Часть 82

Утро началось с тишины. Я села на краю кровати, глядя на свои руки. Нужно было проверить. — Раз... два... — прошептала я. Голос отозвался хрипотцой, но связки уже не резало. Я могла говорить. Почти нормально. Но, глядя на запертую дверь, я поняла: пока это знание останется при мне. Он хотел, чтобы я заткнулась. Отлично! Теперь это уже был мой выбор. Щелкнул замок. На пороге возник Киняев. Сегодня он был без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами. Вид у него был такой, будто он не спал — или провел всю ночь, анализируя мое вчерашнее «отворачивание» к окну. — Идем завтракать, — бросил он. Ни «доброе утро», ни извинений за запертую дверь. Просто приказ, замаскированный под приглашение. Я встала и молча прошла мимо него в столовую. На столе снова была инсталляция из еды. Те самые бутерброды с ветчиной и сыром, которые я делала себе ночью. Только теперь они были поданы на фарфоре, украшены какой-то зеленью, а рядом стоял а рядом стоял не кофейник, а чай. С молоком. — Ты вчера ела это ночью. Я решил, что это то, чего ты хочешь, — он сел напротив, внимательно наблюдая за мной. Я посмотрела на тарелку. Аппетит пропал мгновенно. Мне не хотелось этой еды. Мне хотелось обычного йогурта. Простого, холодного. Я отодвинула тарелку. Медленно. На середину стола. Киняев замер с чашкой в руке. — Что опять не так, Лера? — в голосе прорезалось опасное напряжение. — Вчера ты это ела. Сама. Я видел. Я приподняла бровь. Я чуть улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила: «Ты всё равно ничего не понял. — Тебе не нравится, что я это приказал приготовить? — он поставил чашку так резко, что кофе выплеснулся на блюдце. — Ты из принципа будешь отвергать всё, что я предлагаю? Я медленно откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. Посмотрела на него — долго, оценивающе. Мой взгляд скользнул по его лицу, остановился на губах, опустился к сильным рукам, сжимающим чашку. Киняев смотрел на гору нетронутых бутербродов, на которые он, видимо, сделал ставку как на «примирение». Его лицо начало наливаться тяжелой, темной злостью. — Ты издеваешься, — выдохнул он. — Ты просто методично издеваешься надо мной. Я пытаюсь найти к тебе подход, пытаюсь угадать, чего ты хочешь... — Скажи! — он ударил ладонью по столу. — Просто скажи: «Дмитрий, я хочу этого». Одно предложение! Одно слово! Тебе доставляет физическое удовольствие видеть, как я бешусь? Я медленно облизала нижнюю губу, отрывая от него взгляда. И снова — эта тишина. Густая, как патока, в которой он тонул, захлебываясь собственным бессилием. Он вскочил, опрокинув стул. — Хватит! — Киняев подошел ко мне, схватил за плечи и заставил встать. Притянул меня ближе. Я чувствовала, как его бьет мелкая дрожь. Его одержимость переходила в какую-то физическую лихорадку. — Я могу запереть тебя в этой комнате и не выпускать, пока ты не начнешь молить о разговоре, — прошептал он, обжигая дыханием лицо. Я смотрела на него снизу вверх. Ни страха, ни гнева. Только холодное, беспристрастное наблюдение. Я видела, как он срывается. Как его «идеальный контроль» рассыпается из-за моего молчания. Он обернулся, взял со стола планшет.  Снова протянул его мне. - Пиши, что ты хочешь, - приказал он. Я медленно, очень медленно протянула руку к его планшету. Киняев замер, следя за моим движением. Я развернула устройство к себе, открыла чистую заметку и набрала всего четыре слова: «Я хочу к Костенко». Я повернула экран к нему. Он прочитал. Его лицо побелело так, что стали видны мелкие вены на висках. Он смотрел на экран, потом на меня. Воздух в столовой словно выкачали — стало нечем дышать. Он не закричал. Он не ударил. Он просто медленно, страшно задрожал от сдерживаемого бешенства. Он резко выхватил планшет и швырнул его в стену. Грохот разбитого пластика и стекла эхом разнесся по пентхаусу. Горничная в углу вздрогнула, но я даже глазом не моргнула. Я просто продолжала сидеть и смотреть на него с тем же ледяным спокойствием. Он вышел, почти выбежал из столовой. Я услышала, как грохнула