Глава 50. Зеркало для отца

Представление на площади Плавильного Тигля подходило к концу. Грохот рукоплесканий, смешанный с гулом восхищённого и испуганного шёпта, долетал даже сюда — на самый верхний шпиль Чёрной Рифмы, самой высокой башни при Церкви Молчаливого Пламени. У резного ажурного окна, больше похожего на глазницу гигантского черепа, стоял Зириэль. Он не просто наблюдал — он впитывал. Его ядовито-оранжевые глаза, горящие из-под чёлки, следовали за каждым жестом Глифары, за каждой беззвучной волной Мирзо, за синхронными движениями близнецов. На его губах играла та же лёгкая, высокомерная улыбка, что и при первой встрече с кланом «Ярости Ангела», но сейчас в ней было нечто новое — ликующий, почти детский восторг. «Вот видишь, видишь? — мысленно обращался он к кому-то далёкому и презренному. — Это уже не просто сила. Это — искусство. Моё искусство». Когда распорядитель с драконьим крылом завершил речь, и толпа взорвалась окончательным, оглушительным рёвом одобрения, Зириэль откинул голову и тихо рассмеялся. Звук был похож на потрескивание сухого хвороста. Он повернулся и, не в силах сдержать прилива энергии, почти поплыл вниз по винтовой лестнице из чёрного стекла, его плащ взметался за ним, как тень ликующий дух. Он миновал мрачные коридоры, украшенные фресками страданий и триумфов, мимо склонившихся в почтительном поклоне стражей в латах цвета воронёной стали, и распахнул массивные двери в главный зал церкви. Зал был пуст и безмолвен. Воздух здесь был не просто холодным — он был вымершим, лишённым даже намёка на звук или тепло. И в этом безмолвии, у дальней стены, напротив входа, парило Оно. Сердце Бездны. Так они его называли. Огромный, выше человеческого роста, кристалл неправильной, будто вырванной с корнем формы. Он не просто стоял — он висел в воздухе, медленно вращаясь, и его поверхность не отражала свет, а поглощала его, переливаясь изнутри всеми оттенками ночи: глубоким индиго, фиолетовым предгрозовья, чёрным, как бархат космоса, и зловещими проблесками запредельного багрянца. В его глубинах иногда мелькали и гаснули искры, напоминающие далёкие, умирающие звёзды. От него исходила тихая, гудящая вибрация, от которой сжималось сердце и хотелось заткнуть уши. Зириэль подошёл к нему почти вплотную, его сапоги гулко отдавались на каменном полу. Он расправил плечи, и его голос, ещё минуту назад звучавший лишь в его голове, прозвучал в зале громко, звонко, полный ядовитого торжества. — Ну что, старина? Видел? Насладился спектаклем? — он раскинул руки, словно представляя невидимой публике сам кристалл. — Мои палитры! Мои кисти! Глифара, что рвёт волю, как гнилые нитки! Мирзо, чьё дыхание режет тише мысли! Близняшки — один разум в двух сосудах! Иррите, что лепит мир, как глину! Гисил, переплавляющий самую суть вещей! Разве это не прекрасно? Разве это не на порядки выше той грубой силы, которой ты так цеплялся? Он сделал паузу, наклоняясь к холодной, мерцающей поверхности, и его отражение исказилось в ней, став демонической маской. — Ты сомневался. Всегда сомневался. Говорил, что я строю замки из песка. Что у меня «нет настоящих последователей, только фанатики». А теперь? Теперь они — произведение искусства! И они мои. И с такой силой… — его голос снизился до страстного, уверенного шёпота, — …разве я с ними не смогу победить? Разве мы не сотрём в пыль этих самодовольных «светлых» со всеми их гильдиями, драконами и ангелами? Они уже дрожат, старик. Они уже чувствуют нас. Воздух в зале сгустился. Гул кристалла нарастал, превращаясь в низкое, пронизывающее всё тело ворчание. Затем он резко пульсировал — от центра к граням пробежала волна тёмно-фиолетового света. И голос, который возник, не исходил из одной точки. Он звучал со всех сторон сразу — настойчивый, отчаянный, но пронизанный остатками былой, неоспоримой власти. Голос, знакомый Зириэлю до боли. — Искусство? — прошипел он, и каждое слово было как удар хлыста. — Ты выставил на потеху толпе хорошо отрепетированных болванок! Кукол, что пляшут под твои кривые стишки! Их сила — бутафория, Зириэль! Она хороша для парада, для запугивания тёмной черни. Но в настоящем