Часть 51. Инструменты и Исполнители

Спустя несколько дней после представления на площади, Зириэль отправился на поиски Глифары. Его интересовала не просто проверка состояния «инструмента» — у него была конкретная, назревшая потребность. В ближайших планах требовалась не грубая сила, а хирургическая точность воздействия на разум, и её дар был уникален. Он нашёл её там, где и ожидал — в заброшенном амфитеатре на самой окраине Хшаар'нула, в месте, где скалы образовывали естественную чашу. Когда-то здесь собирались толпы, теперь же это было царство ветра, песка и тишины, нарушаемой лишь редкими, отточенными звуками тренировки. Со скалы над чашей амфитеатра Зириэль наблюдал. Глифара двигалась с холодной грацией. Она уворачивалась от рубящих ударов каменной лапы первого голема, её хвост с рубиновыми кольцами извивался за спиной, как отдельное существо. Когда второй «игрушечный» скорпионид попытался ужать её в клешнях, она, не прерывая движения, сняла с основания своего хвоста одно из тонких серебряных колец. Не останавливаясь, она крутанула его на пальце и резким, хлёстким движением запястья метнула в сторону третьего голема — самого быстрого, металлического паука. Кольцо, летя, расширялось, его серебряная дуга разомкнулась, светясь изнутри знакомым ядовито-оранжевым светом. Оно налетело на паука, обвилось вокруг его центрального узла и с силой стянулось, словно удавка. Металл затрещал, искусственное существо замерло, обездвиженное. И вот тут проявился истинный дар Глифары, подаренный ей в ходе Ритуала Прозрения. Ей не нужно было касаться врага, смотреть ему в глаза или читать длинные заклинания. Кольцо было фокусом, антенной, физическим проводником её воли. Как только оно плотно обхватило цель, между ней и «игрушкой» вспыхнула незримая нить. Глифара лишь слегка шевельнула пальцами. Металлический паук, ещё секунду назад пытавшийся атаковать, резко развернулся и с оглушительным лязгом врезался в каменного голема, ломая тому «ногу». Затем, подчиняясь очередной мысленной команде, он бросился на скорпионида, запутавшись с ним в клубке из щупалец и ударов. Контроль был абсолютным, но и затратным. На лбу Глифары выступила испарина, когда она удерживала сразу три ментальных «поводка»: один через кольцо на пауке, и два других — более тонких и напряжённых — на оставшихся големах, чью примитивную волю она подавляла напрямую, уже без колец. С изящной жестокостью она заставила их уничтожить друг друга, оставив на арене лишь кучу бесформенного хлама. Когда эхо последнего удара стихло, раздались неторопливые аплодисменты. Зириэль спускался по разрушенным ступеням трибун, его лицо освещала довольная улыбка. — Браво, Глифара. Настоящий танец с тремя партнёрами. И без единой царапины, — он остановился перед ней, его взгляд упал на хвост, где теперь сияло одиннадцать колец. Одно отсутствовало — то, что всё ещё сжимало груду металлолома. — Хотя я вижу, ты оставила сувенир. Не забывай, колец у тебя всего двенадцать. Каждое — уникальный проводник, усиливающий твой дар. Тратить их на тренировочный хлам… расточительно. Истинный враг не будет ждать, пока ты подбежишь и снимешь кольцо с поверженного голема. Учись обходиться без них там, где можно. Кольцо — для ключевых фигур, для тех, чья воля крепка. Для всего остального… твоего собственного «Прозрения» должно хватать. Глифара молча кивнула, сделав жест рукой. Кольцо, сжимавшее обломки, расстегнулось и по воздуху вернулось к её хвосту, заняв своё место. Она понимала его правоту. Дар был могущественным, но имел чёткие лимиты, установленные самим дарителем. — Теперь к делу, — Зириэль сложил руки за спиной. — Как поживает наш новый… гость? Тот изумрудный дракон, что я привёз после небольшого представления у Чёрного Когтя. — Он начинает воспринимать команды, — ответила Глифара, её голос был ровным, отчётливым. — Рефлексы послушания закрепляются. Но процесс идёт медленнее, чем с