Глава 2. Первые ноты новой симфонии

Академия ниндзя стала для Ганнибала-Саске идеальной лабораторией по изучению человеческой, а точнее, детской природы. Пока другие дети старательно выводили первые иероглифы или кидали тупые сюрикены, он составлял психологические портреты. Его успехи были блестящими, но не вызывающими. Он был первым во всем, но делал это с такой непринужденной грацией, что это выглядело не как упорный труд, а как естественный порядок вещей. Это раздражало одних (например, борова по имени Кибэ) и вызывало восхищение у других. Особое восхищение исходило от двух девочек с противоположными характерами. Яманака Ино — яркая, громкая, как малиновая пионерка, стремящаяся быть в центре внимания. И Харуно Сакура — тихая, но с умными, наблюдательными глазами, которые он ценил куда больше, чем показную браваду Ино. Они смотрели на него томными взглядами, краснели и шептались. Ганнибал, помнивший томные взгляды аристократок с парижских ужинов, находил это забавным. Их интерес был примитивен, основан на социальном статусе и внешности. «Они видят обложку книги, даже не подозревая, какие тёмные главы скрыты внутри», — думал он, вежливо отводя взгляд, что лишь заставляло их сердца биться чаще. А затем был Наруто. С первого дня он был раздражающим, громким, навязчивым диссонансом в выстраиваемой Ганнибалом гармонии. Его крики, его дурацкие выходки, его патологическая потребность во внимании — все это вопило о плохом воспитании и отсутствии какого-либо изящества. Но по мере наблюдения Ганнибал начал замечать иное. В глазах Наруто, когда тот думал, что никто не видит, была не просто грусть. Была та же самая бездна одиночества, что когда-то жила в маленьком Ганнибале Лектере после гибели Миши. Та же ярость, тот же голод по признанию. Однажды, когда Наруто в очередной раз провалил простое клонирование, учитель с раздражением бросил: «Хватит, Узумаки, ты только время отнимаешь!» Ганнибал увидел, как сжимаются кулаки мальчика, как он пытается скрыть дрожь унижения под маской бравады. В этот момент Ганнибал-Саске не почувствовал презрения. Он почувствовал… любопытство. «Он — пария. Изгой. Как и я. Но в отличие от меня, он не скрывает свою боль за маской. Он выставляет её напоказ, как шрам. Наивно. Но… честно». Он не протянул руку помощи. Но и не присоединился к насмешкам. Он просто смотрел, занося в свой ментальный досье новую запись: «Наруто Узумаки. Объект интереса. Возможный родственный дух под слоем вульгарности». Отношения с Итачи были самой сложной партией в его новой жизни. Каждое их взаимодействие было игрой в шахматы, где один игрок помнил все прошлые партии, а второй даже не подозревал, что игра началась. Итачи был идеальным братом: терпеливым, нежным, обучающим. Но Ганнибал видел за этим тяжелую, невыносимую грусть. Он ловил взгляды, которые Итачи бросал на отца — полные холодного разочарования. Он видел, как тот замирал, услышав очередной шепот о «недоверии клана». Во время их редких совместных прогулок Ганнибал-Саске задавал вопросы, которые были не по годам проницативны. —Итачи-ни, что важнее: долг перед семьей или долг перед деревней? —А что есть деревня, если не большая семья? — уклончиво отвечал Итачи, с удивлением глядя на младшего брата. «Увернулся. Искусно. Но в его глазах был ответ. Он уже сделал свой выбор, и этот выбор не в пользу клана»,— анализировал Ганнибал. Он не испытывал к Итачи сыновней любви. Но он испытывал острое интеллектуальное влечение. Брат был самой загадочной и трагической фигурой в его окружении, и Ганнибал с нетерпением ждал момента, когда сможет увидеть его истинное лицо. Его единственным утешением, способом сохранить связь с утраченной цивилизацией, стала кухня. Сначала он просто наблюдал за Микото, запоминая местные ингредиенты: шиитаке, побеги бамбука, соевый соус, странные, но ароматные травы. Первый раз он подошел к плите в семь лет, заявив, что хочет научиться быть самостоятельным. Микото, умиленная, разрешила ему помочь. Вскоре «помощь» превратилась в полный контроль над ужинами по воскресеньям. Фугаку, привыкший к простой, сытной пище шиноби, впервые попробовал суп мисо, который приготовил Саске. Бульон был не просто горячим, он был идеально сбалансированным — умами, соленость, глубина. Рыба на пару таяла во рту, а овощи сохраняли идеальный хруст. —Это… необычно, — произнес Фугаку, откладывая палочки. Его строгое лицо смягчилось от удивления. — Откуда ты научился такому? —Я просто представил, какой вкус должен быть у идеальной еды, отец, — скромно ответил Саске. Он не лгал. Он вспоминал. Вспоминал паштеты, соусы, точные температуры. Он адаптировал свои знания к местным продуктам, творя кулинарные симфонии в мире, привыкшем к грубым аккордам. Однажды вечером