дверь. Я осталась одна. В полной тишине, которую он так ненавидел. Я опустила взгляд на свои руки. Они слегка дрожали. Я знала, что хожу по краю. Если он сорвется окончательно — мне конец. Я вернулась в свою комнату после завтрака. Точнее, после той сцены, которую я устроила ему в столовой. Села в кресло у окна и стала смотреть на Москву. Город жил своей жизнью, равнодушный к тому, что происходило на семьдесят восьмом этаже одного из небоскрёбов. Дверь распахнулась минут через двадцать. Без стука. Конечно. Твою ж мать! Я-то надеялась, что он уехал. Но нет. Киняев стоял на пороге. Он уже успел переодеться — вместо белой рубашки теперь был серый костюм, но галстук висел перекинутый через шею , а верхние пуговицы рубашки расстёгнуты расстегнуты. Я невольно проследила взглядом за линией его шеи, за тенью в углублении ключицы. Чёрт. Не туда смотришь, Лера. — Мне нужно кое-что забрать, — бросил он, проходя в комнату. Его голос был натянутым, как струна перед разрывом. Я молча наблюдала, как он подошёл к шкафу, рывком открыл ящик. Доставал вещи резко, нервно — руки дрожали, пальцы сжимались на ткани слишком сильно. Он на пределе. Хорошо. Наверное. Киняев захлопнул ящик с такой силой, что мебель качнулась. Обернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым, напряжённым — в нём всё ещё плескалась ярость от утреннего завтрака, от моей записи на планшете, от этого проклятого имени. — Довольна, да? — произнёс он глухо. Я медленно повернула голову в его сторону. Приподняла бровь. Улыбнулась — широко, искренне, с издёвкой, которую даже не пыталась скрыть. Его челюсть сжалась так, что я различила игру мышц под кожей. — Зря радуешься, Лера, — произнёс он тихо, и в его голосе прорезалась опасная нота. Он сделал шаг ближе. Потом ещё один. Воздух между нами сгустился, наэлектризовался. Я чувствовала исходящее от него напряжение — оно било волнами, горячими и тяжёлыми. — Потому что если ты сделаешь это ещё раз, — его голос упал до шёпота, но в нём было столько сдерживаемой ярости, что по коже побежали мурашки, — я, клянусь, убью тебя раньше времени. И мне будет всё равно, что я потеряю. Понятно? Я смотрела на него — долго, пристально. В его глазах не было блефа. Это была чистая правда: он действительно был на грани. Ещё один удар — и он вполне может сорваться окончательно. Но мне было всё равно. Я чуть наклонила голову набок, разглядывая его — задержалась взглядом на его губах, потом на руках, сжатых в кулаки. Потом медленно улыбнулась — той самой улыбкой, от которой он сходил с ума. Холодной. Насмешливой. Издевательской. А потом рассмеялась. Звук прорезал тишину комнаты, и я видела, как что-то в нём ломается с каждой секундой моего смеха. Что-то взорвалось в его глазах — тёмное, разрушительное. Он развернулся — резко, почти судорожно. Его движения были размашистыми, потерявшими обычную выверенность. Схватил стоящий рядом стул — тяжёлый, дубовый — и швырнул его в панорамное окно. Грохот был оглушительным. Стекло треснуло — не рассыпалось, нет, но по всей поверхности расползлась густая паутина трещин, и в нескольких местах появились звёздочки-кратеры от удара. В тишине после грохота я услышала тонкий, пронзительный свист — ветер просачивался сквозь микротрещины, врываясь в комнату холодными струйками. Семьдесят восемь этажей над землёй. Октябрь. Стекло, которое больше не держит тепло. Зашибись, мы поговорили… Я медленно перевела взгляд с разбитого окна на Киняева. Он стоял, тяжело дыша — грудь вздымалась, плечи напряжены, руки всё ещё сжаты в кулаки. Глядел на то, что натворил. Обломки стула валялись у подножия окна. На его лице застыло выражение ужаса. Он не хотел этого делать. Он просто сорвался. Мы смотрели друг на друга. Я — спокойно, почти с любопытством, изучая его как интересный экспонат. Он — с этим странным смешением ярости, вины и чего-то ещё. Боли, может быть. Киняев провёл рукой по лицу — медленно, словно пытаясь стереть то, что только что произошло. Медленно выдохнул. — Блядь, — вырвалось у него. Он замолчал. Посмотрел на окно, потом