бою, против опытных, думающих врагов, которые не будут стоять и ждать твоих эффектных пауз… от твоих «кистей» не останется и мокрого места. Они развалятся при первом же настоящем ударе, потому что ты дал им трюки, а не стержень! Ты заменил им душу своим кристаллом, но не дал ума! Зириэль не вздрогнул. Напротив, его улыбка стала ещё шире, ещё более издевательской. Он отступил на шаг, скрестив руки на груди, и рассмеялся — коротко, сухо. — Ох, как predictable. Всегда одно и то же: «трюки», «бутафория», «нет стержня». Ты застрял в прошлом, отец. В эпохе, когда сила должна была быть тяжёлой, простой и скучной. — Он провёл пальцем по холодному краю кристалла, и на секунду его подушечка почернела, будто обгорела. — Мне не нужны титаны для победы в войне. Мне нужно, чтобы яркий фейерверк ослепил врага на достаточно долгое время. Чтобы он зажмурился, замешкался, побежал не туда. Его глаза сузились, в них вспыхнул холодный, расчётливый огонь. — Моим «болванкам» не нужно побеждать армии. Им нужно всего лишь задержать сестру. И её жалкую кучку оборванцев, которые мнят себя спасителями мира. Отвлечь, запутать, навести шум и панику. Пока настоящее действо будет происходить в другом месте. Пока не завершится Ритуал. А там… — он повернулся спиной к пульсирующему кристаллу, его голос стал тише, но оттого не менее весомым, — …там уже никакая её «Ярость» ничего не изменит. Мир будет переписан. И первым, кто исчезнет в новой редакции, станет это унылое, вечно ноющее эхо прошлого. Прощай, отец. Наслаждайся видом. Он последний, что ты увидишь в этой реальности. И, не оборачиваясь на нарастающий, полный бессильной ярости гул Сердца Бездны, Зириэль вышел из зала, захлопнув за собой тяжёлые двери. Эхо его шагов растворилось в камне, а в тишине церкви осталось лишь яростное, беспомощное биение кристалла — зеркала, в котором остался лишь призрак того, кто когда-то пытался быть отцом. Зириэль уже взялся за массивную ручку двери, когда на мгновение замер, не оборачиваясь. Его голос, только что полный яда и торжества, приобрёл лёгкие, почти деловые нотки, словно он напоминал о выносе мусора. — Ах, да. Чуть не забыл. Сегодня вечерняя служба. Ты знаешь, что делать. Произнеси положенные слова, дай им ту надежду, что они так жаждут услышать. — Он слегка повернул голову, профиль освещённый мерцанием кристалла, казался вырезанным из тёмного янтаря. — И постарайся звучать… убедительно. Если не скажешь им то, чего они хотят, если хоть одна нота фальши сорвётся… поверь, эти самые благодарные горожане разнесут свою святыню на осколки. И будут правы. Ведь какой толк от бога, который не может дать надежды? Так что… отдыхай. Набирайся сил для спектакля. Он вышел, и тяжёлое дубовое полотно двери бесшумно сомкнулось за ним, отсекая нарастающий, яростный гул «Сердца Бездны». За стенами церкви воздух был другим — прохладным, пахнущим дымом, пылью и возбуждённой толпой. На ступенях, в лучах вечно тусклого света двух лун Пустошей, его уже ждали. Те самые «болванки». Зириэль мысленно усмехнулся, смакуя презрительное определение отца. Они стояли тихо, но в их позах читалось напряжение — не страх, а жажда оценки, одобрения. Как щенки, выполнившие команду. Первой, как и полагалось самой дисциплинированной, шагнула вперёд Глифара. Она склонила голову в почтительном, но не рабском поклоне, её уши с рубиновыми кольцами лишь чуть дрогнули. — Господин Зириэль, — её голос был ровным, как поверхность застывшего озера. — Позвольте узнать вашу оценку. Мы выступили… достойно? Зириэль окинул её взглядом, а затем перевёл его на остальных. На молчаливого Мирзо, на ёжащихся от нетерпения близняшек, на солидного Иррите и загадочного Гисила. Потом его лицо озарила широкая, искренняя (насколько это слово могло быть к нему применимо) улыбка. В ней было удовлетворение художника, увидевшего, что краски легли именно так, как задумано. — Достойно? — повторил он, и его голос зазвучал тепло, почти отечески. — Дорогая Глифара, вы все превзошли самые смелые ожидания. Представление было не просто удачным. Оно было… идеальным. Вы видели их лица? Они не просто испуганы. Они заворожены. Они проглотили каждую деталь, каждый жест. Это была не демонстрация силы, а… посев. И семя упало в благодатную почву. Едва он замолчал, как вперёд ринулись Мидо и Мифа. Они обступили его с двух сторон, их вилорогие рога чуть не задевали его плечи, а глаза сияли детской, жадной до похвалы радостью. — А нас? А нас, Господин? — защебетала одна. — Мы же тоже хорошо выступили? Мы так синхронно всё сделали! — вторила вторая, хватая его за рукав. — Похвалите нас, пожалуйста, похвалите! Мы хотим похвалы! Зириэль не отстранился. Он снисходительно улыбнулся, положив по руке на голову каждой из близняшек, словно гладя котят. