Часть 86

Винты вертолёта оглушительно выли, нас вдавливало в сиденья. Киняев держал меня так, словно боялся, что если он ослабит хватку, я просто рассыплюсь пеплом. Его рука сжимала мою — крепко, до боли в костяшках. Я чувствовала, как его дрожь передаётся мне — мелкая, нервная. А может, это просто действие йода и адреналина. Я уже не могла отличить, где заканчивается симуляция и начинается реальность. Его дыхание было горячим на моём виске — рваным, неровным. Он прижимал меня к себе одной рукой, другой держался за поручень. Я чувствовала жар его тела сквозь одежду. Вертолёт заложил вираж, снижаясь. Я скосила глаза, пытаясь сфокусировать взгляд. Внизу город был как на ладони — россыпь огней, артерии дорог. Под нами был виден огромный комплекс в сосновом бору. Он привёз меня в Клинический госпиталь «Лапино» — самое популярное место для VIP-персон. Кто бы сомневался. Когда вертолёт приземлился на крышу клиники, винты ещё не успели остановиться, обдавая нас потоками холодного воздуха и керосиновым выхлопом. К борту уже бежала бригада со складной каталкой. Киняев сам выпрыгнул первым, принимая меня на руки из кабины. В свете прожекторов его лицо казалось маской из белого гипса. Он уложил меня на жёсткий матрас каталки — осторожно, почти нежно. Его руки задержались на моих плечах на секунду дольше, чем нужно. Я почувствовала, как через грудь и бёдра с резким щелчком затянулись жёсткие нейлоновые ремни. Щёлк-щёлк. Теперь я была прикована к этой тележке, словно дефектный товар, который срочно везут в ремонт. Ремень на груди мешал дышать — а мне и так не хватало воздуха после йода. Я попыталась сделать глубокий вдох, но лёгкие наполнились только наполовину. Нас сразу вкатили в грузовой лифт, и через десять секунд каталка двигалась по коридору больницы. Вспышки ламп на потолке сливались в одну белую полосу. Грохот каталки по кафелю отдавался в голове набатом. Йод уже начал выветриваться, но слабость была настоящей — организм был измотан. Да, я была в образе, но йод — штука честная. Меня реально колотило. — В реанимационный бокс №1! — командовал Борис. — Подготовьте ИВЛ и дексаметазон! Меня везли по длинным коридорам. Киняев шёл рядом, его тяжёлые шаги чеканили ритм по кафелю. Я чувствовала его присутствие — давящее, всепоглощающее. Его рука лежала на каталке рядом с моей головой, пальцы почти касались моих волос. — Сюда нельзя, Дмитрий Александрович! В реанимацию нельзя! — преградила путь медсестра. — Здесь стерильная зона. — Попробуй, останови меня! — прорычал он, и в голосе прорезалась угроза. Но врач мягко, но уверенно оттеснил его: — Дмитрий Александрович, вы сейчас только мешаете. Я сообщу, как только стабилизируем. Двери захлопнулись. Я осталась одна с врачами. В последний момент, прежде чем стекло отсекло его от меня, я успела увидеть его лицо. Там было столько всего — страх, ярость, что-то ещё, чему я не могла дать имя. Меня переложили на кровать в боксе. Я лежала, глядя в белый потолок, чувствуя, как к моей груди прикрепляют липкие датчики, как на руку надевают манжету тонометра. Началось полноценное обследование. — Пульс сто сорок пять, — чёткий голос медсестры. — Температура тридцать девять и три. Отёк гортани подтверждаю. Я краем глаза видела Киняева за стеклом. Он стоял, прислонившись лбом к прозрачной перегородке, и смотрел на меня. Не отрываясь. Его ладонь была прижата к стеклу. Через полчаса, когда обследование было закончено и мне ввели жаропонижающее, я почувствовала, как жар начинает спадать. В боксе осталась только одна медсестра, заполняющая карту. Вот он, мой шанс. Борис и Киняев о чём-то спорили за стеклом. Я видела, как Киняев жестикулирует — резко, нервно. Борис