Часть 83

Сидела в его спальне, время от времени подходя к окну. Смотрела на Москву, такую знакомую и чужую одновременно. Думала. По договорённости вертолёт должен был забрать Сергея и ребят через сутки. Уже пошли третьи. Кто-то выжил там? Вертолёт хоть кого-то забрал? И если да… То кого? И где они? В Москве? Может… генерал где-то рядом? Я вздохнула. Киняев сказал, что Костенко погиб. Но создалось впечатление, что он сам толком не знает. Очень хотелось верить в чудо. Но я была слишком прагматична. Мне нужны были факты. Отошла от окна. Делать было совершенно нечего. Только крутить в голове тревожные мысли. Киняев… Ситуация между нами была патовая. Он не отпустит. Я видела это в его глазах. Как бы не сорвался в своей одержимости. Стул в окно бросил. А мог и в меня. Я поёжилась… меня беспокоила его фраза про то, что моей чести ничего не угрожает… «Пока» — добавил он. И это напрягало… Пока — это до какого момента? Смогу ли я спать спокойно? Я скривилась… Это вряд ли… Вся ситуация была полна неопределённости. С одной стороны — хотел бы взять меня силой, уже сделал бы это. Возможности у него были. Он явно сильнее меня, и обслуга бы не вмешалась — здесь он царь и бог. Но он этого не сделал. Значит, на что-то надеется? Охренеть… От этой мысли у меня побежали мурашки… Я тряхнула головой. Подошла к стереосистеме. Перебрала пальцами диски — Rammstein — то, что нужно. Немецкий индастриал-метал успокаивал и прочищал мне мозги лучше всякого психолога. Я выбрала альбом. Поставила диск, взяла пульт и включила. «Du hast» по обыкновению упорядочил мысли. Я стояла у окна, слушала грохот из динамиков и чувствовала, как успокаиваюсь. Наполняюсь энергией. Тяжёлые гитарные риффы били по нервам, размывая тревогу. Послышались первые аккорды «Deutschland» — моей любимой. Я глубоко вздохнула, ощущая энергию музыки, проходящую через меня. Закрыла глаза, позволяя звуку заполнить пространство. И вдруг ощутила ладони на своих плечах. Я вздрогнула — резко, всем телом. По коже пробежали мурашки — холодные, электрические. Я не обернулась. Замерла, как животное, почуявшее хищника. Надо же… Так задумалась, увлеклась музыкой, что не слышала, как он вошёл. Но сейчас увидела его отражение в стекле. Он стоял за мной — силуэт тёмный, напряжённый. Я ощущала его присутствие всей спиной — жар его тела, исходящее от него напряжение. Из динамиков гремел Rammstein. Я чувствовала его возбуждение — оно било волнами, густыми и тяжёлыми. Его руки медленно скользнули вниз — от плеч по рукам. Прикосновение было лёгким, почти благоговейным, но я чувствовала дрожь в его пальцах. Он зарылся лицом мне в волосы, вдыхая мой запах — жадно, судорожно. Я ощутила его губы на своей шее — горячие, влажные. Он провёл ими по коже, и волна жара прокатилась по телу. Я отстранилась — резко, решительно — и повернулась к нему лицом. Он выглядел… странно. Глаза потемнели до черноты, зрачки расширены. Дыхание сбитое, неровное. Волосы растрепаны, словно он провёл по ним рукой слишком много раз. На губах застыла полуулыбка — болезненная, почти безумная. Он был на грани. Полностью. — Ты что творишь? — прошипела я. — Лера, — выдохнул он, глядя на меня потемневшими глазами. — Молчи сейчас… Его голос был хриплым, срывающимся. В нём была мольба и приказ одновременно. — Да иди ты нафиг, Деррик, — я отступила от него на шаг. Но он смотрел на меня так, словно я была единственным источником света в абсолютной темноте. Его руки сжались в кулаки, разжались. Он боролся с собой — я видела это по напряжённым плечам, по дрожи в теле. Посмотрел на меня, прищурился. А потом сделал шаг вперёд — быстрый, решительный — подхватил меня на руки и понёс на кровать. На свою, мать её, кровать… Только не это… — Отпусти! — я оттолкнула его руками