Часть 85

Я сидела в его проклятом пентхаузе уже шестой день. Предыдущие два он появлялся дома редко. Со мной почти не разговаривал. Я была одна, сходила с ума от скуки и отсутствия информации. Библиотеку его уже изучила вдоль и поперек. Компьютер был запаролен. А телевидение поражало тупостью и однообразием. После обеда в одиночестве я уныло взяла пульт и включила телевизор. Бездумно переключала каналы. На одном шёл выпуск новостей. Уже хотела нажать на кнопку, как вдруг: « …Уходя от погони, преступники на черном «Мерседесе» спровоцировали аварию, которая привела к смерти двух сотрудников полиции. При попытке задержания, злоумышленники привели в действие неизвестное взрывное устройство, в результате чего были ранены еще четверо стражей порядка. Напоминаем, что сегодня в Москве, на конференции по атомной энергетике, случилась трагедия. Группа неизвестных открыла огонь сначала в здании, а потом и на парковке. Есть убитые и раненые. На месте уже работает группа следственного комитета. В городе объявлен план «Перехват…» На экране возник огромный холл какого то бизнес-центра, черные мешки на полу, полицейские ленты. И вдруг камера выхватила из всего этого хаоса… Костенко, в сером строгом костюме, беседующий с человеком в форме. Я впилась глазами в экран, не в силах поверить в увиденное. Пульт выпал из моих рук. Медленно опустилась на диван. Ноги не держали. Сергей жив! Господи. А Киняев говорил, что нет. Врал. Не мог он не знать, что его заклятый враг вернулся из Припяти. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его биение в ушах. Руки дрожали. А Пашка? А остальные? Аня? Леша, Настя, Гоша? Что с ними? «…Если вы обладаете какой либо информацией о месте нахождения преступников, просьба сообщить об этом на горячую линию МВД…»   - монотонно бубнил диктор. Картинка сменилась. Я остолбенела. С экрана на меня смотрела фотография Пашки, сделанная камерой видеонаблюдения. Не очень качественная, Пашка был в черных очках, но это абсолютно точно был он. Перепутать я не могла. Я прижала ладони к лицу. Провела ими по волосам — резко, нервно. Мысли метались, не находя точки опоры. Значит Пашка сейчас не в Припяти, а в Москве! И причастен к расстрелу людей на конференции. Твою ж мать! А Костенко?  Он не мог этого не знать. Не мог не знать про Пашку. Он занимается этим делом, судя по тому, что он там был. И где мне его искать? Киняев правды не скажет. А главное,  - как мне связаться с ним? Голова шла кругом. Огромное количество вопросов и не одного ответа. Ясно было одно – мне надо срочно выбраться отсюда. Но как это сделать? Ясное дело, никто меня отсюда не выпустит. Скорее всего персоналу на мой счет даны четкие инструкции. Как бы глупо это не звучало, но мне нужен был план. Рабочий и надежный. Вечером Киняев приехал домой не в духе. Я уже знала почему – на конференции по атомной энергетике что-то пошло не так. Сильно не так. В течении дня я еще раз посмотрела новости. В бизнес-центре убили председателя комиссии и постреляли еще кучу народа, включая нападавших. По всему выходило, что сам Пашка не стрелял, но руководил процессом. Охренеть просто. Из-за произошедшего, вопрос по «Глобал Кинтек», который как раз обсуждался на этой конференции - что-то по строительству в Чернобыле, - подвис и теперь Киняев нервничал и злился. То ли Пашка накосячил, то ли просто неудачное стечение обстоятельств. Я сидела за столом и ужинала, когда он зашёл в столовую. Пиджак расстёгнут, галстук ослаблен. На лице — тёмное, мрачное выражение. Посмотрел на меня — тяжело, с какой-то затаённой яростью. Как будто это я лично грохнула того председателя и устроила ему проблемы. Я демонстративно встала и направилась к выходу. В его спальню. Потому что за эти пару дней никто даже не пошевелился заменить стекло в той комнате, в которой я была раньше. И я, по-прежнему, жила в его комнате. — Стой, — окликнул он, и голос прозвучал как удар хлыста. — Я хочу поужинать с тобой. А больше ты ничего не хочешь? Я даже не