тварями. Его природная воля… обгорела, но не сгорела дотла. Потребуется время. — А Итоат? Его новый смотритель? — Итоат… наконец-то начинает плакать меньше, — в голосе кошки прозвучала лёгкая, холодная досада. — Первые дни были невыносимы. Сплошные рыдания и причитания о «несправедливости». Зириэль усмехнулся, и в его усмешке звенела сталь. — Воплощение духа Покорности, а ведёт себя как капризный ребёнок, у которого отняли игрушку. Жалко. Он должен был понять, что его природа — не страдать, а заставлять страдать других от покорности. Надеюсь, ты помогаешь ему это осознать. Дракон — идеальный объект для его… практики. Скажи Итоату: пусть перестанет реветь и займётся делом. Или я найду ему занятие пострашнее. Он повернулся, чтобы уйти, но на прощанье бросил: — И готовь свои кольца, Глифара. Скоро для них найдётся достойная цель. Та, мимо которой нельзя промахнуться. Он удалился, оставив кошку-мага среди обломков големов и тишины амфитеатра. Глифара провела пальцем по своим кольцам, чувствуя их холод и скрытую в них мощь — мощь, которой её наделили. И понимая, что цена за каждый использованный «сувенир» может оказаться куда выше, чем простая расточительность. Глифара молча наблюдала, как силуэт Зириэля растворяется в сумеречном мареве пустошей, затем развернулась и направилась к одному из полуразрушенных выходов амфитеатра. Ей нужно было забрать своё кольцо-ловушку и... разобраться с незваными гостями. Едва она ступила в тень арочного прохода, из-за обломков статуи, словно два весёлых призрака, материализовались Мидо и Мифа. Они присели на корточки на каменном парапете, подпирая подбородки руками, и их глаза, полные озорного любопытства, блестели в полумраке. — Попа-а-ались! — пропела одна из них, Мидо, растягивая слово. — Мы проследили! — тут же подхватила Мифа, хихикая. — От самого порога Чёрной Рифмы. Он шёл такой важный, а мы — как тени за ним! — Нам стало ску-у-учно, — объяснила Мидо, играя прядью волос цвета морской пены. — А потом мы услышали лязг и грохот. И подумали: «Наша Глифара тренируется!» — И нам сразу захотелось посмотреть! — закончила Мифа, спрыгнув с парапета и подойдя вплотную. — А ещё... нам сказали, что у тебя тут есть новый дракон. И тот странный плакса, который за ним присматривает. Можно посмотреть? Пожааалуйста? Глифара вздохнула — долгим, усталым выдохом, в котором смешались легкое раздражение и привычная покорность неизбежному. С близняшками спорить было бесполезно. Их любопытство, подогретое скукой и обещанием Зириэля о «Сне», было теперь всепоглощающим. — Вы нарушили правило оставления города без предупреждения, — сухо констатировала она, но уже обходя их и направляясь дальше, к задним воротам амфитеатра, ведущим вглубь каньона. Её молчание было ответом — согласием под давлением. Близняшки, ликуя, бросились за ней, их лёгкие шаги почти не звучали на камне. Они шли по узкой, заваленной щебнем тропе, огибающей городскую стену Хшаар'нула с внешней, дикой стороны. Воздух здесь был ещё более гнетущим, пахнущим пылью и чем-то кислым, словно испорченным металлом. Чем дальше они удалялись от амфитеатра, тем явственнее сквозь однообразный шум ветра начинал пробиваться новый звук. Сначала это было просто далёкое, низкое гудение, вибрирующее в камнях под ногами. Затем оно обрело форму — протяжный, приглушённый рёв, полный не столько ярости, сколько бесконечной, животной тоски и смутной боли. Он доносился из-за очередного поворота, откуда в скале зиял чёрный, искусственно расширенный вход в пещеру, скрытый нависающей глыбой. Глифара остановилась перед входом, её уши с рубиновыми кольцами настороженно подрагивали. Рёв повторился, теперь ближе, гулко отражаясь от стен пещеры. Близняшки наконец притихли, прислушиваясь. Их игривые улыбки немного сникли, сменившись сосредоточенным, острым интересом. В их глазах вспыхнул не страх, а то самое холодное, аналитическое любопытство, которое