Пролог

      Когда девушка открыла глаза, ей пришлось тут же зажмуриться — свет бил прямо в зрачки. Под веками плавала белая рябь. Воздух был прохладным и пах чем-то стерильным: спиртом, металлом и озоном от работающей аппаратуры. Где-то рядом мерно щёлкали приборы, и этот ритм странно синхронизировался с её собственным сердцем — будто кто-то подстроил весь мир под новый метроном.       — Эй, ты слышишь меня? — спросил один из врачей.       — Киара? Посмотри сюда… — другой наклонился ближе, заглянул ей в глаза, лоб его поблёскивал потом. — Зрачки реагируют. Хорошо. Держись.       Голос был низким и ровным, но слова будто проходили через вату. Киара — она уже узнаёт своё имя не ушами, а кожей — попыталась приподняться на локтях. Мир поплыл, и вместе с ним поплыла её новая длинная тень на простыне. Она опустила взгляд — и в грудь ударила волна ошеломления: у края койки лежали огромные, гибкие, синие ступни. Она — высокая, вытянутая, непривычно лёгкая. Под больничной рубахой выпирали мускулы, туго натянутые под гладкой, чуть мерцающей кожей.       Она подняла руки. Четыре пальца. Стройные, сильные, с подушечками, как у охотницы. С ума сойти.       — Я в норме, — сказала она неожиданно ровно и улыбнулась, рассматривая эти чужие, уже свои ладони. Голос прозвучал глубже, мягче.       — Отлично, — врач коротко кивнул. — Ещё пару проверок — и можешь идти переодеваться.       Киара Браун молча следовала инструкциям. Сжать пальцы. Разжать. Следить взглядом за светящейся точкой. Сказать своё имя, дату — она почти шептала, и слова странно отдавались в грудной клетке, как будто там появилось больше места для дыхания. Уши — острые, живые — сами собой дернулись на шорох инструмента, и Киара едва не рассмеялась от неожиданности: звук стал объёмным, многослойным; она словно слышала не просто щелчок кнопки, а лёгкое трение пластика о резину.       Спустя несколько минут врачи отступили. Машины смолкли, свет приглушили. Киара осталась со своим отражением и непривычным телом — впервые по-настоящему одна.       Сев, а потом осторожно встав с постели, она ощутила, как меняется центр тяжести: длинные ноги пружинили, ступни цеплялись за пол, будто хотели его запомнить. И тут же где-то внизу шевельнулось — хвост. Живой, независимый. Он описал в воздухе неуклюжую дугу, словно пробуя границы комнаты, и от внезапности сердце ухнуло в пятки. Киара схватила хвост обеими руками, прижала к животу, стараясь усмирить это новое продолжение себя, — и так, с зажатым в ладонях движением, подошла к зеркалу.       На неё смотрела высокая, стройная девушка с длинными, волнистыми волосами — густыми, тяжёлыми, упрямо спадавшими на плечи. Скулы — резкие, точёные. Нос — кошачий, чуть сплющенный, удивительно гармоничный в этом лице. На коже — едва заметные, тонкие росчерки, как созвездия, утонувшие под водой. Глаза — тёмные, глубокие.       Она узнала это тело — она рассматривала его раньше, издалека, будучи человеком. Медицинские принты, модели, записи — холодные схемы того, чем она теперь стала. Но на схеме не отражается, как дрожит хвост, когда ты волнуешься. Не слышно, как тихо колышутся уши, ловя каждый шёпот вентиляции. Не чувствуется, как мир пахнет сразу всем: резиной перчаток, чистой тканью простыни, еле уловимой горечью антисептика и чем-то сладким, живым за пределами палаты — влажной листвой, дождём, землёй, прогретой солнцем.       Теперь она — Аватар.       От этой мысли хотелось и смеяться, и плакать. Смех подступал, потому что тело отвечало ей охотничьей готовностью, без усилий — один мысленный шаг, и мышцы уже знают, как двигаться. Слёзы — потому что после того, что сделал Джейк Салли, она ненавидела их всем сердцем. Их — этих идеальных чужих, пришитых к её жизни нитками чужой воли. И вот она сама стала тем, кого презирала. Ирония.       — Вот это поворот… — сказала она тихо, больше зеркалу, чем людям за дверью.       