остановилась. Просто, прошла мимо, не оборачиваясь. Но он схватил меня за руку — резко, сильно — и притянул к себе. Я почувствовала его близость физически — жар его тела, напряжение, исходящее от него волнами. Запах его одеколона, смешанный с чем-то ещё — усталостью, злостью, адреналином. — Я сказал, — медленно и раздельно, с угрозой в голосе произнёс он, наклоняясь ко мне, — Я хочу поужинать в твоей компании. Его пальцы впивались в моё запястье — не больно, но ощутимо. Я чувствовала его пульс — бешеный, неровный. — А я не хочу составлять тебе эту компанию, — едко сказала я и попыталась вырвать руку. Не тут-то было. Он держал крепко. Подтащил меня обратно к столу — почти волоком — и толкнул на стул. Я упала на сиденье, и стул качнулся под моим весом. — И что дальше, Деррик? — насмешливо спросила я, глядя на него снизу вверх. — Сиди здесь, пока я не разрешу уйти, — жёстко сказал он, глядя на меня сверху вниз. — Поняла? — Не боишься аппетит испортить? — усмехнулась я, откидываясь на спинку стула с деланной расслабленностью. — Не боюсь. Будешь сидеть и молчать. Пока я буду есть. Его взгляд был тяжёлым, требовательным. Он пытался задавить меня своим присутствием, своей властью. — А вот это вряд ли, — я покачала головой, и на губы дрогнули в усмешке. — Молчать точно не смогу. Предупреждаю сразу. — Тогда мне придётся тебя заткнуть, — зло сказал он, и в глазах мелькнуло что-то опасное. — Как в машине тогда, помнишь? Я помнила. Горло до сих пор слегка давало о себе знать — тупая, ноющая боль, когда я говорила слишком громко. — Ты же сам тогда сдохнешь от тишины в своём мавзолее, — усмехнулась я, но внутри всё сжалось. — Пару дней твоего безмолвия я как-нибудь переживу. — Он снял пиджак — резко, нервно — и бросил его на стул. Сел за стол напротив меня. Пришла горничная, быстро накрыла ужин для него. Её движения были тихими, осторожными — как у человека, который знает, что хозяин не в духе. И старается не отсвечивать. Когда она ушла, воцарилась тишина — густая, напряжённая. Он начал есть, но я видела, что каждое движение требует от него усилий. Его плечи были напряжены, челюсть сжата. Сейчас я тебе еще добавлю стресса, - подумала я, усмехнувшись про себя. Взяла в руки мандарин с тарелки с фруктами. Медленно почистила его, чувствуя, как он следит за каждым моим движением. Сунула дольку в рот. Прожевала, наслаждаясь сладостью и его напряжённым ожиданием. — А чего ты такой злой сегодня? — спросила я, облизывая кончики пальцев от сока. — Проблемы в делах? Он стал есть медленнее. Челюсть дёрнулась. Смотрел на меня не отрываясь. Я видела, мои слова попали в цель. Но он промолчал, продолжая резать мясо — слишком резко, слишком нервно. — Ты рано расслабился, Деррик, — я сунула другую дольку в рот, прожевала, глядя на него. — ФСБ под тебя всё равно копает. Не Костенко, так кто-то другой, рано или поздно возьмут тебя за горло. Я видела, как он дёрнулся при упоминании Сергея — резко, всем телом. Нож со звоном ударился о тарелку. Он зло уставился на меня, и в глазах плеснулось что-то тёмное, разрушительное. — За своё горло беспокойся, — огрызнулся он, и голос стал низким, угрожающим. — А по поводу Костенко я тебя, кажется, предупреждал. - Предупреждал, - я кивнула. – Но ничего ты мне не сделаешь. Слишком одержим. Хотя, ты, разумеется, называешь это любовью… Но, Деррик, хотеть трахнуть – это не любовь, это физиология… - Лера… - медленно протянул он, предупреждая, что я снова вышла на тонкий лед. Я и без него это понимала. Но мне нужно было, чтобы он сорвался. — Я говорю тебе как есть, Деррик. То, что ты называешь любовью, лечится у психиатра… — Я сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Или уже не лечится... Он отбросил вилку и нож. Они со звоном упали на тарелку. Вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел в сторону, упал на пол. Звук был оглушительным в тишине столовой. Я схватила со стола столовый нож, которым недавно ела сама, и сжала в своей руке лезвие. Острая