они так тщательно скрывали под маской шалости. — Вот он, — просто сказала Глифара, кивнув в сторону чёрного проёма, откуда вместе с рёвом потянуло запахом озона, пепла и влажного камня. — Наш гость. И его... смотритель. Хотите посмотреть — смотрите. Но только глазами. И не шумите. Он сегодня нервный. А из глубины пещеры, в такт её словам, снова вырвался тот самый сдавленный, полный безысходности рёв, словно огромное сердце, бьющееся в каменной ловушке. Зрелище, которое ждало близняшек внутри, вряд ли было весёлым. Но оно точно не было скучным. Пещера, открывшаяся за входом, была огромным, сырым гротом, явно расширенным и укреплённым магией. Воздух вибрировал от низкочастотного гула и тяжёлого дыхания. В центре, залитый тусклым светом светящихся грибов на стенах, стоял дракон. Изумрудная чешуя тускло поблёскивала. Он замер в низкой, агрессивной стойке: мощные задние лапы готовы к прыжку, крылья, цвета грозовой тучи, были расправлены, натягивая мускулы до предела. Шея, обвитая толстой железной цепью, прикованной к массивному кольцу в полу, была вытянута в струну, звенья скрипели под напряжением. Из ноздрей клубился едкий пар. Казалось, ярость вот-вот вырвется наружу шквалом огня и когтей. Но был один диссонанс — хвост. Могучий, усаженный шипами, он лишь слабо, почти апатично раскачивался из стороны в сторону, не бьющий в ярости о землю, не хлещущий по стенам. Причина этого диссонанса стояла прямо перед его грудью, у самых когтистых лап. Итоат. Юноша был худым, почти хрупким на фоне исполинской твари. Его внешность была причудливым сплавом: за спиной росли две пары крыльев — не пернатых, а именно драконьих, кожистых, но ослепительно белого, молочного цвета, что странно контрастировало с мрачным гротом. Из массы струящихся, как водопад, голубовато-синих волос торчали острые кошачьи уши, а из висков — массивные, закрученные рога лазурного оттенка. Его лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, но сейчас оно было искажено предельной концентрацией. Одна его рука была вытянута вверх, по направлению к голове дракона. От ладони до локтя по коже струилось, переливаясь, свечение сложных рунических цепей — живого, движущегося письма. Свет был холодным, голубовато-серебристым. Внезапно, на миг, концентрация Итоата дрогнула. Свечение рун мерцанием. Этого мгновения хватило. Дракон, словно сорвавшись с невидимой узды, с оглушительным рёвом ударил хвостом по каменному полу. Удар, полный накопленной ярости, заставил содрогнуться весь грот, с потолка посыпалась пыль и мелкие камешки. Его крылья рванулись вверх, натягивая цепь до скрипа, пасть разинулась, и в глубине горла вспыхнуло багровое зарево готового пламени. Но Итоат не отступил. Он даже не дрогнул. Вместо этого его губы зашевелились. Он что-то шептал. Не слова на каком-либо языке, а тихий, монотонный поток сути — звуков, несущих в себе чистые концепции приказа, границы, спокойного, неотвратимого подчинения. Их не могло услышать ухо, но их понимала воля, сама основа существа. Свечение на его руне вспыхнуло с новой, почти ослепительной силой. Руны не просто светились — они потекли вниз по его руке, сошли с кожи и, как струйки жидкого света, устремились по полу, образуя вокруг дракона и него самого сложный, пульсирующий узор на камне. Это был не насильственный прорыв, не ломка. Это было похоже на то, как тяжёлую, рвущуюся на волю ярость дракона не ломали, а аккуратно, но неумолимо запирали — не в клетку, а в строгие, жёсткие рамки невидимой двери. Ярость никуда не девалась — она просто лишалась выхода, упрятывалась за толщу магического барьера. Дракон замер. Рёв оборвался, превратившись в хриплый выдох. Пламя в глотке погасло. Могучие крылья, ещё секунду назад рвавшиеся ввысь, начали, с видимым усилием, медленно складываться. Вытянутая шея ослабела, голова, тяжело дыша, стала опускаться, пока массивный подбородок не коснулся холодного камня пола. Хвост