Её отражение дёрнуло ухом, как будто соглашаясь. Хвост успокоился и обвился вокруг лодыжки, уверенно, по‑домашнему. Киара глубоко вдохнула. Воздух вошёл в лёгкие легко, без привычной тяжести человеческого тела, и сердце отозвалось чуть ускоренным, но равным стуком.       За дверью шелестнули бумаги. Кто‑то кашлянул, готовясь снова войти. Киара выпрямилась, чуть качнула плечами — и новое тело отозвалось правильным, уверенным движением. Кажется, мир действительно подстроился под новый метроном. Или это она — подстроила себя под его ритм.       Дверь мягко шуркнула, и в палату вошла женщина в форме, а за ней — молчаливая помощница с планшетом и свёртком в руках. Увидев их, Киара криво улыбнулась, ещё не успев спрятать в зеркало своё новое, слишком живое отражение.       — Генерал Ардмор.       — Киара Браун? — усмешка скользнула по тонким губам, как блик по металлу. — Да уж, тебя не узнать. Как тебе в новом теле?       — Даже не спрашивайте…       Фрэнсис прошла вглубь, каблуки едва слышно постукивали о гладкий пол. Она протянула Киаре стопку бумаг — ту самую, которую девушка могла бы пересказывать по памяти среди ночи.       — Повтори ещё раз. Твоя предыстория — ключ. Облажаемся — и все старания коту под хвост.       Киара взяла папку, лениво перелистнула, закатив глаза. Бумага хрустела сухо, пахла типографской краской и чем-то пыльно-офисным — резко чуждым этой коже.       — Генерал, вы же знаете, что я готова. К чему эти формальности?       — Ну тогда расскажи мне: кто ты?       Киара вздохнула, опуская взгляд в строки, будто там и правда было написано её новое имя кровью.       — Девушка из недавно разгромленного небесными людьми клана Аранахе из Шёлкового леса, — произнесла без запинки. — Мне невероятным чудом удалось сбежать во время атаки, прихватив с собой пару вещей, что это подтверждают.       — Вообще-то ты должна быть благодарна им за новый наряд.       Она перевела взгляд на помощницу. Та молча шагнула вперёд — размеренно, как тень, не производящая звука, — и развернула свёрток. Пёстрая одежда на’ви рассыпалась в руках цветной чешуёй. Сплетённый топ, набедренная повязка, украшения из волокон, перьев и костяных пластин — всё пахло дымом, смолой и дождём. Где-то под запахами — тонкая, горьковатая нота кожи другого тела, как память о недавнем тепле.       Взяв топ, Киара на секунду поморщилась: плетение было жёстким, шероховатым, почти наглым на ощупь.       — Ну и разврат…       — Ничего, тебе пойдёт, солдат, — отрезала Ардмор. — Готовься.       Они вышли так же спокойно, как и вошли. Дверь мягко притихла. Комната снова наполнилась шёпотом аппаратов и далёким гулом вентиляции.       Киара принялась одеваться. Топ лёг на грудь странно уверенно, будто помнил другое тело, другие плечи. Повязка заскрипела плетёнными жилами, переплелась вокруг бёдер; хвост, возмущённо дёрнувшись, нашёл себе место, свесился и сам собой балансировал движения. Вплела в волосы несколько перьев.       Возле груди она повесила кинжал — тяжёлый для такого хрупкого на вид предмета. На рукояти чётко проступал вырезанный знак мотылька. Лезвие блеснуло, поймав холодную лампу, и тут же потускнело. Киара провела пальцем по насечкам. Где-то в животе нехорошо потянуло: чужие вещи чужой мёртвой девушки легли на неё так, будто всегда были её.       План был прост — в этом и крылась его жестокость. Внедриться в клан Оматикайя, притворившись спасшейся. Выйти к вождю и тсахик, склонить голову, попросить приюта, помощи, защиты. Сыграть на их сострадании и горе, раствориться в их семье, чтобы потом ударить в сердце.       Вождём у них — всем известно — был Джейк Салли. Предатель людей. Человек, из-за которого погиб её отец. Если бы не его желание переметнуться на сторону на’ви, её жизнь была бы другой: отец жив, мать — давно здорова, брата не пришлось бы делать взрослым раньше времени.       