в грудь, но он был сильнее. Гораздо сильнее. Он бросил меня на кровать — не грубо, но настойчиво. Матрас просел под моим весом. Я попыталась отодвинуться, но он уже навис надо мной, придавил своим телом. Упёрся ладонями в кровать по обе стороны от меня, возвышаясь на вытянутых руках. Из динамиков грохотал Rammstein — Till Lindemann рычал что-то на немецком, и эта музыка была слишком громкой, слишком интимной для того, что происходило. Я вообще не верила, что это происходит со мной. Снова! Адреналин зашкаливал. Он смотрел на меня сверху вниз — жадно, отчаянно. Тяжело дышал, и я видела, как вздымается его грудь, как напряжены мышцы рук. Я смотрела на него снизу вверх — на его лицо, искажённое желанием и чем-то ещё. Болью, может быть. — Деррик? — я постаралась, что бы мой голос звучал насмешливо. — И что дальше? Я играла с огнём и знала это. Он навалился на меня сверху всей своей тяжестью, но я успела выставить руки вперед и теперь ладони упирались ему в грудь. Я чувствовала бешеное биение его сердца под тканью рубашки. - Ты не сделаешь это, - сдавлено сказала я, понимая, что отталкивать его физически бесполезно. Он намного сильнее меня. Он не обратил внимания на мои слова, его губы провели по моей шее. Горячие, требовательные. А рука скользнула между нами, расстегивая брюки. Охренеть... Это уже было серьезно. И этим надо было что-то делать. Я пошла ва-банк. - Ну конечно, брать женщину силой, это так по мужски. Разумеется, исключительно в твоем извращенном понимании, Деррик, - сказала насмешливо, надеясь, что у него хватит самоуважения, чтобы остановиться. И самообладания, чтобы не прибить меня за длинный язык. Он замер на мне. Медленно выпрямился на руках и навис надо мной снова. В глазах горел темный огонь. Он тяжело дышал. Его лицо было прямо передо мной. Так близко, что я чувствовала его горячее дыхание, видела, как бешено колотится пульс на шее. — Ты думаешь, это игра? — прошипел он, сузив глаза. Он слез с меня и сел на кровати. Его ладонь замерла в паре сантиметров от моей щеки. Пальцы дрожали — от ярости, от желания, от чего-то еще. Видимо от потребности придушить. А потом он медленно коснулся моего лица — легко, почти нежно. Провел большим пальцем по скуле, опустился к губам. — Ненавижу тебя, — прошептал он, и это прозвучало почти как признание в любви. — Ненавижу за то, что ты делаешь со мной. Его пальцы скользнули ниже, обхватили мою шею — там, где еще проступали синяки. Не сжимая. Просто держа. Владея. Я почувствовала, как мое сердце колотится под его ладонью — предательски быстро, предательски сильно. Но когда его взгляд встретился с моим — темный, одержимый, горящий, — что-то внутри меня дрогнуло. Потому что в его глазах я видела отражение чего-то знакомого. Того же безумия, той же одержимости, с которой Сергей смотрел на меня в последние дни. Той же невозможной, разрушительной страсти. И мое тело отреагировало раньше, чем я успела это остановить. Я непроизвольно подалась вперед — совсем чуть-чуть, едва заметно. Но он это заметил. Его зрачки расширились. Дыхание сорвалось. — Лера... — прошептал он, и в этом слове было столько надежды, столько отчаянного желания, что я ощутила физическую боль. Я резко отстранилась, вырываясь из его хватки. Отшатнулась от него и отодвинулась на другую сторону кровати.. И покачала головой. Медленно. Отрицательно. Это ничего не значит. Ты — никто. Деррик замер. Я видела в его глазах ярость, и боль, которая сменалась чем-то еще более разрушительным. — Сиди здесь, — выдавил он, застегивая молнию на брюках резким, рваным жестом. — Наслаждайся своей тишиной. Я вернусь поздно. Посмотрим, как ты запоешь через пару дней. Он развернулся и направился к выходу. У самой двери остановился, не оборачиваясь. — Ты