сталь впилась в ладонь, но я не ослабила хватку. — Если ты сделаешь ещё шаг, я порежу себе руку, — предупредила я, глядя ему в глаза. — Ломаем куклу? Он остановился, тяжело дыша. Грудь вздымалась, руки сжаты в кулаки. Уставился на мою ладонь, зажатую вокруг лезвия ножа. Я видела борьбу в его глазах — желание сделать шаг вперёд против страха того, что я сделаю. А потом он все таки шагнул ко мне. Медленно. Решительно. Отлично! Я улыбнулась — широко, почти весело — и сжала кулак. Боль пронзила мгновенно — острая, жгучая. По ножу сползла капля крови, упала на белоснежную скатерть, расплываясь тёмным пятном. Его глаза расширились. Он застыл, глядя на кровь. Отступил на шаг. — Я предупреждала, Деррик, — усмехнулась я, разжимая пальцы. — И в отличие от тебя, я никогда не бросаю слов на ветер. Рука болела — пульсирующей, острой болью. Кровь капала на стол, оставляя яркие алые пятна на белоснежной скатерти. Я видела, что он растерялся. Полностью. Его лицо побледнело, пальцы дрожали. Он сделал неуловимое движение рукой. Бесшумно появилась горничная. — Врача вызовите, — отрывисто приказал он, не отрывая взгляда от моей руки.   - Брось, Деррик, - я рассмеялась. Разжала руку. На ладони длинный порез, сочащийся кровью. – Это всего лишь царапина.  Проблема решается за пару минут, перекисью водорода, йодом, парой ватных тампонов и пластырем. Все просто. Он кивнул горничной, не отрывая глаз от моей порезанной руки. Та мгновенно исчезла из столовой. - Ты смотришь, как вампир, ей-Богу, -  я снова засмеялась. – Хотя, моя кровь опасна для тебя, ты помнишь? Ты же не готов потерять свою силу Зоны. Не так ли? Потому что без нее ты никто… В его взгляде полыхнул огонь. Челюсть напряглась. Он шагнул ко мне — быстро, решительно. Выбил нож из моей руки — тот со звоном упал на пол. Схватил меня за плечи и впился мне в губы — зло, жёстко, больше не контролируя себя. Поцелуй был яростным, почти жестоким. Его губы требовали, захватывали. Одной рукой он держал мой затылок, не давая отстраниться, пальцы вплелись в волосы. Я почувствовала вкус его ярости, его отчаяния. Он оторвался от моих губ, только чтобы перейти к шее. Потянул за волосы, заставляя меня подставить ее — его губы обжигали кожу, оставляя влажный след. Я отступала, пока не уперлась бёдрами в стол. Он снова оторвался от меня, резко смахнул столовые приборы на пол — грохот тарелок, звон стекла. Подхватил меня под бёдра — его руки были горячими сквозь тонкую ткань брюк — и усадил на столешницу. Раздвинул мои ноги, встав между ними, и навис надо мной, прижимая к столу. Я чувствовала его возбуждение — твёрдое, настойчивое — прижатое к моему телу. — Ты не посмеешь, — покачала я головой, глядя ему в глаза, стараясь не показать, как колотится сердце. — Хочешь проверить? — зло прошипел он, расстегивая свои брюки. — Ты же всё сделала, чтобы это произошло. Доигралась? Его пальцы потянули мои штаны вниз. Я почувствовала холодный воздух на коже живота. — Ты не посмеешь, — повторила я и уперлась руками ему в грудь. Порезанная ладонь отпечаталась кровью на белой рубашке — яркое, алое пятно. — Ты мне должен, Деррик. Он вдруг остановился. Его руки замерли на моей талии. Он с любопытством посмотрел на меня, и в глазах промелькнуло что-то — удивление, может быть. - Ты о чем? - Я спасла тебе жизнь… - сказала я прищурившись, - Тогда… в бассейне. Когда Костенко хотел выстрелить тебе в голову. Он убил бы тебя. Я не дала ему сделать это… Он замер полностью. Его дыхание, которое было рваным, участившимся, стало медленнее. Я видела, как что-то меняется в его глазах — ярость сменяется чем-то другим. Он выдохнул — долго, тяжело — и отстранился. Я выдохнула. Так-то лучше… Но всё было на грани. Снова. Застегнул молнию на брюках — медленно, не глядя на меня. Отошёл к окну. Зашла горничная с оранжевым ящичком с красным крестом на крышке. Её лицо было непроницаемым, но я видела лёгкое напряжение в плечах — она видела разбитые тарелки, кровь на столе, меня на столешнице. Киняев