на меня. В его взгляде было столько всего — ярость, отчаяние, какая-то безумная решимость. Я охренела. Налёт интеллигентности слетал с него так же быстро, как и самоконтроль. Но я никогда раньше не слышала, чтобы он ругался. Этот лоск, эта выверенная речь — всё рассыпалось, обнажая что-то более настоящее. И более опасное. — Собирай вещи, — произнёс он глухо. — Переходишь в мою спальню. — Охренел? — вырвалось у меня. Против моей воли. Просто от неожиданности, от абсурдности его слов. Блин. Я не хотела афишировать, что голос вернулся. Обидно. Моё молчание было хорошим рычагом, оружием, которое работало безотказно. Он застыл. Потом медленно повернулся ко мне, и на его лице расползлась усмешка — торжествующая, почти хищная. — Я так и думал, что твои травмы были несколько преувеличены, — произнёс он, и в голосе прорезались насмешливые нотки. — Давай, собирайся! Его взгляд скользнул по мне — оценивающий, жадный. Задержался на губах, которые только что произнесли первые слова за два дня. Я видела удовлетворение в его глазах. Он вернул мне голос. В его больной логике это была маленькая победа. — И не подумаю, — я не шевельнулась. Просто продолжала сидеть, скрестив руки на груди. — В отличие от тебя, я ещё в своём уме. Моё сердце колотилось чаще, чем следовало. Адреналин. Или что-то ещё — что-то, что я не хотела признавать. Эта близость к срыву, к хаосу будоражила что-то тёмное внутри. — Окно надо менять, — пояснил он резко, делая шаг ближе. — Это займёт несколько дней. Специальное стекло, высотные работы. Ты не можешь здесь находиться — будет холодно и шумно. Третьей спальни у меня нет. Его тон был деловым, почти безразличным, но я видела, как напряжены его плечи, как сжаты пальцы. Он контролировал себя из последних сил. Я покачала головой: — Забудь об этом. Он скрипнул зубами — звук был отчётливым в тишине комнаты. Я видела, как дрогнула жилка на его виске. И добавил, словно выдавливая из себя каждое слово: — Я займу кабинет. Там есть диван. Так что можешь не беспокоиться — твоей чести ничего не угрожает… Пока… Это последнее слово зависло в воздухе — обещание или угроза, я не могла понять. Становилось реально холодно. Ветер свистел всё громче, и я почувствовала, как по рукам пробежала гусиная кожа. Я медленно встала, и моё тело непроизвольно дрогнуло от холода. Конец октября, высотный ветер, разбитое окно. Глупо сидеть тут из принципа и мёрзнуть. Твою ж мать… Выбора нет, похоже… Дежавю просто… Я вспомнила сцену в квартире генерала. Окон он, конечно, не бил, но отдал мне свою спальню, а сам ушёл в кабинет… Меня пробила дрожь — но не от холода. От воспоминания о том, чем это закончилось. О его руках на моей коже, о его губах, о том, как рушились все барьеры… Я выдохнула — глубоко, медленно, — чтобы снять напряжение, вдруг возникшее в теле. Мышцы спины сжались, дыхание участилось. Не думай об этом. Не сейчас. Потом повернулась к нему. Киняев наблюдал за мной — пристально, прищурившись. Челюсть сжата, а в глазах горело… что? Ревность? Он видел. Он видел, как я ушла в воспоминания, как дрогнуло моё лицо. И он понял, о ком я думала. Мы стояли очень близко — слишком близко. Я видела, как напряжена каждая линия его тела, как бешено колотится пульс на шее, как он ждёт моей реакции, следит за каждым моим вздохом. Воздух между нами был плотным, заряженным электричеством. Опасным. — Ладно, чёрт с тобой… — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло — связки ещё не восстановились полностью. — Но только попробуй меня тронуть… — И то что? — он внезапно развеселился, и эта перемена настроения была почти пугающей. Секунду назад он был на грани срыва, а сейчас — почти игривый, с опасным блеском в глазах. — Закричишь? — Нет, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Тебе придётся вызывать бригаду ремонтников и туда тоже. Я разнесу всё к чертям… Он усмехнулся — низко, вибрирующе. Звук пробежал по моей коже мурашками. — Твои вещи перенесут. — Главное, чтобы твои перенесли, — спокойно сказала я, хотя сердце колотилось как бешеное. — Чтобы