можешь думать о нем сколько угодно, — произнес он тихо. — Можешь шептать его имя каждую ночь. Но знаешь, что самое смешное? Он обернулся, и в его взгляде была такая смесь боли и торжества, что у меня перехватило дыхание. — Твое тело реагирует на меня. Я это чувствую. Каждый раз, когда я касаюсь тебя. Каждый раз, когда подхожу слишком близко. Ты можешь ненавидеть меня головой, Лера. Но твое тело... твое тело знает другую правду. Он вышел из спальни. Я услышала, как грохнула дверь. Я осталась одна. В полной тишине, которую он так ненавидел. Откинулась на подушки, руки слегка дрожали. Я прижала ладонь к груди — туда, где под ребрами все еще колотилось сердце. Слишком быстро. Слишком сильно. Но когда я закрыла глаза, я все еще чувствовала жар его пальцев на своей шее. Все еще помнила, как его дыхание касалось моих губ. Все еще ощущала это проклятое притяжение — темное, нездоровое, разрушительное. Это было что-то другое. Что-то, для чего у меня не было имени. Смесь ненависти и притяжения, отторжения и... чего-то еще. Между нами искрило. Каждое прикосновение, каждый взгляд были заряжены чем-то опасным и электрическим. И я не могла притворяться, что это просто игра. Потому что с каждым днем граница между притворством и реальностью стиралась все больше. Я играла с огнем. И начинала обжигаться сама. Я знала, что хожу по краю. Если он сорвется окончательно — мне конец. Если я дрогну — ему конец. Но пока... пока он страдает больше, чем я. Остаток дня я провела одна. Киняев, наконец, куда-то свалил. Горничная пригласила меня на обед, и потом на ужин. Я ела в одиночестве и думала. Как узнать, где Пашка. Что с ним? Что с ребятами? С Сергеем. Здесь, в этом огромном пентхаусе, не было ничего, откуда я могла узнать хоть что-то. Только глухие стены, панорамные окна с видом на чужой город и тишина — удушающая, давящая на виски. Я включила телевизор в гостиной — огромный плазменный экран, больше похожий на рекламный билборд. Интересно, нахрена он Киняеву? Вряд ли он смотрит на нём фильмы. А новости, скорее всего, читает с планшета. — Господи, разве это телевидение? — я зло щёлкала пультом, перескакивая с канала на канал. — Сплошная реклама и какие-то идиотские шоу. Как люди смотрят это часами? Даже новости не впечатлили. В этой реальности они не сильно отличались от тех, которые были в моей. Те же политики, те же скандалы, та же бессмысленная суета. Я отбросила пульт на диван — резко, с раздражением. Села с ногами и уставилась в одну точку. Ещё пара дней такого информационного вакуума, и я сойду с ума. Мне надо было хоть что-то делать. Хоть как-то себя занять. Иначе мысли начнут пожирать изнутри. Я встала и пошла в кабинет Киняева. На моё удивление, дверь была не заперта. Я замерла на пороге, вслушиваясь в тишину. Никого. Я толкнула дверь и шагнула внутрь. Кабинет был большим — почти аскетичным в своей выверенной роскоши. Огромный дубовый стол, тёмный, массивный. Компьютер с большим монитором. Диван у стены, сейчас застеленный постельным бельём — его временное пристанище. Вешалка на колёсиках, на которой висели его костюмы — идеально отглаженные, дорогие. Пахло кожей, деревом и его одеколоном. Я села за компьютер. Включила его. На экране высветились окошки для пароля. Ожидаемо. Я вздохнула. Залезть в его стол? Сама мысль об этом была неприятна. Но вдруг я могла там что-то найти? Дернула ящик – заперто. В душе проскользнуло облегчение. Я встала с кожаного кресла и подошла к одному из книжных шкафов. Открыла стеклянную створку. Пробежалась глазами по корешкам. Много литературы по экономике, политологии… юриспруденции? Это было интересно. Я наугад вытащила одну книгу. Томас Гоббс. «Левиафан». Я усмехнулась. Ну конечно. Было бы странно, если бы ее не было в его