кивнул на меня, не говоря ни слова и не оборачиваясь. Она поставила ящик рядом со мной на стол и так же бесшумно исчезла. Я открыла его. Отличный набор для домашней аптечки. Достала перекись, ватные тампоны, йод. Обработала порез — шипение перекиси, жжение йода. Боль была острой, но я не поморщилась. Перевязала бинтом — туго, аккуратно. Спрыгнула со стола, взяла аптечку. — Возьму себе, — сказала насмешливо, глядя на него. — Вдруг пригодится ещё. Он ничего не сказал. Стоял, отвернувшись от меня к окну, и смотрел на город. Его спина была напряжена, плечи вздымались от тяжёлого дыхания. Я видела отражение его лица в стекле — тёмное, искажённое болью и яростью. — Ты играешь со мной в опасную игру, Лера, — произнёс он тихо, не оборачиваясь. — Рано или поздно я не смогу остановиться. И тогда… тогда уже ничего не будет иметь значения. Ни твои слова. Ни то, что ты спасла мне жизнь. Ничего. Я замерла у двери, слушая его слова. В них не было угрозы. Была констатация факта. Предупреждение. Он медленно обернулся, и наши взгляды встретились. В его глазах было столько всего — боль, ярость, отчаяние, что-то ещё, чего я так и не могла понять. — Ты хочешь, чтобы я сломался? — спросил он. — Да, — ответила я честно. — Хочу. Он кивнул — медленно, понимающе. — Тогда готовься к тому, что когда я сломаюсь… Я сломаю и тебя тоже… Мы сломаемся оба, Лера... Я вышла из столовой, прижимая аптечку к груди. Порезанная рука пульсировала болью, но это была приятная боль — напоминание о том, что я всё сделала, как надо. Я зашла в спальню. Теперь оставалось сделать немного. И молиться, что он снова придет. Всегда приходил. Я вытащила из под подушки пару кусков сахара, которые взяла до его возвращения на кухне, и направилась в ванную. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось, как бешеное. Снова достала из аптечки йод. Выдохнула, глядя на тёмную бутылочку в своей руке. Старый симулянтский приём. Немного опасный, но эффективный. Открутила крышку и накапала на сахар пять капель. Многовато, но в моем случае лучше слегка переборщить. Я смотрела на темно-коричневую жидкость, медленно впитывающуюся в белый кубик сахара. В голове пульсировала фраза из университетского курса судебной медицины: «Избыток йода вызывает тиреотоксический криз... тахикардия, гипертермия, возможен летальный исход...». Рука слегка дрожала, когда я подносила сахар ко рту. Надеюсь, мне повезёт и этого не случится. Я проглотила сахар, стараясь не касаться языка — жгло немилосердно, как будто глотнула жидкого огня. Першило в горле, глаза наполнились слезами. Убрала йод обратно в аптечку. Поставила ящик у кровати. Выкинула второй кусок сахара в унитаз и смыла. Тщательно прополоскала рот с ополаскивателем несколько раз. Потом обычной водой. Запах йода тут же выдаст меня с головой. Медленно выдохнула, глядя на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, дикие глаза. Ну всё. Оставалось ждать, когда наступит нужный эффект. Спустя десять минут сердце начало бить в рёбра, как пойманная птица. Удары были частыми, неровными, каждый отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Кровь прилила к лицу, в ушах зашумело. Я почувствовала жар, разливающийся по телу волнами. Отлично. Процесс пошел. Игра началась. Я медленно выдохнула и присела на кровать. Перед глазами всё плыло — стены качались, потолок наплывал. Похоже, с йодом я всё же слегка перестаралась. А вдруг сегодня он не придёт? Паника кольнула острой иглой. Это разрушит весь мой план. Сердце билось слишком сильно — я чувствовала каждый удар, как удар молота по наковальне. Руки тряслись, когда я натягивала одеяло. Мне нужно было немного везения. Залезла под одеяло, чувствуя, как меня начинает трясти — настоящий, не наигранный озноб колотил всё тело. Зубы стучали, мышцы сводило судорогой. С йодом я переборщила, и эффект превзошёл все мои ожидания. Только бы не умереть до того, как он придёт. Когда я, наконец, услышала шаги Киняева в коридоре, я уже едва могла