Глава 1. Первый вкус молока

Вселенная сжалась до леденящего вихря, рвущего в клочья его плоть и гордыню. Последнее, что видел Ганнибал Лектер, — лицо Уилла Грэма, искаженное болью и триумфом, расплывающееся в предрассветном небе. Это был достойный финал. Его собственная "Божественная комедия", завершенная. Но сознание не исчезло. Оно горело. Его не расплющило о скалы, а будто пропустили через алхимический тигель. Огонь не физический, а метафизический, пожирающий душу, переплавляющий ее в нечто новое. Он чувствовал, как его "я" — его воспоминания, его знания, его изысканные вкусы и утонченные язвы — сжимаются в сверхплотную точку, чтобы затем... *** Первым ощущением был запах. Не дорогих духов, старого вина и крови, а запаха стерильной чистоты, талька и… женщины. Тепла. Затем — вкус. Грудного молока. Инстинктивно он сглотнул, и древний рефлекс утоления голода столкнулся с памятью о фуа-гра и трюфелях. Он открыл глаза, но мир был размытым пятном света и теней. Он был беспомощен. Заключен в тело младенца, не способного даже держать голову. Но его разум, разум доктора Ганнибала Лектера, был ясен как никогда. "Регресс. Полная физическая беспомощность при полной сохранности когнитивных функций. Любопытно". Дни сливались в череду кормлений, сна и смутных образов. Два лица доминировали в его новом мире: красивая женщина с бездонными черными глазами и мягкими руками — Микото. И мужчина с суровым, словно высеченным из камня лицом, чье присутствие было наполнено холодным авторитетом — Фугаку. Его назвали Саске. Саске Учиха. Ганнибал-Саске стал идеальным наблюдателем. Он лепетал, как положено младенцу, но его глаза, темные и проницательные, видели то, что другим было невдомек. Он видел, как Микото, его новая "мать", смотрела на него с обожанием, в котором он улавливал тень тревоги. Он слышал, как по ночам доносился приглушенный голос Фугаку, говорившего о "давлении Совета", о "недоверии Второго", о "подготовке". "Заговор. Мой новый "отец" — заговорщик. Как вульгарно". Его аналитический ум уже работал, складывая пазл этого нового мира. Мир шиноби. Мир, где убийство было не личным таинством, а ремеслом. Где смерть была не изысканным финалом, а статистикой. В нем была своя грубая поэзия, но не было... утонченности. А потом был Итачи. Старший брат. Мальчик с глазами старика. Когда Итачи брал его на руки, Ганнибал-Саске замирал, чувствуя исходящую от него тяжелую, зрелую ауру. В его взгляде была не просто братская нежность, а нечто большее — глубокая, почти трагическая печаль и решимость, которую Ганнибал узнавал. Это была решимость человека, идущего на жертвоприношение. В шесть месяцев он уже мог сидеть. В год — ходить и намеренно выстраивать лепет в подобие слов, вызывая умиление у матери и одобрительный кивок у отца. Его хвалили за не по годам развитый интеллект. Они и не подозревали, насколько он развит. Сидя на коленях у Микото, он смотрел на иероглифы в детской книжке, и его разум, привыкший к сложнейшим медицинским трактатам и партитурам, с легкостью схватывал систему. В два года он уже бегло читал. Он скучал по музыке. Однажды, играя во дворе, он услышал, как ветер шелестит в листьях деревьев Учиха. Это был хаотичный шум. Закрыв глаза, Ганнибал в своем сознании начал раскладывать его на партии, выстраивая в подобие грустного вальса. Это было суррогатом, но лучше, чем ничего. Он тосковал по своей коллекции вин, по аромату идеально приготовленного мяса. Детская пища была пресной, лишенной характера. Однажды, увидав на кухне сырое мясо для ужина, он потянулся к нему, не с детским любопытством, а с ностальгией гурмана. Микото мягко отвела его руку. —Нельзя, Саске, это грязно. "О, моя дорогая, вы не представляете, какие вкусы скрывает эта "грязь", если подойти к делу с умом",— подумал он, улыбаясь ей своей самой невинной улыбкой. С годами его понимание мира укреплялось. Клан Учиха был полон обиды и высокомерия. Их план мятежа был, с точки зрения Ганнибала, тактически несостоятелен и эстетически убог. Открытый бунт? Резня на улицах? Это было искусство для плебса. "Если бы это был мой заговор... — размышлял он, глядя на играющих детей своего клана. — Я бы начал с ядов. Не тех, что убивают быстро, а тех, что подрывают волю, вызывают паранойю. Я бы превратил правительство Конохи в подобие сумасшедшего дома, а затем предложил бы свои услуги в качестве "лекаря". Но он был ребенком. Его тело было слабым, его чакра только формировалась. Он был пленником в золотой клетке собственного детства, вынужденный наблюдать, как его новый мир катится к вульгарному и кровавому финалу. Он видел, как тяжелел взгляд Итачи. Как росла стена между ним и отцом. Ганнибал-Саске чувствовал надвигающуюся бурю. И он знал, что ночь, когда она обрушится, станет для него не трагедией, а... экзаменом. Первым настоящим испытанием его новой, старой сущности в этом жестоком и прямолинейном мире. Его личная охота еще не началась. Но аппетит уже просыпался.