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Тише, тише, мои ручейки. Конечно, похвалю. Вы были великолепны. Ваша синхронность — это не просто навык, это поэзия. Настоящая поэзия в движении. — Он наклонился чуть ниже, и его голос стал интимным, доверительным шепотом, предназначенным только для них двоих. — И за такое усердие полагается особенная награда. Скоро, очень скоро, я дам вам увидеть Сон. Самый прекрасный из всех снов. Тот, что вы заслужили. Глаза близняшек расширились, в них вспыхнул восторг, смешанный с жадным любопытством. Они закивали, снова захихикали, но теперь в их смехе слышалась уже не просто игривость, а предвкушение чего-то желанного и тайного. Зириэль выпрямился, его взгляд скользнул по всем пятерым. — Отдыхайте. Наслаждайтесь сегодняшним успехом. Скоро наступит время не для репетиций, а для настоящего действа. И я уверен, — его ядовито-оранжевые глаза метнули искру, — вы покажете себя ещё лучше. Ведь теперь у вас есть самая благодарная публика, которая только может быть… и самый требовательный режиссёр. С этими словами он мягко высвободился из круга близняшек и направился прочь, в сторону своих покоев, оставив своих «Прозревших» на ступенях, переполненных смесью гордости, преданности и сладостного ожидания обещанного «Сна». А сам он улыбался, планируя уже следующий акт своего великого спектакля, где «болванки» сыграют свои роли, а он — получит наконец то, чего желал. Дом Зириэля, если это можно было назвать домом, был высечен в отвесной скале на самой окраине Хшаар'нула, там, где город переходил в сыпучую, мёртвую пустыню. Это была не крепость и не дворец, а скорее гнездо, келья, убежище аскета, не желавшего жить среди тех, кем он управлял. Перед узкой, неприметной дверью из чёрного базальта Зириэль остановился, доставая ключ. Воздух перед ним сгустился, задрожал и разорвался, будто гнилую ткань. Из разрыва, беззвучно и плавно, ступила фигура. Мужчина, если это слово подходило для такого существа. Он был высок и строен, одет в простые, ничем не украшенные одежды серо-чёрного оттенка, сливающиеся с полумраком. Но главное — крылья. Огромные, сложенные за спиной, они были не из перьев или кожи, а словно вырезаны из самого вещества ночи, из абсолютной, поглощающей свет черноты. От него веяло холодом старой могилы и острым, невыносимым чувством — чистым, концентрированным отторжением. Его лицо было бледным и неподвижным, а глаза, цвета старого пепла, смотрели на Зириэля с выражением вежливого, смертельного отвращения. — Господин Зириэль, — его голос был плоским, монотонным, словно скрип несмазанных дверных петель. — Господин «К» передаёт послание. Он требует— — Нилберт! — перебил его Зириэль, вставляя ключ в скважину с преувеличенно усталым видом. Он даже не обернулся полностью, лишь скосил ядовито-оранжевый взгляд в его сторону. — Вечное воплощение духа Ненависти, первичная сила отторжения и злобы… или почтовая птица, которую наняли за гроши? Ты будишь во мне философские вопросы о деградации высших понятий. Дверь с тихим щелчком открылась. Зириэль шагнул внутрь, в прохладную, почти голую прихожую, высеченную прямо в скале, и направился к узкой винтовой лестнице, ведущей наверх. Он не приглашал войти, но и не запрещал. За его спиной раздался лёгкий шорох. Нилберт последовал за ним, его чёрные крылья, несмотря на сложенное состояние, чуть задевали стены, не оставляя следов. Его шаги были беззвучны. — Вас, господин, — прозвучал тот же плоский, лишённый интонации голос, — я ненавижу несравнимо больше, чем процесс