сфокусировать взгляд. Всё плыло, кружилось. Жар был нестерпимым — я чувствовала, как горит кожа, как пульсирует кровь в висках. Дверь открылась. — Неужели ты думаешь, что… — Киняев резко осёкся, остановившись на пороге. Я видела его сквозь мутную пелену. Он замер, глядя на меня, и в его глазах что-то изменилось. Он подошёл к кровати — быстро, почти бегом. Присел на край, и матрас просел под его весом. Прижал тыльную сторону ладони к моему лбу — прикосновение было прохладным, почти ледяным на фоне моего жара. Тут же отдёрнул руку, словно обжёгся. — Ты раскалённая, — выдохнул он, и в голосе прорезался страх. Я лишь хрипло выдохнула, отворачиваясь от него. Колотило меня зачётно — всё тело тряслось, зубы выбивали дробь. Его рука легла на мою щёку — осторожно, почти нежно. Я чувствовала прохладу его ладони, и это было таким облегчением, что я непроизвольно прижалась к его прикосновению. — Чёрт, — выругался он тихо. — Чёрт, чёрт, чёрт… Он вскочил, выхватил телефон. — Борис! Срочно ко мне! Сейчас же!

Через пять минут в комнате уже был врач — тот же самый мужчина с чемоданчиком, который несколько дней назал осматривал мое горло. Он вставил мне в ухо электронный термометр. Короткий писк. — Тридцать девять и восемь, Дмитрий Александрович, — констатировал медик, и в голосе прорезалась тревога. Киняев выругался, расхаживая по комнате — нервно, резко, как загнанный зверь. — Как? Откуда? Она никуда не выходила! Врач начал мерить мне давление, внимательно заглядывая в зрачки. Его пальцы были прохладными на моём запястье, и я чувствовала, как он считает удары пульса. Я лежала, стараясь дышать через раз — поверхностно, прерывисто. Не дай бог, он почувствует запах йода. Тогда моя комедия закончится, не начавшись. — Сердцебиение очень высокое, — пробормотал врач, наклоняясь к моему лицу. Я задержала дыхание, отворачиваясь. — Это шок, — вдруг заключил врач, выпрямляясь. — Организм выдал реакцию на сильнейший стресс. Нервная лихорадка. Я бы посоветовал госпитализацию — сердце может не выдержать нагрузки. Слава богу! Браво, доктор! Отличный диагноз! Я почувствовала, как Киняев замер за моей спиной. Воздух в комнате будто сгустился. — Нет, — глухо сказал он. В его голосе не было сочувствия. Только холодная, звенящая ярость человека, у которого внезапно сломалась любимая игрушка. Твою ж мать! Этот психопат готов превратить свой дом в отделение реанимации, но не выпускать меня отсюда. Я лихорадочно соображала, что предпринять. Мне необходимо было вырваться из пентхауса. План рушился на глазах. Я лежала, чувствуя, как сердце колотит в горле, в том самом месте, где еще остались следы пальцев Киняева. Йод жег изнутри, создавая иллюзию настоящего пожара.Каждый вдох давался с трудом. Врач нахмурился. Он посветил мне в рот фонариком, и я увидела, как он нерешительно повернулся к Киняеву. — Горло очень плохое, Дмитрий Александрович, — произнес он, убирая шпатель. — Сильный отек, слизистая гиперемирована. Плюс следы механического повреждения... Он замолчал, но взгляд его был красноречив. Киняев, стоявший у окна, резко обернулся. Его лицо на мгновение исказилось — то ли от вины, то ли от раздражения, что его «методы» вышли ему боком. — Это из-за... того случая? — спросил он глухо. — Вполне вероятно, — врач говорил неуверенно, явно понимая, в какую зону он заходит. — Травма ослабила местный иммунитет. Сейчас начался острый воспалительный процесс. Температура под сорок — это защитная реакция. Но пульс… пульс меня беспокоит. Сто сорок ударов. Это очень много. Сердце может не выдержать. Я прикрыла глаза, стараясь не выдать облегчения. Врач сам подвел базу под мою симуляцию. Он не искал йод, он нашел подтверждение тому, что уже знал: хозяин придушил, и вот последствия. Он присел на край, и матрас просел. Его бедро оказалось совсем рядом с моим. Я невольно сжалась — частично от настоящего озноба, частично от его близости. Его рука легла на мой лоб — осторожно, едва прикасаясь. — Ей нужен покой, — продолжал медик. — Никаких нагрузок. Никаких стрессов. Жаропонижающее, обильное питье и полный покой. Если температура не упадет через четыре часа — будем делать капельницу. — Иди, Борис, — бросил Киняев врачу, не отрывая от меня взгляда. — Я сам справлюсь. