Часть 1

      Тяжёлый вздох сотрясает и ее саму, и, кажется, небеса, но, верно, причиной второго, всё же, было ее вознесение. Третье вознесение. Раньше она слышала, что два - предел, который еще никто не умудрился перешагнуть. Забрать первенство было далеко не приятно, но что поделать, ежели такова жизнь. И вот, ноги мягко опускаются на прекрасный мрамор, или то, чем это непонятное потрескавшиеся месиво было ранее. Не столь важно. Вокруг толпятся боги, столько, что и сосчитать нельзя, впрочем, вознесшаяся и не пытается, вместо этого она осматривается, ленивым взглядом изучая окружение вокруг себя, пока длинные и тяжёлые серьги в ушах лишь мелодично звенят. Наконец, стоявшую тишину прорезает невероятно неуверенный голос.       — Ваше Высочество, — Линвэнь запинается, но благодаря своей выдержке, откашлявшись, продолжает, впрочем, всё так же кротко. — Наследный принц Сяньлэ?.. — она не утверждает, нет, богиня спрашивает, изумлённо уставившись на женщину пред собой, не веря своим глазам, или, вернее сказать, бумагам.       — Ну, и так можно, да, — Се Лянь пожимает плечами, а после элегантным жестом достает из рукава небольшой расписной веер, принявшись им обмахиваться, пока окружающие пребывают в немом шоке, одни, услышавшие ответ, от того, что вместо принца пред ними стоит женщина, другие, не услышавшие ничего, от того, что женщина пользуется мужским веером.       — Не понимаю, — богиня литературы хмурится, смотря то в свиток, то на новоприбывшую, а после томно вздыхает, наконец, сворачивая бесполезную бумагу.       — В годы моей юности это была распространённая практика, — да, все верно, императоры, так и не получившие наследников, рядили в них девочек покуда могли, активно занимаясь поиском другого мужского члена семьи, достойного к тому же, кто мог продолжить фамилию, род, и стать дочери достойным супругом.       О том, что девочки лишались жизни как таковой, не волновался никто. В один момент куклы и сладости закончились. Вместо них в пухлых ручках оказался меч, а вместо танцев она изучала искусство войны, дабы никто, даже самые дотошные из чиновников, не заметили, что у государства нет наследника. Лишь несчастная девочка, которую в него рядили. К сожалению, нередко это оборачивалось провалом. Слишком часто, вернее сказать. Ее случай не был исключением.       — Это, — Линвэнь подбирает слова, но, видимо, получается плохо, поэтому она замолкает и лишь жестом предлагает богине войны, первой и до сих пор единственной, следовать за ней, явно активно размышляя над этим, словно сама не обрела у людей популярность лишь нарядившись в мужчину.       Кажется, до окружающих, наконец, доходит произошедшее, и тут же поднимается немыслимый гул.       — Сяньлэ?! Вы хотите сказать, что Сяньлэ был не принцем, а одной из девчонок, у которой отняли куклу?! — какой-то сердобольный божок войны, который и на ногах то едва стоял, уж больно слишком сильно распинался и рассуждал на тему того, где женщине место, а где - нет.       — Ох! Вот так несчастье! Это многое объясняет! — одна богиня литературы ахнула, упав в объятия своего подле стоящего сопровождающего, принявшись стремительно обмахиваться веером, но не тем, что был у богини войны, нет, у богини литературы был элегантный туаньшань.       — Немыслимо! — и, наконец, они ушли настолько далеко, что боги и их крики оставили их в покое, и только теперь Линвэнь позволила себе остановиться, да обернуться.       — Объяснитесь? — неуверенно спросила она, вздернув брови, да наклонив голову, подначивая к ответу.       — Нечего тут объяснять, — это уже начинало раздражать едва ли не больше, чем вознесение в целом. — По распространённой практике выдавали за принца. Вознеслась, настояли, чтобы ложь поддерживала. Благо духовная энергия была в достатке, — и, хмыкнув, женщина гордо зашагала вперед, дав понять, что разговор окончен.       Богиня литературы смиренно приняла сие, выдохнула, и пошла дальше. Богини сравнялись и теперь шли рука к руке.       — Ваше вознесение нанесло огромный ущерб, — только и успела сказать Линвэнь, прежде чем чужие возмущенные возгласы прервали ее.       — Я не собиралась сюда возвращаться, и ежели это поможет, могу уйти прямо сейчас, не побрезгую. Не мои проблемы, что столица построена абы из чего, — она бы с радостью объяснила из чего именно построена небесная столица, но это бы выставило и без того не блещущую репутацией женщину в ещё более гадком свете, посему, собрав в кулак все имеющиеся самообладание и благородство, которое она не успела растерять за восемь столетий, Се Лянь промолчала.       — И всё же я настаиваю, — нет, это уже была наглость, и выслушивать это сил не было, поэтому, резко развернувшись, не глядя, богиня войны сделала шаг, тут же отойдя назад, изумленно взглянув на появившегося из ниоткуда.       — Уже сбегаешь? Я думал, в обществе женщины тебе поприятнее будет, — Цзюнь У рассмеялся своим бархатным смехом, а после наклонил голову на бок, смотря на богиню с такой нежной и ласковой улыбкой, что она невольно фыркнула, закатив глаза.       — Я ненавижу всех людей ровно одинаково, — небесный император в ответ лишь расхохотался, так громко, как только мог, а после, наклонившись, фривольно прижал женщину к себе, улыбаясь.       — И за какие деяния? — спросил он играя бровями, словно был юношей, а не мужчиной, которому было далеко за тысячу.       Это раздражало столь же сильно, как и все происходящее.       — Я теперь вдова, — издав протяжное «о» , Цзюнь У отпрянул, кажется, по-новому взглянув на свою давнюю знакомую, впрочем, тут же предложил ей локоть, кивая Линвэнь, намекая, чтобы та удалилась, но женщина лишь замерла как вкопанная, ошарашенно смотря то на императора, то на принцессу пред ней.       Впрочем, спустя несколько минут, она таки сообразила, что все потом, и, извинившись, спешно удалилась, тогда как они двинулись дальше, продолжая свое шествие в никуда, или же в самое ужасное место на всем белом свете. В дворец небесного императора, обманчиво возвышенный и чистый. Цзюнь У тактично молчал, более ничего не спрашивая, а женщина была ему за это крайне благодарна. Последнее, о чем она хотела говорить, это смерть ее мужа. На одеяниях ее были невидимые брызги крови. Крови не было при убийстве, но принцесса не сомневалась, что на ней она была. Она задушила собственного мужа. Жалела ли? Нисколько. Чувствовала ли вину? Отнюдь. Скучала по нему? Пожалуй, да. Скучала. Скучала так, как скучает раб, привыкший к своему положению, скучала словно невольница, коей и была, скучала, как любимая зверюшка, которую хозяин ласкал и тискал, но оттого не прекращал держать в удушающей клетке. Скучала.       — Сяньлэ, много времени прошло с нашей последней встречи, — и он улыбнулся, улыбнулся так, как всегда улыбался, улыбался только вознесшейся семнадцатилетней принцессе, напуганной и запуганной наставником и отцом, улыбался, как тогда, давным-давно, когда ей было двадцать, и жила она во лжи, а он добросовестно скрывал эту тайну, наплевав на все, улыбался точно так же, когда она вознеслась во второй раз, уже не такая, коей была ранее, и улыбался, когда нашел ее на ступенях собственного храма, умолящую забрать ее несчастную жизнь.

      Улыбался.