Фугаку, закончив трапезу, положил руку на его плечо. Жест был неловким, но наполненным редким одобрением. —Твои руки созданы для великих дел, Саске. Но помни — они должны держать не только нож повара, но и кунай будущего ниндзя. Ганнибал-Саске вежливо кивнул. «О, отец. Вы даже не представляете, для каких именно "великих дел" созданы мои руки. И какой нож они предпочитают». Он смотрел на свои детские пальцы, сжимая и разжимая их. Впереди была академия, команда, миссии. Но его главной миссией оставалось одно: никогда не забывать, кем он был, и выстроить эту жизнь так, чтобы она вновь обрела утраченное изящество. И если для этого придется перекроить этот грубый мир под себя, он был к этому готов. *** Наблюдая за Итачи, Ганнибал-Саске постепенно осознал, что величайшая тайна его брата скрыта не в поступках, а в самой его природе. Он начал замечать мельчайшие детали: как взгляд Итачи на секунду задерживается на падающем листе, словно фотографируя траекторию; как он, кажется, предвосхищает движения спарринг-партнеров еще до того, как те начали движение. Это было не просто мастерство. Это было нечто иное. Нечто, что нарушало привычные законы реальности, и именно это привлекло ум Ганнибала, всегда жаждавший понять механику всего сущего. Он подошел к вопросу с присущей ему методичностью. Он начал с библиотеки, но нашел лишь туманные легенды и отрывочные упоминания о «Глазе Копирования». Этого было недостаточно. Ему нужен был первоисточник. Ему нужен был Итачи. Однажды вечером, когда брат медитировал у пруда в их саду, Саске подсел рядом. —Итачи-ни, — начал он с подобранной заранее интонацией — любопытствующей, но не навязчивой. — Я читал о джутсу клана. Но все говорят только о «Великом огненном стиле». А что насчет наших глаз? Почему о них так мало сказано? Итачи не открыл глаз сразу. Несколько секунд тишины повисли между ними, наполненные лишь шепотом воды. —Глаза Учиха… это не просто техника, Саске, — наконец произнес он, и его голос был непривычно тяжел. — Это наша гордость, наша сила и наше проклятие. — Проклятие? — Ганнибал-Саске почувствовал, как в нем вспыхивает искра настоящего, неподдельного интереса. В этом слове была глубина, обещавшая психологическую драму. Итачи повернулся к нему, и его темные глаза смотрели с пронзительной серьезностью. —Шаринган видит не просто движения. Он видит саму суть вещей. Чакру, поток которой подобен крови в жилах. Мельчайшие движения мышц, выдающие намерение. Он копирует любое зрелищевое дзюцу, воруя секреты врага и делая их своими. На высших стадиях… он способен читать мысли. Мозг Ганнибала-Саске, привыкший к сложнейшим психоаналитическим построениям, мгновенно оценил чудовищный потенциал. «Читать мысли… Не интуиция, как у Уилла, а прямое, неоспоримое видение внутреннего мира человека. Это… абсолютная власть. Власть, перед которой бледнеют любые пытки и допросы». — Но цена за такое зрение велика, — продолжал Итачи, и его взгляд стал отстраненным, словно он смотрел куда-то в прошлое или будущее. — Чем больше ты видишь, тем больше ненавидишь. Сила глаз пробуждается не в тренировках, а в сильнейшем эмоциональном потрясении. Чаще всего — в потере. Чем больше ты любишь, тем острее боль, и тем сильнее становятся твои глаза. Вот почему это проклятие. Наша сила рождается из нашей боли. Для Ганнибала Лектера, чья личность была выкована в горниле самой страшной потери, эти слова прозвучали не как предупреждение, а как откровение. «Рождается из боли…» Его собственная, старая боль, холодная и выдержанная, как вино, внезапно обрела новую ценность. Она была не просто его демоном; она могла стать его инструментом. Его оружием. — Значит… чтобы стать сильным, как ты, нужно кого-то потерять? — спросил он, симулируя детскую тревогу, но в его уме уже строились планы. Итачи вздрогнул, и в его глазах на мгновение мелькнула настоящая, сырая боль. Он положил руку на голову Саске. —Не стремись к этому, Саске. Сила, купленная такой ценой, — это пустота. Лучше оставайся в неведении. Но было уже поздно. Семя было посажено в самую благодатную почву. Ганнибал-Саске смотрел на уходящую спину брата, и в его разуме бушевал интеллектуальный шторм. Шаринган был не просто боевым инструментом. Он был ключом к абсолютному пониманию человеческой природы, к снятию всех и всяческих масок. Он был воплощением его собственных, самых сокровенных желаний — видеть людей насквозь, до самой их уродливой, прекрасной сердцевины. С этого дня его наблюдения за Итачи приобрели новую, хищную целенаправленность. Он изучал не просто брата; он изучал будущее воплощение самого себя. И мысль о том, что его собственная, древняя агония может однажды открыть ему этот алый взгляд в глубину души, наполняла его странным, жутким предвкушением.