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и тихим гулом увлажнителя воздуха. Деррик взял полотенце, смочил его в ледяной воде из графина на тумбочке и положил мне на лоб. Я вздрогнула от контраста — холод обжигал разгорячённую кожу. Его пальцы скользнули по моей шее, задерживаясь на тех самых местах, которые только что так внимательно рассматривал врач. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Он не уходил. Сидел рядом, как приклеенный. Его рука держала мою — крепко, почти отчаянно. Мой план сработал, но я оказалась в ловушке: через пару часов йод выйдет, жар спадет, а Киняев всё еще будет здесь, в этой интимной, душной близости, которую я сама же и спровоцировала. — Знаешь, Лера, — он вдруг взял мою руку обеими ладонями и прижал её к своей щеке. Я почувствовала тепло его кожи, лёгкую щетину. — Когда ты такая... беззащитная... мне кажется, что я действительно могу тебя удержать. Его голос был хриплым, срывающимся. Я чувствовала его дыхание на своих пальцах — горячее, неровное. Борис медленно укладывал стетоскоп в чемоданчик. Он несколько раз бросал короткие, тревожные взгляды на Киняева, который застыл около кровати, как каменное изваяние. Надо было срочно что-то делать. Я снова задышала тяжело и отрывисто — хватая воздух ртом, словно тонула. Киняев встрепенулся, схватил меня за руку и посмотрел на врача. В его глазах плескалась паника. Я задержала дыхание, заставляя пульс подняться ещё выше. Сердце колотилось так, что я боялась — оно вырвется из груди. Борис подскочил, перехватил мою руку, вцепившись в запястье. — Дмитрий Александрович, — начал врач, понизив голос, — показатели критические. Пульс сто сорок на фоне такой температуры — это колоссальная нагрузка на сердце. В условиях стационара мы могли бы… — Нет, — отрезал Киняев, даже не повернув головы. Я скрипнула зубами. Вот упертый! Хочет, чтобы я сдохла тут у него на руках? — Но возможен стеноз гортани, если отек усилится, — врач проявлял настойчивость. — Это вопрос минут. Может так случится, что уже ничего нельзя будет сделать. Риск слишком велик… В больнице под рукой реанимация... Киняев резко развернулся. В его глазах полыхнуло то самое «чрезвычайное положение», о котором упоминалось у Шмитта в его «Диктатуре». — Борис, ты забываешь, где находишься. Здесь есть всё: от кислородных концентраторов до дефибриллятора. Привези сюда дежурную сестру и всё оборудование, которое считаешь нужным. Но она останется здесь. Под твоим присмотром. Черт, черт, черт….Мой план рушился на глазах. Врач вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. — Хорошо. Я распоряжусь о доставке портативного монитора и поставлю капельницу с литической смесью прямо сейчас. Но вы должны понимать: если пульс не упадет в течение часа — я буду вынужден настоять на более радикальных мерах. Я слушала их, и внутри меня всё сжималось от страха. Литическая смесь  - анальгин с димедролом - собьет мою «йодную» температуру за тридцать минут. И когда жар уйдет, врач снова потянется к моему запястью и увидит, что пульс пришел в норму слишком быстро для человека с «тяжелым воспалением». И всё поймет. — Ставь, — бросил Киняев и отошёл к окну, но я видела, как напряжены его плечи. Врач достал шприц, жгут, ампулы. Я почувствовала холод спирта на сгибе локтя — резкий, пробирающий. Видела, как игла приближается к вене. Один укол — и моя игра перейдёт в финальную, самую опасную стадию. Киняев не выдержал. Вернулся, сел на край кровати с другой стороны, взял мою свободную руку и переплёл свои пальцы с моими. Его ладонь была горячей, влажной. — Слышала, Лера? — прошептал он, наклоняясь ко мне. — Ты никуда не поедешь. Ты будешь здесь. Со мной. Да гори в аду! Мысли метались в голове, как бешеные белки. Я