качал головой. Я слегка повернула голову. Я знала, что у меня есть всего пара минут, пока Киняев не ворвётся сюда, увидев на мониторе, что мне стало лучше. — Сестра... — прошептала я, подзывая девушку. Голос после йода и «приступа» был идеально сорванным, хриплым. — Пожалуйста... Она наклонилась ко мне, и я почувствовала запах её духов — лёгкий, цветочный. — Вам нельзя говорить, берегите силы. — Мой муж... — я кивнула на стекло, где эффектно бесновался Киняев. — Он очень... тяжёлый человек. Могу я... сделать один звонок? Маме. Чтобы она не волновалась. Он сам ей не скажет ничего, а у неё сердце… Медсестра замялась. В реанимации телефоны запрещены. Но она посмотрела на Киняева, потом на мои синяки на шее — багровые, отчётливые в холодном свете ламп. Выглядело очень красноречиво. В её глазах мелькнуло сочувствие. — Быстро, — она вытащила из кармана свой мобильный и встала так, чтобы меня не было видно из коридора. — Только одну минуту. Я взяла телефон дрожащими пальцами. Номер генерала Костенко я помнила наизусть — он был слишком простым, слишком важным, чтобы забыть. Даже если мир перевернётся, этот номер был сейчас моей единственной надеждой. Слушала гудки, до крови прикусив губу. Один... второй...третий... — Слушаю! Костенко! — прозвучал в трубке резкий, до боли знакомый голос. У меня перехватило дыхание. Сергей. — Мамочка, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Со мной всё в порядке, ты не волнуйся только. — Лера?! — крикнул он, и в голосе прорезалась паника. — Лера, ты где? Я услышала шум на том конце — голоса, движение. Он был не один. — Я в «Лапино», в медцентре, в реанимации. Только поторопись, пожалуйста. — Последние слова не вписывались в сценарий о больной маме, но мне было уже плевать. Я отключила телефон и незаметно вернула его владелице. Без сил откинулась на подушку. Руки тряслись так сильно, что я не могла их остановить. — Не пускайте его, пожалуйста, сюда, — попросила я дрожащим голосом, кивая на Киняева за стеклом. — Он убьёт меня. Пусть хотя бы успокоится. Девушка нерешительно оглянулась на этого психопата, который рвался в палату. Врач с трудом сдерживал его — рукой на груди, спокойным, но твёрдым голосом. — Тогда... — медсестра прикусила губу. — Задыхайтесь… Я поняла её. Снова задержала дыхание, заставляя пульс взлететь. А потом забилась в приступе удушья, хватаясь за горло. Звуки, вырывающиеся из моего рта, были животными, страшными. Девушка выскочила за дверь. — Доктор, снова приступ удушья! Борис влетел в бокс, на ходу натягивая перчатки. — Дексаметазон внутривенно! Срочно! — крикнул он медсестре. — Она даёт повторный отёк. Киняев попытался ворваться следом, но медсестра преградила ему путь — маленькая, хрупкая, но решительная. — Да нельзя сюда! — крикнула она. — Вы что, убить её хотите? Он резко отшатнулся от этих слов, словно получил пощёчину. На его лице промелькнуло что-то — вина, боль, ярость на самого себя. Медсестра вернулась в палату, захлопнув двери перед его носом. Киняев метался в коридоре, как раненая птица в клетке. Его руки сжимались и разжимались, он проводил ладонями по лицу, по волосам. Я билась на кровати, стараясь, чтобы это выглядело максимально страшно. Присоски датчиков на груди то и дело отклеивались от моей влажной кожи, заставляя монитор противно пищать. Это создавало нужную атмосферу хаоса. Борис склонился над моим лицом, вглядываясь в зрачки. На секунду в его глазах мелькнуло подозрение — быстрое, острое. Он все понял. Это было ожидаемо. Он опытный врач, он видел симулянтов. — Тихо, Лера, тихо... — вдруг прошептал он так низко, что только я могла слышать. — Что вы устроили? Хотите, чтобы я вас интубировал