окончательно замер. В огромных глазах, ещё минуту назад полных безумия и боли, теперь плескалась лишь тупая, безвольная покорность, сквозь которую едва проглядывали остатки былого «я». Итоат опустил руку. Светящийся узор на полу постепенно погас. Он тяжело дышал, по его бледному лицу струился пот, но на губах играла странная, уставшая улыбка — улыбка мастера, наконец-то добившегося нужного результата. Он повернулся и увидел трёх женщин у входа. Его взгляд, встретившись с ледяными глазами Глифары, стал виноватым, почти испуганным. А увидев близняшек, он и вовсе съёжился, как будто ожидая насмешек. Мидо и Мифа не смеялись. Они наблюдали, затаив дыхание. Их игривость куда-то испарилась, сменившись тем самым холодным, аналитическим взглядом, который они так редко показывали. — Интересно, — тихо сказала Мидо, не отрывая глаз от покорно лежащего дракона. — Он не сломал его. Он... переупаковал. — Эффективно, — так же тихо добавила Мифа. — Но энергозатратно. Смотри, как он трясётся. Не выдержит долгого контроля. — Пока что, — парировала первая. — Но если он научится... представь, целый выводок таких, послушных как щенки. Или... один, но очень, очень большой. Глифара фыркнула, нарушая их тихий анализ. — Прогресс есть. Но до «выводка» ещё далеко. А до «большого»... — она бросила взгляд на Итоата, который теперь робко ковылял к ним, обвивая себя крыльями, словно плащом. — Ему нужно перестать бояться собственной силы. Или Зириэль найдёт ему замену. А этого, — она кивнула на дракона, — готовьте. Скоро для него найдётся работа. Не здесь, в пещере. Её слова повисли в сыром воздухе грота, напоминая, что всё это — и покорный дракон, и дрожащий дух Покорности, и их тренировки — лишь детали в чьей-то огромной, безжалостной схеме. А детали имеют свойство ломаться или заменяться, если перестают соответствовать замыслу. Воздух рядом с Итоатом не дрогнул и не заколебался — он разорвался. Беззвучно, как чёрная бумага, изрезанная невидимыми ножницами. Из разрыва выступил Нилберт, и на этот раз его обычная, скованная мрачная аура была взвинчена до предела. Его крылья, обычно плотно сложенные за спиной, подобно плащу из ночи, теперь были зловеще распахнуты. Они не были крыльями в привычном смысле — это были две огромные, трепещущие массы, состоящие из бесчисленных чёрных, остекленевших осколков, похожих на обломки зеркал, поглотивших весь свет. Даже в неподвижности эти «перья» слегка шевелились, цепляясь друг за друга с тихим, сухим скрежетом, словно кости. Сейчас же они тряслись и вибрировали в такт невысказанной ярости духа, их острые края вспыхивали тусклым, лиловым отсветом, когда они взметались при его жестах. Нилберт не говорил. Он изрыгал. Звук, вырывавшийся из него, не был набором слов — это был шипяще-скрежещущий поток, клубок сдавленных ненавистью обертонов, хрип и скрежет, который резал не уши, а саму душу. Это был язык чистых, первозданных негативных эмоций, понятный лишь духам или тем, чья сущность была искажена до подобного состояния. Воздух вокруг них стал густым и едким, в нём закрутились микроскопические, чёрные искры — визуальное эхо его ярости. Итоат вздрогнул всем телом. Его лазурные рога дрогнули, а кошачьи уши прижались к голове в испуге. Но его рука, всё ещё протянутая в сторону дракона, держалась. Свечение рун на ней вспыхивало неровно, словно пламя на ветру. — П-пожалуйста… — его голосок прозвучал жалобно, тонко, перекрывая скрежет. — Ты… ты нарушаешь контроль. Я не смогу удержать его волю, если ты… Дракон, почуяв ослабление невидимых пут, издал глухое ворчание. Его изумрудная чешуя снова напряглась, веки приподнялись, открывая взгляд, в котором вновь затеплился угольёк сопротивления. Цепь слабо брякнула. Нилберт, казалось, лишь на секунду обратил внимание на это. Один из его осколочных «перьев» метнулся в сторону дракона, как угрожающий хлыст, не касаясь его, но заставив тварь инстинктивно