      — Да, я стала старше и стервознее, — и Се Лянь улыбнулась в ответ, позволяя себе выдохнуть и просто идти следом.       Время шло незаметно, так же, как и они сами. Казалось, прошло несколько мгновений, но вот два бога войны уже были в знаменитом дворце, который, впрочем, нисколько не пострадал. Он выглядел точно так же, как долгие восемьсот лет назад. Тогда она была маленькой напуганной девочкой, которой всю жизнь родители и наставник наказывали, как жить. Молчи, Се Лянь, повторял ей отец, закрывая руками рот. Молчите и делайте что велено, ваше высочество, шептал советник. Исполняйте свою роль добросовестно, причитали доверянные чиновники. От того, как хорошо она играла, зависило положение императорской семьи в народе. К сожалению, маленькая ложь зашла слишком далеко. Поначалу ее с радостью выпроводили в монастырь, посчитав, что вдали от любопытных глаз, да под строгим надзором советника, юной, но уже вошедшей в брачный возраст деве, будет лучше и сохраннее. А она сама ухватилась за эту возможность. По правде говоря, самосовершенствование не шибко привлекало, лишь утомляло, но перспектива стать чьей-то безмолвной и безвольной женой пугала до такой дрожи, что ничто не могло с ним сравниться. Так Се Лянь начала свое обучение. Годы тренировок, и вот, день, в который и начались все ее истинные беды. Хотя, по правде говоря, начались они в день ее рождения, в день, когда на свет появилась принцесса, вместо принца. Вскоре последовало вознесение на небеса, где благородный Цзюнь У позволил ей проститься с семьёй, пусть она и вознеслась. Прощание не заладилось. Вместо этого она получила очередной указ - молчать и притворяться дальше. Ложь не должна была раскрыться. Это бы поставило род Се в невыгодное положение. Вознесшийся сын и единственный наследник - гордость и счастье. Попавшая на небеса дочь, ранее презентуемая, как сын - великое несчастье. Так игры с переодеванием продолжались. Продолжались. И снова продолжались, пока...       — Сяньлэ? — Цзюнь У наклонился к ней, слишком близко, настолько, что любые нормы приличия уже были стократ нарушены, но это едва волновало.       Выдохнув, принцесса кивнула, дав понять, что слушает.       — Я оплатил все расходы на ремонт, но это ладно. Лучше ответь, что ты собираешься делать? — и правда.       Такой простой, но сложный вопрос, заставил впасть принцессу в ступор. А что она собиралась делать? Как дальше жить? Вернуться домой? Туда, где, верно, всё ещё лежит бездыханное тело мужа, или, быть может, уйти в одну из резеденций, излюбленных ей? Но как быть с положением богини?       — Не знаю, — мужчина подле нее лишь хмыкает, качая головой, но ничего не говорит, так они и шествуют дальше, пока, наконец, не оказываются в просторном дворике, прямо возле небольшого прудика, рядом с которым расположился столик и две кушетки.       Цзюнь У не настаивает, не вмешивается, не пытается чего-то добиться. Он лишь наблюдает и предоставляет время. Как и всегда. Он, верно, единственный мужчина, который никогда ничего от нее не требовал, принимая любой, и в блеске и в грязи. По крайней мере других Се Лянь не встречала. Даже ее покойный ныне муж был лишь жалким ублюдком, которого радовала одна мысль о том, что он обладает богиней, пусть и дважды падшей, но, важно ведь, что богиней. Он был, верно, самым премерзким существом из когда-либо виданных. Никто и ничто не могло сравниться с ним по количеству её отвращения. Но теперь он был мертв. Убить его было так просто, легко, непринуждённо. Вот тяжёлая рука хлыщет ее по щеке, а спустя мгновение - Жое в ее руках извивается, безмолвно умоляя отпустить, не заставлять совершать такое вновь. Было плевать. Поддав напора, бывшая принцесса с широкой улыбкой наблюдала, как чужое лицо стремительно синеет. А после раздался оглушительный хруст. Она столь сильно увлеклась, что сломала своему несчастному муженьку шею. Вот так неудача. Поднявшись, женщина с широкой и радостный улыбкой взирала на чужое тело, и мгновения те были одними из самых счастливых в ее жалкой жизни. И деяние это оказалось столь благородным, что она вознеслась на небеса. Вот так забава. За убийство собственного мужа, доставшего ее из грязи, она вновь стала богиней. Ирония судьбы непостижима.       — Может, дать тебе какое-нибудь дело? — нет, это действительно переходило уже все границы, поэтому, мгновение, и женщина оказалась на ногах, сверху вниз взирая на своего собственника.       — Может мне дадут сначала похоронить мужа? — он был выблядком, самым настоящим, самым худшим из всех выблядков, живущих на этом дрянном свете, но он был ее мужем, был тем, с кем она засыпала и просыпалась уже столько лет, что и не упомнить, он был тем, кто обнимал ее, прижимал к себе, и шептал, что все будет хорошо, он был тем, кто был рядом, и чтобы между ними не происходило и как бы ужасно не закончилась их и без того трагичная история, она его любила, искренне, нездорово, но любила.       Стоило только небесному императору кивнуть, как ноги сами понесли несчастную прочь. Казалось, она не шла, нет, бежала, стремясь скорее сбежать с обманчиво светлых и прекрасных небес. Она знала, что ничего хорошего здесь нет, весь блеск - искусственный, как и люди, именующие себя богами, на деле являющиеся лишь очередными богатенькими отбросами или теми, кому просто повезло. Всё, что они делают, это забавляются и злословят сутками напролет. Но падшая знала их натуру слишком хорошо. Она видела ее. Это место удушало, убивало, муровало в своем кровавом блеске. Она бежала так быстро, как могла.       Кажется, в какой-то момент кто-то попытался окликнуть Се Лянь, даже схватить ее за руку. Только в тот момент женщина заметила, что рыдала. Слезы текли по лицу, горючими каплями падая на белоснежный мрамор. Мир перед глазами был столь размыт, что разобрать происходящее было невозможно. Чужой голос на мгновение попытался ее задержать, но тщетно.       — Ваше Высочество! — что-то знакомое, но все позже, все позже.       Сейчас она просто хотела побыть одна. Без суеты, презрения и тем более небес. Дел было много. Желания предательски мало.       Как она добралась домой - не помнила. Весь день был одним сумбуром. Да, именно день. Муж умер на рассвете. Сейчас был закат.       В ответственный момент ноги сами переступили порог. Женщину тут же окружили обеспокоенные слуги, но она прогнала всех. Все прочь. Се Лянь решительно двигалась в уже знакомом направлении меж излишне вычурных коридоров, местами более похабных, чем благородных. Муж оправдывал сей выбор тем, что не хотел, чтобы она забывала. Забывала, что принцесса. Забывала, что богиня. Забывала, что пала до простой шлюхи.       Но это было уже неважно. Открыв дверь, женщина судорожно вздыхает, тут же падая на колени, не обращая внимания на вспышку боли. Он лежал там, где она его оставила. Покорный муж дожидался свою жену, как она того и хотела. И отчего же этот ублюдок не был столь приятен при жизни? Отчего не мог вести себя так раньше? Не мог он разве подождать, встретить ее дома, не мог смотреть на нее, когда она приходила? По крайней мере, мертвый выблядок делал это хотя бы сейчас. Он лежал лицом к дверному проёму, а его мертвые глаза смотрели, казалось, прямо в душу ненавистной жены. Ненавистной и любимой.       Богиня не идет, нет, она лишь ползет к нему, забыв, каково это, ходить, дышать или говорить. Дрожащие руки сами тянутся к охладевшему трупу. Трупу. Он умер. Действительно умер. Она убила его собственными руками. Но убила его не зашуганная жена, вечно обязанная ему, покорная и безмолвная. Убила его богиня войны, чьи руки красны от крови. Старый выблядок смеялся всякий раз, когда ему напоминали о прошлом супруги. Сетовал, что все это в прошлом. Что ныне она лишь тень былой себя. Ходячий позор рода Се, и всей великой империи Сяньлэ. А однажды, изрядно перебрав, схватив жену за подбородок, он громко вскрикнул, что ежели у нее хватит воли, то пусть удушит его хоть собственными руками на рассвете. Сопротивляться он не станет. В ту ночь, после громогласных слов, ужасающий ублюдок был особенно жесток.       