библиотеке. Это просто настольная книга человека, который возомнил себя богом. Я открыла её наугад и наткнулась на подчеркнутую карандашом фразу: «Власть, если она не признана, не является властью». Значит, его это всё-таки гложет. Ему мало того, что я здесь заперта. Ему нужно, чтобы я признала его право меня здесь держать. Я провела пальцем по подчёркнутой строке, чувствуя едва заметную вмятину от грифеля. Он читал это не раз. Возвращался к этой мысли снова и снова. Я с тихим стуком вернула книгу на место. Не дождёшься, Дима. В моем кодексе, Уголовном, для таких, как ты, предусмотрена совсем другая статья. Взяла другую. Чезаре Беккариа — «О преступлениях и наказаниях».Вот это уже было моё. Если не ошибаюсь, Беккариа писал о том, что закон должен быть выше воли правителя. Странно, что книга с подобной философией была в его библиотеке. Какой, оказывается, разносторонне развитый психопат. Я усмехнулась. Продолжаем. Это было даже интересно – попытаться разобраться в его извращенной логике. Понять, как он оправдывает то, что делает. О! Ну это просто вишенка на торте! Я не выдержала и засмеялась в голос, прочитав название следующего томика. Карл Шмитт — «Политическая теология» или «Диктатура». Это прямо про Киняева. Живет в режиме вечного «чрезвычайного положения», оправдывая этим любое насилие. Любое нарушение правил. Я перебрала пальцами страницы, задумавшись, не читая. - Могу я спросить, что тебя так развеселило? – вдруг услышала я за спиной его голос. Вздрогнула от неожиданности, чуть не выпустив книгу из рук. Резко обернулась. Он стоял в дверях кабинета и смотрел на меня. Когда он успел войти? Почему я не услышала? Была слишком поглощена книгами? Или он специально двигался бесшумно? Он был в костюме — тёмные брюки, белая рубашка с расстегнутым воротом, галстук ослаблен. Волосы чуть растрёпаны, словно он провёл по ним рукой. На лице — лёгкая усмешка, но глаза внимательные, изучающие. Он смотрел на меня так, словно я была самой интересной вещью в этой комнате. Самой интересной вещью в его жизни. - Изучаю твою библиотеку, - я усмехнулась. – Весьма поучительно, ты знаешь… - И что же ты нашла в ней интересного? Я повернула к нему издание, которое держала в руках, чтобы он мог прочитать название. Наши глаза встретились поверх книги. - Говорит само за себя, да, - я усмехнулась, - Оправдываешь свою тиранию подобной философией? - Ты не знаешь, что такое тирания, Лера, - он усмехнулся в ответ. – Хочешь, чтобы я продемонстрировал тебе? Его взгляд потемнел, и я почувствовала, как воздух в комнате сгустился. - Не хочу, - спокойно ответила я. – Но могу дать тебе совет. - Какой? – он шагнул в кабинет. Медленно, не спеша. Его движения были плавными, расслабленными, но я чувствовала напряжение, скрытое под этой внешней лёгкостью. - Почитай лучше на досуге Уголовный кодекс. Найдешь там много интересного, уверяю тебя. - Лера! – он рассмеялся, низко, глухо, и этот звук пробежал по моей коже мурашками. - Я не люблю фантастику! - Даже так? – я подняла бровь, глядя на него с вызовом. – Возомнил себя богом? - Почти, Лера, почти… - Он в упор смотрел на меня, и в его взгляде было столько всего — насмешка, восхищение, что-то тёмное и одержимое. Я кивнула… Классическая палата номер шесть... Помнила - с долбанутых спросу нет… - Понимаю…Это, скорее всего не лечится, конечно… - я сделала паузу. - Но, позволь напомнить тебе… «Власть, если она не признана, не является властью». Я процитировала ему Гоббса — ту самую строчку, которую он подчеркнул. Намеренно. Целясь в больную точку. Его брови удивлённо поползли вверх. Он замер, глядя на меня, и в его глазах промелькнуло что-то — удивление, восхищение, что-то ещё. — Лера! — выдохнул он, и в голосе прорезались восторженные нотки. — Я