убила, — осклабилась она. — Пожалуй, ты первый, с кем я разговариваю вот так. Нет. Предатель Мацзюэ был первым.       — В темный час ненастья, когда буря мчится по небу, ветви одинокой сосны становятся прибежищем для всех птиц, оказавшихся рядом с нею. Даже для тех, что малы и кажутся невзрачными, слабыми, не заслуживающими спасения, — улыбнулся старик. Улыбка вышла хитрой, Хурдан насторожилась. — Юный брат Шаньши — Мацзюэ — действовал по моему приказу. Перевести тебя сюда… следовало втайне.       — Так твои монахи… не знают? — поразилась она.       Что за глупый беспечный дурак!..       Сжав кулаки, выплюнула сердито:       — Ты играешь в оч-чень опасную игру, настоятель. Их незнание может стоить им жизни.       — Лазурный Дракон Семи Добродетелей сокрыл это место от взора всех других богов — даже своих братьев и сестер. Не стоит тревожиться понапрасну.       Хурдан вспылила:       — Ты не знаешь силу моего бога!..       — А ты не знаешь силу моего. — Голос настоятеля звучал миролюбиво, однако в его ласковом тоне Хурдан отчетливо слышала угрозу.       — Отпусти меня, — глухо попросила она. — Верни мне меч, доспехи, дай коня — и я уйду, а вы останетесь тут, на своей горе. Живые и невредимые. Не самая плохая сделка, так ведь? Жизнь — за жизнь. Как по мне — честно.       Настоятель улыбнулся.       — Когда Мацзюэ нашел тебя… меча рядом с тобою не было. Твой доспех мы сожгли, чтобы оградить себя и это место, а лошадей в нашем монастыре не разводят. Могу отдать тебе своего ослика, но могучая Куай-дэ наверняка сочтет мой жест доброй воли… страшнейшим оскорблением. Я прав?..       — Прав!.. — Хурдан почувствовала, как сердце ее переполняет ярость. — Не хочешь отпускать миром, по-хорошему, — что ж, ладно. Будет по-плохому. Заберу свою свободу силой!..       — Этой силой? — поинтересовался настоятель. Хурдан успела лишь заметить, как поднялась его сухая рука в широком золотом рукаве… и ощутила касание двух пальцев под челюстью.       Темнота вновь забрала ее.       

***

      Старый петух был на вкус, как подошва. Суп напоминал воду, над которой высоко-высоко однажды пронесли тощий кусочек мяса. Ли Юй морщился, давился в одиночестве своего шатра, но ел: больше нечего было; ордо распугала зверье и птиц на многие ли вокруг.       Великий Хан, будто насмехаясь, отправил его «на охоту» без припасов и заводных лошадей.       — Хороший охотник всегда найдет, чем поживиться, пока выслеживает добычу. Верно, Юй? — Выбритая голова Сотрясателя Вселенной в утренних сумерках походила на рухнувшую с неба луну, каким-то чудом оказавшуюся на плечах человека.       — Да, мой повелитель, — согласился Ли Юй, поклонившись. Нутро его горело от унижения. Он приходился родичем самому Императору; эта жирная свинья, явившаяся с другой стороны Стены, не смела с ним так обращаться!..       Но разве мог он возразить — или хоть чем-нибудь показать свое недовольство?.. Хан варваров никого не слушал. Только себя; всегда одного себя. Ли Юю казалось, что этот невыносимый человек любил всего несколько вещей, существовавших в мире: сытную еду, хорошую выпивку, покорных женщин… и звук собственного голоса. Про него говорили, что раньше он был жалким пастухом из жалкого бедняцкого рода… а теперь его речи слушали не овцы и не быки, но тысячи воинов. Десятки тысяч.       Они с радостью готовы были умереть за него.       Ли Юй — нет.       За Императора, глупого мальчишку, которого пока еще защищали толстые стены Лунфэна, умирать он тоже не собирался.       «Как несправедлива порою жизнь», — подумал Ли Юй. Поморщился, когда на зуб попалась тонкая птичья косточка.       Из нетронутой горной деревушки, так удачно подвернувшейся им по пути, они забрали все припасы, какие только смогли. Крестьяне… даже не сопротивлялись. Они сбились в кучу — покорное стадо — и обреченно смотрели влажными глазами, как их лишают последнего. Когда войско двинулось прочь, в спины им… полетели вовсе не проклятия: старики громким шепотом благословляли их на борьбу с варварами.       