доставки посланий. Особенно, — он сделал микроскопическую, едва уловимую паузу, — когда их отправителем является господин «К». Это придаёт задаче оттенок особенно унизительной бессмысленности. Зириэль, уже поднимаясь по лестнице, фыркнул, но в его фырканье слышалось скорее развлечение, чем гнев. — Лесть, чистейшей воды лесть, Нил. Ты меня растрогал. Так что же там так срочно требует наш уважаемый… партнёр? Нилберт остановился у подножия лестницы, его чёрные крылья слегка распрямились в тёмном пространстве прихожей, словно тень обрела объём. — Господин «К» настаивает, — продолжил он, и в его монотонности впервые появилась едва уловимая, словно отдалённый звон похоронного колокола, нота. — Он требует, чтобы его сын, юный Валтер, был включён в число следующих... «посвящённых». Он считает, что его наследник должен быть среди тех, кто обретёт новую силу. Зириэль, тем временем, вошёл в свой кабинет — комнату с голыми стенами скалы, где единственной роскошью был массивный стол из чёрного дерева, заваленный свитками, картами и причудливыми инструментами. Он бросил плащ на спинку стула, достал из потайного ящика толстый фолиант в переплёте из тёмной, шершавой кожи, и открыл его. Страницы были испещрены точными, почти машинными записями и эскизами — отчётами об экспериментах, схемами ритуалов, наблюдениями за «Прозревшими». — Ха, — коротко, злобно рассмеялся он, пробегая глазами по одной из схем. — Его сынок? Тот розовощёкий птенец, который бледнеет при виде царапины? — Он покачал головой, не отрывая взгляда от книги. — Он хочет для него «силы»? Прекрасно. Пусть пришлет его на ритуал. «Просвещение» — это не урок этикета, Нилберт. Это когда твоё «я» растворяют в кислоте отчаяния, а потом собирают заново вокруг осколка вечности. Это больно. Это громко. И после этого смотрят в зеркало уже совсем другие глаза. Думаешь, его нежному отпрыску это понравится? Что он скажет папочке, когда вместо сына к нему вернется тихий, улыбающийся призрак с ожогами на душе? Зириэль щёлкнул языком, делая пометку на полях. — Передай господину «К»: нет. Отказ категорический. Его сын — неподходящий материал. Он треснет при первой же нагрузке, и я не собираюсь тратить время и ресурсы на брак. Пусть наслаждается своим чахлым наследником. Мои «посвящённые» — не клуб для богатых недорослей. Это оружие. А из пухлого мальчика оружия не выйдет. Только мясо. Он наконец оторвал взгляд от книги и посмотрел вниз по лестнице, где в полумраке замер Нилберт. В ядовито-оранжевых глазах Зириэля светилось холодное удовольствие от собственного решения. Нилберт не стал спорить. Он лишь медленно кивнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но воздух вокруг него стал ещё гуще, ещё более злым. — Как прикажете. Я передам ваш... исчерпывающий ответ. — Он сделал паузу. — Господин «К», вероятно, будет крайне недоволен. — Пусть будет, — махнул рукой Зириэль, снова погружаясь в свои записи. — Его недовольство — последнее, что меня беспокоит. Он получил свою долю власти в городе. Этого должно хватить. А теперь иди. Твоя ненависть ко мне начинает застаиваться здесь, как болотный газ. Проветри её где-нибудь на улице. Нилберт склонил голову в формальном поклоне. Его фигура снова задрожала, начала терять чёткость, растворяясь в тени. — Как пожелаете. Но позвольте заметить, господин... — его голос прозвучал уже как эхо из другого измерения, — ...даже болотный газ, в достаточной концентрации, способен на яркое и разрушительное пламя. И прежде чем Зириэль успел что-то ответить, дух Ненависти исчез, оставив после себя лишь лёгкое, едкое ощущение раздражения в воздухе и ощущение, что угроза, пусть и покорная, только что получила новую, очень личную причину для своей древней, бесконечной злобы. Зириэль фыркнул, отмахнувшись от этого чувства, как от назойливой мухи, и продолжил листать свою книгу, планируя следующие шаги. Отказ одному влиятельному союзнику был лишь маленьким эпизодом в его грандиозной игре. А у игрока, который видит все ходы наперёд, всегда есть козырь в рукаве. Или, в случае с Нилбертом, — укрощённая, но не сломленная тень, которая помнит каждую причину для ненависти.