ты не мог найти повода зайти туда. — Лера, — он сделал шаг ближе, и теперь между нами было всего ничего. Я чувствовала жар его тела, запах его кожи. — В моём доме мне повод не нужен. Если я захочу — я зайду, и ты меня не остановишь. Так что можешь не стараться запирать дверь. Его голос был низким, вкрадчивым — почти интимным. Я видела, как его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах, опустился к шее. — Не советую… — я покачала головой, но голос предательски дрогнул. Он это заметил. Я видела, как расширились его зрачки, как что-то тёмное мелькнуло в глазах. — Идём, — он резко развернулся и вышел из комнаты, словно боясь, что ещё секунда — и он потеряет остатки контроля. Я выдохнула — только сейчас поняла, что задерживала дыхание. Мои руки слегка дрожали. Я последовала за ним. Его спина была напряжена, шаг — быстрый, почти нервный. Его спальня была в противоположном конце пентхауса — дверь приоткрыта. Я вошла. Здесь было… иначе. Темнее. Массивная кровать с тёмно-серым постельным бельём занимала центр комнаты — большая, почти вызывающе большая. Минимум мебели, но каждая вещь дорогая, выверенная. У стены стояла стереосистема. Пахло его одеколоном и чем-то ещё — кожей, деревом, чем-то глубоким и терпким. Его территория. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — не страха. Чего-то другого. Я обернулась и посмотрела на него. Киняев стоял в дверях и наблюдал за мной, стоящей посреди его спальни. В его взгляде была такая смесь эмоций, что я не сразу смогла их разобрать. Жадность — он пожирал меня глазами, впитывал картину: я в его пространстве, окружённая его запахом, его вещами. Боль — потому что я здесь не по своей воле, не потому что хочу. Надежда — слабая, почти неуловимая. Что, может быть, это что-то изменит. И что-то тёмное, захватывающее. Одержимость в чистом виде. — Мне нравится то, что я вижу, — сказал он, и в его голосе была такая откровенная чувственность, что у меня перехватило дыхание. — Пошёл вон, на время это моя комната, — спокойно ответила я, хотя внутри всё сжалось. — И я тебя сюда не приглашала. Он демонстративно прошёл мимо меня к прикроватной тумбочке — так близко, что наши тела почти соприкоснулись. Я почувствовала тепло его руки, когда он потянулся за мобильным. Его плечо задело моё, и электрический разряд пробежал по коже. — Горничная заберёт вещи, — сказал он, усмехнувшись, явно заметив, как я напряглась от случайного прикосновения. И шагнул к двери. На пороге обернулся, и лицо его изменилось — стало жёстким, опасным. Он прищурил глаза, в которых полыхнул уже знакомый мне тёмный огонь: — И, Лера… Про упоминания о Костенко я говорил серьёзно. Не буди во мне зверя… Тебе не понравится… Его голос был низким, угрожающим, но в нём прорезалось что-то ещё. Мольба? Отчаяние? И вышел, закрыв дверь за собой. Я осталась одна в его спальне. В его пространстве. Окружённая его запахом, его вещами, его присутствием, которое въелось в эти стены, в воздух, в саму атмосферу комнаты. Я медленно прошла к кровати, села на край. Провела ладонью по тёмно-серому постельному белью — дорогому, шелковистому, прохладному на ощупь. Его постель. Это полный зашквар… Абсурдность ситуации просто потрясает. Я легла, глядя в потолок. Слушала тишину. Здесь не было свиста ветра, не было холода. Только спокойная, плотная тишина дорогого пентхауса. И его запах на подушках — терпкий, обволакивающий. Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Ошибка. Его запах заполнил лёгкие, осел где-то глубоко внутри. Я почувствовала, как что-то сжалось в груди. Что-то пошло не так… Снова… Я прижала ладонь к груди — там, где под рёбрами бешено колотилось сердце. Слишком быстро. Слишком сильно. Это было неправильно. Всё это было неправильно. Я лежала в постели человека, которого ненавидела. Вдыхала его запах. Чувствовала тепло, которое ещё хранили эти простыни. Была только тишина. И его запах на подушках — настойчивый, проникающий под кожу. И странное, тревожное чувство, что я только что перешла какую-то невидимую черту. Но какую?