отпрянуть и снова прижать голову к полу. Основная же буря его «речи» была по-прежнему направлена на Итоата. Казалось, он выговаривал ему за каждую проявленную слабость, за каждый лишний вздох, за саму свою сущность, которая, по мнению духа Ненависти, была исполнена неправильно. Прошло несколько мучительных минут. Постепенно шипящий поток начал стихать. Осколочные крылья медленно опустились, перестав яростно хлестать воздух, хотя их тихий, скрежещущий шелест никуда не делся. Нилберт замер, его пепельные глаза уставились на бледное, вспотевшее лицо Итоата. Затем он заговорил. Голосом. Человеческим, плоским и монотонным, но всё же голосом. — Твои… усилия. Они замечены. Он сделал паузу, словно подбирая чуждые ему слова, каждое давалось с трудом, как будто он пытался говорить на чужом языке. — Один из тех… кто наблюдает. Он… испытывает чувство. Положительное. К твоим действиям. — Нилберт произнёс слово «положительное» так, будто это было название редкой и неприятной болезни. — Можно сказать… он восхищается. Твоей… работой. Это было максимально близко к похвале, на что был способен дух Ненависти. Звучало это как холодный, безэмоциональный отчёт, но сам факт, что он это произнёс, что он потрудился перевести нечто из языка шипящей злобы в членораздельную речь, значил больше, чем любые восторженные слова. Для Итоата, который привык к насмешкам, страху или равнодушию, эти неуклюжие, вымученные фразы прозвучали как невероятное, пугающее откровение. Он растерянно моргнул, свечение на его руке окончательно угасло. — В-восхищается? Кто?.. Но Нилберт уже отворачивался. Его фигура снова начала терять чёткость, растворяясь в сгущающейся тени у стены. — Это не имеет значения. Продолжай. Покорность… должна быть безупречной. Иначе… — он не закончил, но незавершённая фраза повисла в воздухе, холоднее любого явного угроза. И прежде чем Итоат успел что-то сказать, дух Ненависти исчез, оставив после лишь лёгкое, едкое послевкусие злобы и странное, смутное чувство… чего-то, отдалённо напоминающего одобрение. Итоат стоял, тяжело дыша, глядя на то место, где только что был Нилберт. Потом его взгляд переметнулся на близняшек и Глифару, наблюдавших эту сцену. На его бледных щеках выступил слабый румянец — смесь смущения, страха и какой-то невероятной, крошечной надежды. Кто-то восхищался им. Даже если это сказал тот, кто воплощал саму ненависть. Зириэль был тенью, скользящей по улочкам Хшаар'нула. Его тёмный плащ с глубоким капюшоном сливался с вечными сумерками города, а шаги, несмотря на уверенность, были почти беззвучны. Он не просто гулял. Он искал. Искал Иррите, и делал это с методичной настойчивостью охотника, выслеживающего не добычу, а свой собственный инструмент, чтобы проверить его состояние и, при необходимости, перенастроить. Следы вёл легко: там, где на мостовой внезапно срасталась глубокая трещина, там, где покосившаяся стена дома обретала былую прочность, там, где в почве проступал свежий, аккуратный слой плотной глины. Каждый такой след был как подпись — тяжёлая, основательная, лишённая изящества, но невероятно эффективная. Наконец, цепочка «подписей» свернула под вывеску потертой деревянной таблички с изображением треснувшего кубка — таверна «Залатанная Чаша». Зириэль вошёл внутрь, не привлекая внимания, и растворился в полумраке у входа. Воздух был густ от запаха дешёвого эля, вяленого мяса и влажной шерсти. И тут он увидел его. Иррите стоял у дальней стены, вступив в тихий разговор с хозяином заведения. Тот был массивным существом, в котором угадывалась драконья кровь: плечи были слишком широки, кожа на руках напоминала грубую, посиневшую от холода чешую. Из спутанных волос цвета грязного льда и речного ила торчали два обломанных, неровных рога. Его крылья, кожистые и потрёпанные, были плотно сложены за спиной, сливаясь с тенью. Он нервно жестикулировал, указывая на стену, по которой от пола до самого потолка