Отстоять перед ханом право на старые доспехи было хорошим решением. Жители принимали их за солдат Императора и не чинили препятствий.       Только Ли Юй больше не служил Императору. И Великому Хану тоже служить не желал, но… успех его дерзких завоеваний — как, впрочем, и конец Империи — были очевидны каждому, кто имел глаза и разум.       Быть на стороне проигравших означало быть мертвым, а Ли Юй отчаянно, совершенно отчаянно хотел жить.       Полог при входе взметнулся; вошел Чжан Инцзе. Стукнул в грудь кулаком, почтительно склонил голову.       — Мой генерал.       Ли Юй не спешил его поправлять или одергивать. Возможность снова побыть блистательным генералом, хоть на мгновение… дорогого стоила.       — Новости? — устало спросил Ли Юй.       Чжан Инцзе осторожно подошел к краю карты, расстеленной прямо поверх земляного пола. Снял с пояса меч, кончиком ножен ткнул в одно место на беленой бумаге.       — Люди еще раз обыскали тропу, на которой случился обвал. Никого, похожего на женщину.       — Ее и нет среди мертвых, — отозвался Ли Юй с плохо скрываемым раздражением. Чжан Инцзе был исполнительным человеком, но никогда не мыслил широко. Он не заслуживал офицерского чина, но его преданность… вот она заслуживала, и потому Чжан Инцзе неизменно оставался рядом, кому бы ни служил Ли Юй. Такие люди… были необыкновенно полезными.       — Ты отправил их дальше, вдоль реки?       — Да, мой генерал. Этот недостойный слуга послал наших людей прочесывать берег. Они пойдут по течению — и против. Еще… презренный взял на себя смелость отправить часть воинов на север, глубже в горы. Другая часть устремится на юг, в Край Тысячи Сверкающих Озер…       — Ты ведь понимаешь, что мы вряд ли найдем ее там? На равнинах — и в диких горах?..       — Мой генерал?..       — Попробуй задаться теми же вопросами, что и я, мой верный Инцзе. Женщина жива, но надежно спрятана даже от взора своего бога. Своего могущественного небесного супруга, пред которым все остальные боги — пыль. Кто же спрятал ее? И кто, по-твоему, устроил этот обвал? — Ли Юй поставил опустевшую миску на пол, вытер ладони полотенцем, пропитанным цветочной водою. Подошел к расстеленной карте и продолжил:       — Кто настолько могущественен, чтобы бросить вызов Великому Хану, славно проредить его армию… и не оставить никаких следов?       — Этот презренный слуга… не имеет ни единой догадки…       — Конечно же. — Губы Ли Юя растянулись в ухмылке. — Ты не обладаешь добродетелью догадливости, Инцзе, но у тебя хватает других… Что ж, у меня есть ответ. В этих горах полным-полно монастырей. Это всем известно. Всем — кроме степных варваров.       Рот Чжан Инцзе округлился, брови поползли вверх. Теперь он тоже понял.       — Мой генерал… подозревает кого-то конкретного?       — Я не знаю, у кого может быть женщина. Обходить каждый монастырь — безумие и глупая трата времени… Но помощь нам, несомненно, потребуется. Вот здесь — Лоудань. — Ли Юй забрал меч Инцзе, указал на одну из помеченных вершин. — Этот монастырь славен своими воинскими искусствами, но его монахи редко покидают гору. Их мало интересует мир: только мастерство, которое они оттачивают веками… А вот здесь — Шанъяо Юмяо. По слухам — гора, на которой обосновался Клан Белой Цапли.       — Женский монастырь — миф, — осторожно возразил Инцзе. Ли Юй перебил сердито:       — Нельзя отметать даже миф!.. Я не вернусь к этой лысой обезьяне с пустыми руками!.. Не окончу свою жизнь с позором, разорванный грязными лошадьми!.. Мы отправимся туда, к этим монахиням, и попросим о помощи. Никто не найдет потерянную женщину быстрее другой женщины.       — Положим, вы правы, и Клан Белой Цапли действительно существует… И они даже откроют нам двери своей священной обители — нам, мужчинам!.. — но… подумал ли мой генерал о том, что будет, если они… откажут?..       — Верному слуге Императора? Откажут в поисках той, без которой владыка варваров — не опаснее заблудившегося пьяного пастуха?.. — Ли Юй недобро усмехнулся. — Я умею убеждать людей. Ты нередко бывал свидетелем.