впечатлён... Я аккуратно поставила книгу на место и закрыла стеклянную створку, чувствуя на себе его взгляд. - Спокойной ночи, Деррик, - обошла его и вышла из кабинета. Зашла в его спальню, временно ставшую моей. На двери был замок. Я на секунду задумалась, закрыть или нет? Но решила, оставить как есть – если он захочет войти – войдет без проблем, никакой замок его не остановит. На часах было десять. Я разделась и легла в кровать. Его кровать, блин. Белье на ней поменяли, но в комнате все равно чувствовался запах его одеколона. Едва уловимо, но был. И он раздражал и не давал заснуть. Я лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок. В голове крутились привычные мысли – Пашка, Сергей, ребята. Услышала, как тихо открылась дверь. Закатила глаза – кто бы сомневался! - Деррик! – лениво сказала я, не поворачивая головы, - Что ты здесь делаешь? Пришел пожелать мне спокойной ночи? — Лера! — выдохнул он, и в голосе прорезались восторженные нотки. — Я впечатлён... Он сделал шаг вперёд, и приблизился к кровати. Между нами было меньше метра. — Ты читала Гоббса? — его голос стал мягче, почти интимным. — Когда? Где? - Господи! – я повернула голову и посмотрела на него, - Ты пришел сюда в одиннадцатом часу, что бы это спросить? Я снова закатила глаза. Он смотрел на меня и явно ждал ответа. — Универ, — ответила коротко. — Мы проходили философию права. Я юрист, если ты помнишь. — Помню, — прошептал он, и его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах. — Ещё как помню. Он смотрел на меня так, словно только что открыл что-то новое. И я уже пожалела о нашем коротком литературном разговоре в кабинете. — Ты цитируешь мне Гоббса, — произнёс он вкрадчиво. — Ты зашла в мой кабинет. Читаешь мои книги. Пытаешься понять, как я думаю. Он сделал ещё шаг, и теперь между ним и кроватью было сантиметров тридцать. Слишком близко. — Знаешь, что это значит, Лера? — прошептал он, наклоняясь ближе. — Что я умираю от скуки в твоем пентхаусе? — парировала я, хотя дыхание участилось. Он рассмеялся — тихо, с восхищением. — Это значит, что ты пытаешься найти рычаги. Слабые места. — Его рука поднялась, зависла в воздухе рядом с моим лицом. — Это вполне в твоем духе. И это... — он замолчал, подыскивая слова, — это восхитительно. Его пальцы коснулись моей щеки — легко, невесомо. Я не отстранилась. Просто продолжала смотреть ему в глаза — холодно, вызывающе. — Ты изучаешь меня, — прошептал он, и его большой палец провёл по моей скуле, опустился к уголку губ. — А я изучаю тебя. Мы как два игрока в шахматы, Лера. Каждый просчитывает ходы соперника. — Не заиграйся только, — я чуть отстранилась, разрывая контакт. Он усмехнулся он, но я видела, как дрогнуло что-то в его глазах. - Иди в свой кабинет, Деррик, - сказала я, - Я хочу спать. Я слышала, как он втянул воздух сквозь зубы. Развернулся и пошел к выходу. — Лера, — позвал он, когда уже был у двери. Я не ответила, но он все равно продолжил. — Ты права насчёт Гоббса, — произнёс тихо. — Власть должна быть признана. Но знаешь, что ещё писал Гоббс? Я молчала, ждала. Давай, Деррик, жги напалмом. Оправдывай свою одержимость… — «Страсть сильнее разума», — процитировал он. — И рано или поздно твой разум сдастся, Лера. Потому что то, что между нами... это не игра разума. Я посмотрела на него, наши взгляды пересеклись. — Ты ошибаешься, — сказала я спокойно. — У меня нет страсти к тебе. Есть только ненависть. И она куда сильнее любого разума. А теперь уходи. Дай мне отдохнуть от тебя… Я видела, как его глаза сузились, но он промолчал. Вышел из спальни, закрыв дверь за собой. Я откинулась на подушки и натянула на себя одеяло до подбородка. Психопат и извращенец, конечно, больной на всю голову. Но… интересный психопат…Со смыслами…