зияла глубокая, опасная трещина, из которой сыпалась мелкая каменная крошка. — …и каждый вечер она расходится дальше, — доносился хриплый голос хозяина. — Боюсь, к рассвету всё рухнет на головы постояльцам. Иррите молча кивнул. Он подошёл к стене, положил на неё свои широкие, покрытые шрамами-прожилками ладони. Он закрыл глаза, и его голос, обычно глухой и редкий, зазвучал низко и неумолимо, наполняя пространство таверны не громом, а гулом самой земли: — «Прах к праху, камень к камню. Разрыв — зажмись, память пласта — вернись. Свяжись.» Под его ладонью камень зашевелился. Не сдвинулся с места, а именно зашевелился, как живая плоть. Трещина начала стягиваться с низу вверх, края её смыкались, выдавливая влагу и грязь, которые тут же высыхали и осыпались серой пылью. Казалось, сама стена вспоминала, какой она была цельной, и спешила исправить ошибку времени. Через минуту от щели остался лишь тонкий, почти незаметный шрам на камне, сухой и прочный. В воздухе запахло озоном и тёплым гранитом. Хозяин ахнул, хлопнул Иррите по плечу и сунул ему в руки огромную, потёртую кружку, из которой пахло чем-то обжигающе-крепким, и деревянную тарелку с вяленой рыбой тёмного, почти угольного цвета. — Выпей, закуси, герой! Эль этот сам варил — «Усмиритель оползней» называется! Сто лет простою не испортится! Иррите, с привычной стоической покорностью, принял угощение, кивнув в благодарность. Именно в этот момент тень у входа отделилась и подошла к его столу. Зириэль откинул капюшон, его ядовито-оранжевые глаза встретились со спокойным, каменным взглядом волка. — Работа чистая, Иррите. Как всегда, — произнёс Зириэль, садясь на соседнюю табуретку без приглашения. Его голос был тихим, но в шуме таверны он звучал с неестественной отчётливостью, будто обволакивал только их двоих. Иррите отставил кружку, его уши насторожились. Он ждал. — Нашёл для тебя дело. Не по городу, — Зириэль положил на стол свёрнутый пергамент, на котором виднелись схематические очертания карты. — Дикие земли. Драдонские угодья. Тропическая часть. Там обосновалась наша… исследовательская группа. Тёмные маги, изучают местную флору, фауну, пытаются призвать и заключить местных духов, чтобы понять их природу. Он слегка постучал пальцем по пергаменту. — Неделю назад пришло письмо. Утверждают, что добились успеха. Но подробностей не пишут, говорят, «лучше один раз увидеть». Самому мне сейчас появиться там — значит сорвать полдюжины других начинаний. Слишком много глаз следит. А ты… — Зириэль обвёл взглядом таверну, — …ты умеешь быть невидимкой. И разбираешься в том, что прочно стоит на земле. В том, что растёт из неё. И в том, что её населяет. Иррите медленно кивнул, его взгляд скользнул по карте. — Что нужно сделать? — Проведать «напарников». Убедиться, что их «успех» — не горячечный бред от тропической лихорадки. Оценить обстановку. И, самое главное, — Зириэль leaned in closer, его голос упал до шёпота, — понять, можно ли это «успешное» исследование… масштабировать. Применить в других местах. Например, здесь. Или там, где скоро начнётся настоящее действо. Он откинулся назад, снова накинув капюшон, но его глаза всё ещё горели в тени. — Соберёшься на рассвете. Проводник будет ждать у Ворот Теней. Никаких прощальных пиршеств. Ты идёшь не как герой, а как… инспектор от неведомого начальства. Понятно? Иррите ещё раз кивнул, уже окончательно. Он взял карту, аккуратно свернул её и спрятал в складках своего плаща. Он не задавал лишних вопросов. Его задача была ясна: идти, смотреть, оценивать и возвращаться с ответом. А пока что он снова поднял свою кружку «Усмирителя оползней» и сделал медленный, глубокий глоток. Путь в тропические дебри Драдонских угодий сулил не только влажную жару и странных духов, но и возможность применить свою силу в новом, необычном ключе. А для мага земли, чья суть — в устойчивости и адаптации, это был вызов, который стоило принять.