по-настоящему? Я схватила его за руку, впиваясь ногтями в манжет его халата. Притянула его ближе, чувствуя, как моё сердце колотится — от страха, от отчаяния, от надежды. — Он... убьёт меня... — прохрипела я, указывая глазами на Киняева за стеклом. Борис на секунду замер. Он посмотрел на монитор, где мой пульс зашкаливал, потом на Киняева, который уже был на грани срыва. Потом снова на меня — на синяки на моей шее, на страх в моих глазах. — Готовьте операционную! — вдруг громко крикнул Борис, поворачиваясь к медсестре. — Состояние нестабильное, нужно экстренное обследование лёгких на КТ. Перевозим её в блок «Б»! Борис только успел приложить маску к моему лицу, как здание госпиталя дрогнуло от низкого, вибрирующего гула. Это не был лёгкий рокот вертолёта Киняева. Это был тяжёлый, утробный рёв армейского Ми-8. Я узнала этот звук по Припяти — мощный, всепроникающий, не оставляющий сомнений. Господи! Костенко! Он пришёл! Киняев за стеклом тоже это услышал. Он замер — полностью, как статуя. Медленно оборачиваясь к окну коридора. Его инстинкт хищника сработал мгновенно. Он понял кто это... Он посмотрел на меня через стекло. Наши взгляды встретились, и в этой секунде между нами пролетело столько всего — обвинение, ярость, что-то ещё. Предательство, может быть. Потом он рванул дверь на себя, на этот раз вышибив замок. Металл скрежетнул, что-то хрустнуло. — Дмитрий Александрович, вам лучше уйти! — крикнул Борис, отступая к стене. Но Киняев уже не слушал. Он пересёк бокс в три шага, подошёл к моей кровати. — Никуда она не поедет, — прорычал он, и в голосе была такая ярость, что медсестра отшатнулась. Он схватил меня за плечи, срывая провода датчиков. Липкие присоски отлетели с хлопками, оставляя красные круги на коже. Сигнализация на мониторе перешла на сплошной визг. Его пальцы впивались в мои плечи — больно, до синяков. — Ты предала меня, Лера, — выдохнул он, глядя мне в глаза. Я не ответила. Просто смотрела на него — холодно, вызывающе. - Нельзя предать врага, Деррик, - с трудом сказала я, - Врага можно только переиграть. - Думаешь выиграла? Ошибаешься, дорогая,  - прошипел он, - Игра еще не закончена. В ночном небе, прямо над нами, зажглись ослепительные прожекторы, заливая реанимационный бокс мёртвенно-белым светом. Тени метались по стенам, превращая всё в сюрреалистический кошмар. Киняев, уже схвативший меня за руку, замер. Его голова резко дёрнулась к окну. — Вниз! — заорал Борис, инстинктивно пригибаясь. Но Киняев не шелохнулся. Он смотрел вверх, и в отсветах мигалок его лицо выглядело по-настоящему страшным — искажённым, потерянным. — Что ты сделала, Лера?! — крикнул он, переведя взгляд на меня. В его глазах плескалось столько боли, что у меня что-то сжалось в груди. Потом снова посмотрел в окно, прищурившись от яркого света. — Быстро он... — прошептал он, и в голосе прозвучало нечто похожее на уважение к врагу. — Недооценил я его ресурсы. С крыши донёсся грохот — вертолёт спецназа завис в метре над площадкой, высаживая группу. Послышался звон разбитого стекла — они не стали ждать лифтов, они заходили через технические выходы и лестницы. Топот тяжёлых ботинок по лестницам. Крики команд. Лязг оружия. Киняев снова обернулся ко мне. — Вставай, — приказал он, дёргая меня за руку. Я не шелохнулась. Просто лежала, глядя на него. — Она не дойдёт! — выкрикнул Борис, пытаясь преградить ему путь. — У неё критическое состояние! Киняев просто оттолкнул врача плечом — резко, почти жестоко. Борис отлетел к стене, ударившись спиной. Киняев вытащил меня из кровати. Ноги не слушались — йод и лекарства превратили мышцы в вату. Я рухнула бы на пол, если бы он не перехватил меня. Его рука