Он так громко говорил столь самоуверенную фразу. Но слово не сдержал. Синяки на запястьях болели едва не больше, чем остатки души и сердца. Выблядок отбивался. Пинался, хватал ее за руки. По началу он хохотал, отпуская мерзкие шутейки про то, что женщину можно забрать с улицы красных фонарей, но бордель из нее - никогда. Шуточки смолкли, когда жена надавила на горло сильнее. Место им уступил животных страх, продлившийся недолго. Правду говорят. Лишь перед кончиной человек показывает свое истинное лицо. Одно люди умирают с достойной выдержкой и непоколебимостью, другие с нежной улыбкой на устах, третьи еще как-то, но есть и другие люди, такие, как ее мертвый муженек. Такие умирают со страхом в глазах, с ужасом осознавая что их кровавый мир окончен. Се Лянь всегда занимала тема жизни и смерти. Всегда манило то, что было за пределами жизни. Что было после смерти. Интересно, есть ли для таких, как ее муженек, наказание после их кончины? Или они пируют там, поджидая своих жертв? Если это так, то она впервые за восемь столетий хотела жить.       Выдохнув, женщина закрыла глаза, упав подле супруга. Холодный. Он всегда был холодным, но теперь стал таковым не только во взгляде и жестах. Когда-то, будучи маленькой девочкой, она тайком представляла себе свою будущую жизнь. Воображала, как будет править Сяньлэ рука об руку со своим супругом императором, и как он будет носить ее на руках, холить и лелеять, подобно ее собственному отцу в отношении матери. В те года ей хотелось малого, банального, столь обыденного для нежной девочки, не видевшей ничего кроме розовых пионов в отцовском саду. Верно, маленькая принцесса громко бы рыдала, узнай, какое жестокое будущее уготовила ей судьба. И какой ужасающий супруг поджидал ее. Он не только был противоположностью всех девичьих мечтаний, нет, этот урод был стократ хуже. Напиваясь, он брал ее грубо. Расстраиваясь, он бил больно. Снисхождение едва проявлялось. Не жалел он и собственных детей.       — Ежели родится девочка, — шептали его сухие губы на ухо жене, пока огромные руки фривольно блуждали по округлившемуся животу. — Я стану счастливым отцом дочки, — он словно напевал, упиваясь происходящим, потому что знал. — Но если будет мальчик, — руки резко были вздернуты, грубые пальцы болезненно впились в круглые груди, с силой сжимая их. — Мы попытаемся потом еще раз, — и расплывшись в довольной улыбке он уходил, ведь знал, что родится только мальчик.       Это всегда были мальчики. Никогда девочки. Никогда.       Но теперь он был мертв. Мертв. И убила она его сама, своими руками. Это радовало и убивало одновременно. Избавившись от такого выблядка, ты неумолимо ощущаешь свободу и радость. Но избавившись от цепи, на которой сидела слишком долго, настолько, что забыла, какого без нее, ты ощущаешь страх и желание надеть ее вновь. К счастью, надевать было нечего. Се Лянь об этом позаботилась.       — Так я нравлюсь тебе больше? — шептала женщина не своим голосом, прижимаясь к охладевшему трупу в приступе помутнения рассудка.       Он всегда находил мгновение, чтобы посетовать на то, сколь робка и скучна его жена. У других жены так жены. У других женщины. У него лишь мышь. Но даже мышка может стать драконом, только понравится ли это окружающим? Ему, верно, не понравилось. Впрочем, ответить ублюдок уже не мог.       Была до это любовь? Однажды он шепнул ей на ухо, что они любят друг друга, но по своему, по особенному. Если это было действительно так, то любить больше никогда не хотелось.       Удивительно, как быстро пролетело время без него. Только на закате Се Лянь вернулась домой и легла подле холодного тела. А уже был рассвет. Первые лучи забегали по ужасающему трупу, уже начинавшему источать невероятное зловоние. Это, впрочем, он делал и при жизни. Ей не привыкать. Ни к трупам, ни к его вони.       — Добрых снов, — говорить это вошло в привычку, даже если мужа не было подле, даже если очередную ночь он проводил в компании каких-то женщин, после чего, непременно, во всех подробностях, хвалился ей.       Прикрыв глаза, Се Лянь выдохнула. Теперь все кончено. Проснувшись, она начнет приготовления к похоронам. Похоронят мужа соответственно. Хуже псины. Она об этом позаботится так же, как он в свое время о ней.