Мама

— Семья? •••• Внезапное появление малыша поставило жирный крест на карьере матери. Вынужденная кормить и ухаживать, проводя сутки напролёт с ненавистным ребёнком, женщина искала утешение в написании сценариев для шоу, в которых больше не могла участвовать. Но с каждым днём отвращение к миру стремительно нарастало, словно гангрена, причину которой она видела только в одном человеке-своём сыне. — Элли, позволь мне посидеть с ним. — едва слышно, не скрывая напряжённый страх, мужчина даже не осмелился подойти к ней. Женщина повернула голову, небрежно одарив холодным взглядом незванного гостя. — Опять это имя? Оно умерло для меня, вместе со мной. В тот злополучный день, когда я...Родила это. — тяжело опустив глаза, мать пронзила ребёнка пустым взором, в коем ещё прослеживался отблеск прежней жизни, безнадёжно потонувший в пучине бесконечной тягостной рутины. — Мог бы и помочь, хоть один раз, без лишних слов. Это и твоя обязанность тоже, зачем спрашивать? Будто это только мой...Ребёнок. — с трудом выдавив последнее слово, женщина поспешила передать малыша отцу, едва сдерживая наступившие слёзы. Мужчина многозначительно проводил ее взглядом, дождавшись хлопка двери. Прожив бок о бок больше десятка лет, он знал о ней всё. Всё, кроме последствий. |Стараясь убежать то ли от проблем, то ли от себя, она не понимала, что за каждой распахнутой дверью-тупик. Тупик её собственной ненависти.| Большое настенное зеркало - неотъемлемая часть интерьера, находившееся в каждой гримёрной. Однако, помимо внешнего мира, оно может показать вам гораздо больше. И стать чем-то большим. Элеонора проводила большую часть жизни в гримёрке, напротив своего отражения. Будучи постоянной ведущей цирковых представлений, женщина тщательно следила за безупречностью внешнего вида и речи, потому зеркало стало полноценным спутником ее жизненного пути, заменив собой когда-то близких людей. И даже мужа. По-началу оно использовалось только для рабочих целей, однако вскоре Элли нашла в нем хорошего слушателя, и в любую свободную минуту запирала дверь, позволяя себе быть предельно свободной в изложении мыслей и довериться...Самой себе. *** Очередной эмоциональный всплеск заставляет женщину обратиться к верному другу. Полностью поддавшись воле мыслей, Элеонора погрузилась в собственную исповедь, забыв об окружающем мире и его возможных раздражителях. — Я...Я не могу находиться рядом с ним. Мне тошно. Противно. Словно он не мой сын, а...Даже не знаю, не знаю! Его никак нельзя назвать! Я ведь не должна такое говорить, нет, не должна...Он не виноват. Нет, не...Не-Ненавижу. Я его ненавижу! Он мне жизнь испортил! Порушил все планы! Посмотри, в кого я превратилась! Из-за этого уродца... — послышался глухой удар об стол. Женщина инстинктивно вскрикнула, приняв накал чувств за фантомную боль от удара. Оглядев руку на признак внешних повреждений, ведущая была готова вернуться к прерванному монологу, как детский голос позади неё в одно мгновение рассек гнетущую атмосферу комнаты. — Мама? Ты что, плачешь? — невинно, словно не слышал сказанных ею ранее слов. Следствие бюджетной звукоизоляции. — Что ты здесь делаешь. Дверь была заперта. — утаив отвращение, в твёрдом голосе вновь леденящее безразличие. Столь привычное для обоих. — Я, мам... — юный Джокер ещё не умел врать. Искренне убеждённый, что за правду не отругают, мальчик дрожащими руками протянул матери самодельную отмычку – результат долгой упорной работы в почти вечно безлюдной кладовке, вручную переоборудованной в собственную мастерскую. — Ты...Ты вскрыл замок. Как преступник. Ты взломал замок, как настоящий преступник, Джо. Ты же знаешь, что делают с преступниками? Знаешь, куда они попадают? Отвечай! — сделав пару шагов к двери, женщина бросила взгляд на засов. Вскрытие не прошло бесследно. — Они попадают в тюрьму, Джо. И ты тоже попадёшь. — мельком проскользнувший оскал лишь закрепил образ матери и сопутствующий пробирающий страх от одного её взгляда. Уверенная в своих действиях, совершенно не задумываясь о возможных последствиях, мать грубо схватила мальчика за руку, силой потащив из комнаты. — Ты же сам этого хотел, Джо, сам мне всё сказал своим поступком. Хочешь посмотреть на жизнь заключённых? Хочешь ощутить на собственной шкуре? Да пожалуйста! Я тебе устрою! У нас полно свободных клеток, как раз для таких малолетних бандитов. — казалось, мать снова потонула в болоте своих спутанных мыслей, не замечая слёз и мольб о прощении, совершенно забыв, что тащит не куклу, а восьмилетнего ребёнка, который даже не подозревал, что детское любопытство можно принять за настоящее преступление. — Мама! Почему, почему ты так себя ведёшь? Отпусти пожалуйста! Мне больно, не надо, мам, я не хочу туда, не хочу! Что я сделал? Чем я заслужил такое? За что, мам, за что ты так жестоко со мной? — захлёбываясь слезами, Джокер вырвал руку из крепкой материнской хватки и осмелился взглянуть ей в глаза. Пустота, словно ветер, в миг охватила сознание мальчика, проникая ползучим ужасом в самые потаённые уголки, где ещё теплились сладкие надежды о взаимности. Мимолетный взмах родной ладони. Пощёчина. Обжигающе растекаясь по нежному детскому лицу, она оставила сияющий отпечаток. И не только на коже. — Даже не смей мне перечить. — голос не дрогнул, словно для неё это было обычное дело. Джокер поджал губы, сдерживая стоны боли. Меньше всего хотелось получить повторный удар, потому мальчику не оставалось ничего, кроме как покорно последовать за матерью. Последняя надежда, подобная единственной оставшейся свече, освещающей путь в покрытой мраком жизни-предательски угасла. •••• — Меня заперли в клетке, как дикое животное. Я провёл там всю ночь. Было очень страшно, всю последующую неделю меня преследовали кошмары. До сих пор передёргивает, когда вижу клетки. Знаешь, может я и маньяк, безжалостный и жестокий... Но клянусь, я никогда не переплюну свою мать. Что касается отца... — Джокер бережно взял в руки старую фотографию, осторожно проведя рукой по слегка повреждённым краям, — Он смотрел на всё происходящее сквозь пальцы. Но о нём как–нибудь позже.