обхватила мою талию — крепко, до боли. Я чувствовала его пальцы, впивающиеся в кожу сквозь тонкую ткань больничной рубашки. — Твой вертолёт заблокирован, Деррик, — сказала я, задыхаясь. Мне было плохо — начался жёсткий отходняк от отравления йодом. Руки дрожали мелкой, противной дрожью, которую невозможно было остановить. — У тебя единственный шанс уйти через подземный паркинг. Но со мной у тебя ничего не получится. У тебя нет выбора. Я видела, как в нём борются две силы — одержимость против здравого смысла и инстинкта самосохранения. Челюсть его дёрнулась. Пальцы сжались на моей талии ещё сильнее. А потом медленно разжались. Он отпустил меня. Я рухнула обратно на кровать. Он стоял надо мной — высокий, тёмный силуэт на фоне ослепительного света прожекторов. Смотрел на меня сверху вниз. — Игра еще не окончена, Лера, — повторил он тихо, и в голосе не было ярости. Только пустота. – Она только начинается. Он наклонился — быстро, неожиданно. Его губы коснулись моих — легко, почти невесомо. Прикосновение было нежным, почти благоговейным. А потом он выпрямился и шагнул к двери. — Деррик! — не удержалась я. – Я спасла тебя уже дважды… Он остановился на пороге, не оборачиваясь. — Не стоило, Лера, — произнёс он. — Было бы проще. Для нас обоих. И бросился из бокса — быстро, решительно. Я повалилась на подушки, чувствуя облегчение и что-то ещё. Меня трясло от адреналина, а звуки смешивались в одно сплошное месиво. В голове была только одна мысль — у меня всё получилось… В этот момент двери реанимационного отделения разлетелись с оглушительным треском. — ФСБ! Всем лежать! — рявкнул голос, усиленный мегафоном. В коридоре замелькали лазерные прицелы. У меня не было сил поднятся. Горло горело, словно я проглотила битое стекло. Каждый вдох давался с трудом. Во рту стойкий, противный вкус ржавого железа. После того как я специально задерживала дыхание, чтобы поднять пульс, легкие горели, а в груди была такая тяжесть, будто там лежит свинцовая плита. Димедрол дал мощный седативный эффект. Звуки доносились, словно через слой ваты. Лица медсестры и врача слегка двоились, а яркий свет ламп резал глаза до слез. Дверь бокса с треском распахнулась и я увидела Костенко. В черной форме и бронежилете.  Его взгляд метнулся по помещению, нашёл меня. На его лице на секунду промелькнуло облегчение — такое сильное, что я почувствовала комок в горле. — Лера, — выдохнул он, пересекая помещение. - Господи! Я попыталась встать, но все качнулось. Если бы он не схватил меня, я бы просто упала с кровати. Я почувствовала, как его сильные руки обняли меня. Он прижал меня к себе. Дыхание свистело в горле, каждый вдох отзывался острой болью в бронхах — йод выжигал меня изнутри, оставляя после себя только пепел и дикую, липкую слабость. Перед глазами всё плыло. Димедрол тянул в сон, сознание медленно гасло, и единственное, что удерживало меня в реальности — это его тепло, его руки, его запах. - Сережа, - с трудом прошептала я, закрывая глаза. - Лера, все хорошо… я здесь, я с тобой… - Я чувствовала, как дрожат его руки. Он поглаживал меня по спине, уткнувшись лицом мне в волосы. – Все хорошо… Доктор поднялся с пола, отряхивая халат. - Позвольте мне, - спросил он Сергея, кивнув на меня. Костенко мрачно посмотрел на него, опустил меня на кровать и чуть отодвинулся. Борис склонился надо мной, проверяя пульс: - Йод? – сказал он скорее утвердительно, чем спросил.   - Да, - слабо ответила я. - Я так и думал. – Он повернулся к бледной от ужаса медсестре. -   Марина, быстро! Тиосульфат натрия внутривенно, десять кубиков. И заряжай форсированный диурез — литр физраствора на максимальной скорости. Антациды и крахмальную взвесь перорально. Нужно нейтрализовать остаток в желудке. И подготовь монитор. В коридоре послышались тяжелые шаги. - Товарищ генерал-майор, - раздался голос от двери. Сергей посмотрел на вошедшего в бокс спецназовца с автоматом. - Он ушел. – коротко сказал боец. - Твою ж мать! – выругался Костенко. Он повернулся к Борису: - Сколько по времени это все займет? – он кивнул на меня. - Примерно часов шесть, - ответил тот испуганно. - Исключено. – резко сказал Костенко. - Сережа, забери меня отсюда, пожалуйста, - попросила я, с трудом двигая губами. Я не могла больше находится здесь. Он взял мою руку в свою. - Конечно заберу,  - сказал с необычной мягкостью, - Потерпи, моя хорошая. Борис пытался что-то возразить, бормоча про «период стабилизации» и «риск аритмии», но Костенко даже не дослушал. Он просто взглянул на часы и коротко бросил бойцу у двери: — АСМ к реанимации. Живо. — Её нельзя просто так... — начал Борис. — Она поедет в наш госпиталь, — перебил его Костенко, поднимая меня вместе с одеялом прямо с кровати. — Там и стабилизируют. - Собирайте оборудование, – скомандовал он медсестре. Борис побледнел, но спорить не решился. Медсестра лихорадочно перевесила пакеты с физраствором на переносной штатив. Трубки катетера в моей руке натянулись, но я почти не почувствовала боли — сознание всё еще было затуманено димедролом. — Но ей нужна помощь... — заикнулся врач. — Помощь ей окажут мои люди. — Костенко кивнул своим бойцам. — Заберите у него все медицинские документы. Доктора — к нам под стражу. Двое спецназовцев подхватили Бориса под локти и буквально вынесли из бокса. Медсестра, которая дала мне телефон, замерла у стены, побледнев. Костенко перевел взгляд на неё. - Сережа, нет, - слабо запротестовала я, - Он помогла мне, я звонила с ее телефона. Костенко прижал меня к себе крепче и вынес в коридор. Один из бойцов нес переносной штатив для капельниц. Сергей не доверял никому, кроме своих людей. Он уложил меня на узкую каталку реанимобиля. Щелкнули фиксаторы. Он забрал штатив у бойца. — Всё, пошли! — скомандовал Костенко. Меня снова везли по коридорам госпиталя. В этот раз вокруг топали тяжелые ботинки спецназа, шипели рации, отдавая команды на блокировку секторов. В лифте меня накрыл приступ тошноты. Костенко, стоявший рядом и держащий штатив с капельницей, тут же положил руку мне на лоб. — Потерпи, моя хорошая. Еще немного. Реанимобиль ФСБ уже стоял с распахнутыми дверями. Вокруг стояли три черных внедорожника с работающими мигалками — конвой. Меня завезли в салон машины. Врач в камуфляжной форме с эмблемой медицинской службы ведомства быстро принял меня, переключив датчики на свои мониторы. Внутри было тесно от аппаратуры и пахло спиртом. Костенко втиснулся рядом со мной, сев на откидное сиденье. — Состояние? — коротко спросил военврач. — Острое отравление йодом, — ответил Костенко. — Была тахикардия, ввели литическую смесь. Сейчас стабилизируется. Гони в Центральный госпиталь. Двери захлопнулись с тяжелым, надежным звуком. — Поехали, — бросил Костенко водителю. Машина рванула с места. Я видела в окно, как огни «Лапино» стремительно удаляются, пропадая за густыми соснами. Сирены не включали — шли «тихо», но на бешеной скорости. Я смотрела на профиль Сергея. В неверном свете мониторов его лицо казалось высеченным из камня. — Сережа… — прошептала я, чувствуя, как раствор из капельницы холодит вену. Он перевел взгляд на меня, пальцы на моем плече чуть заметно сжались. — Я здесь, Лера. Все хорошо. Спи. Тебе нужно поспать, пока действуют лекарства. Я закрыла глаза под мерный писк пульсометра. Мы ехали по Москве, которую я не узнавала, но впервые за шесть дней мне было спокойно.