чувствовала укол — острый, быстрый. Холодная жидкость потекла по вене, разливаясь леденящей волной. Он наклонился и прижался лбом к моему плечу. Я чувствовала тяжесть его головы, его дыхание на своей коже. — Ты ведь не умрёшь, Лера? — прошептал он, и голос дрогнул. — Ты ведь не посмеешь так со мной поступить? Его голос звучал почти ласково, но я видела, как бешено пульсирует жилка у него на виске. Он был напуган. По-настоящему напуган тем, что его «собственность» может просто сломаться и исчезнуть. Врач закончил манипуляции и начал собирать вещи. — Я буду в гостиной, Дмитрий Александрович. Зайду проверить её через сорок минут. Киняев сидел рядом, не отпуская мою руку. Я чувствовала, как йодная жара начинает бороться с химическим холодом анальгина. Сердце всё ещё колотилось, но теперь к этому добавилась тошнота — тяжёлая, тянущая. Я поняла: если я останусь здесь, я просто «выздоровею» к утру под его надзором. Игра будет проиграна. У меня есть только один шанс, только одна последняя попытка… Я резко дернулась и попыталась сесть. — Лера, лежи! — Киняев попытался удержать меня за плечи, прижимая обратно к подушкам. — Не могу... дышать... — захрипела я, стараясь, чтобы мой голос звучал как сухой шелест. Я схватилась за горло — прямо там, где синели следы его пальцев. Это был удар ниже пояса, и я знала это. Я начала хватать ртом воздух, имитируя судорожный вдох. Лицо, и так красное от йода, стало приобретать синюшный оттенок — для этого было достаточно просто задержать дыхание на вдохе. Лёгкие разрывались, в глазах темнело. Врач, который ещё не успел уйти из спальни, подскочил с тонометром. — Давление падает! Девяносто на шестьдесят! Дмитрий Александрович, это реакция на литик или отёк гортани прогрессирует! Киняев побледнел — я видела, как кровь отхлынула от его лица. Я видела, как его уверенность рассыпается. Он был богом в бизнесе, но здесь, перед задыхающейся женщиной, он был беспомощен. — Сделай что-нибудь! — рявкнул он на врача, вцепившись в меня обеими руками, прижимая к себе. — Мне нужно оборудование для интубации и стационарный мониторинг! — Борис уже не просил, он приказывал. — Если начнётся отёк лёгких — мы её потеряем за пять минут. Нужно везти в клинику. Сейчас же! Ваш вертолёт на крыше готов? Киняев секунду колебался. Он посмотрел на меня — я «закатила» глаза, обмякнув в его руках, голова безжизненно откинулась назад. Это было последней каплей. — Готовь вертолёт! — крикнул он в пустоту гостиной, где стояла охрана. — Борис, если с ней что-то случится по дороге — ты из этой клиники не выйдешь. Он подхватил меня на руки — резко, почти грубо. Я чувствовала, как его сердце колотится так же бешено, как моё. Он прижал меня к себе — крепко, до боли в рёбрах. Я позволила голове упасть ему на плечо, позволила телу обмякнуть. Чувствовала его запах — одеколон, пот, страх. — Не смей, слышишь? — прошептал он мне в волосы, и голос дрожал. — Не смей умирать, Лера... И понёс меня через пентхаус к лифту на крышу. Я чувствовала, как трясутся его руки. Как он прижимает меня к себе ещё сильнее, словно боясь, что я ускользну. В лифте он не отпускал меня ни на секунду. Стоял, прижимая к себе, глядя на мое лицо. Я чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, рваное. — Держись, — шептал он. — Держись, Лера. Ещё немного. Совсем немного… Свежий ночной воздух ударил в лицо, когда мы вышли на вертолётную площадку. Я позволила себе на секунду приоткрыть глаза: огни Москвы кружились в безумном танце, а шум винтов заглушал всё. Киняев нёс меня к вертолёту, и я чувствовала каждый его шаг — быстрый, почти бегущий. Он уложил меня на сиденье — осторожно, почти нежно. Пристегнул ремни. Его пальцы дрожали на застёжках. Сел рядом, взял мою руку, прижал к своим губам. — Не умирай, — прошептал он в мою ладонь. — Пожалуйста. Не умирай. И в этом «пожалуйста» было столько отчаяния, что я понимала где-то в глубине души: эта игра зашла слишком далеко. Но я выиграла этот раунд. Я еду в клинику.