Отец улетел на Пандору за анобтаниумом — тем самым чёртовым чудо‑камнем, который должен был сделать их семью богатой и в безопасности. Вместо этого через какое-то время пришло письмо — сухое, официальное, как похоронная табличка. Киара была совсем маленькая; она даже не понимала, почему все шепчут и плачут. Помнит — из чужих рассказов, из обрывков старых фото, из того, как слово «папа» в их доме стало хранить паузу. Брат, Кристофер, взял её на руки и, казалось, больше никогда не опускал — просто однажды стал старше всех вокруг.       Они прилетели на ту же планету, где их судьба треснула по шву. У матери нашли смертельную болезнь; лечение стоило как маленькая колония на орбите. Фрэнсис Ардмор обещала: они спасут мать, если помогут поймать Джейка Салли. Обещание прозвучало чётко, чисто — как приказ. А приказы легче исполнять, чем проживать собственную боль.       Киара посмотрела на себя в зеркало: высокая синяя фигура в пёстром плетении, перья в волосах, блестящая кромка кинжала у сердца. Уши прислушивались к коридору, хвост помнил баланс, глаза ловили любые отблески света. Она попробовала выражение — усталое, потерянное, придавленное утратой; уголки глаз сами знали, где должна возникнуть влага. Это лицо было убедительным. Опасно убедительным.       Её аватар оказался одним из лучших из всех созданных. Да, он был самым «молодым»: Киаре — всего семнадцать. Но главная особенность состояла в том, что генетики довели маскировку до совершенства — кисти и ступни стали четырёхпалыми, как у истинных на’ви. Никаких «лишних» человеческих признаков, которые могли бы выдать её в самый неподходящий момент.       Изначально главную роль должен был сыграть Кристофер: его аватар был уже полностью готов к работе. Но, оценив преимущества Киары — рост, пластика, возраст — руководство перенесло акцент на неё. И, по правде, так было удобнее. Всю жизнь она тренировалась: дисциплина, силовая, выносливость, стрельба, маневры — становилась солдатом, готовым на всё ради мести. А уж как удачно сложилось, что у предателя людей Джейка Салли выросли свои дети — некоторые примерно её возраста       Выйдя из палаты, девушка пошла по уже выученным коридорам. Белая гладь стен, редкие стеклянные створки, запах озона от систем фильтрации — всё знакомо до скуки. По пути она по привычке потянулась за кислородной маской, лежавшей в нише, но одёрнула руку и вернула её на место: в этом теле воздух Пандоры был не врагом.       Зайдя в кабинет, где сидел её брат, она шутливо шикнула, выставив перед собой коготки — короткие, крепкие, с матовым блеском.       — Очень страшно, Киа, — спокойно сказал он, не отводя взгляд от экрана.       — Эй, хоть взгляни на меня. Я похожа на несчастную жертву?       — Я бы сказал, на кого ты похожа, но боюсь, обидишься, — усмехнулся Кристофер… и тут же получил от неё щелбан в макушку. Он фыркнул, потер затылок, наконец поднял глаза — и на секунду в его взгляде проскользнула тёплая, почти домашняя гордость, быстро спрятанная под привычной бронёй.       — Ладно, — проворчал он, откидываясь на спинку кресла. — Проверим легенду ещё раз.       — Девушка из клана Аранахе, — Киара автоматически приняла нужную маску лица: усталую, растерянную. — Шёлковый лес. Напали небесные люди. Я спаслась. Остальное — у меня при себе.       — Браслеты и кинжал, — кивнул Крис. — Не мешай им броситься тебя «защищать». Но не перегни. Они не дураки, Киа.       — Я помню, — она на мгновение опустила взгляд на свои четырёхпалые ладони. — Эти руки не выдадут.       — Руки — не выдадут, — согласился он. — Выдаст спешка. Или злость.       Она едва заметно скривила губы.       — Злость — у нас семейная.       — Семейная — да, — Крис кивнул. — Но у тебя есть ещё и голова.       Он включил на экране короткий ролик: жесты, словечки, интонации. Простые фразы на языке на’ви, как ключи в разные двери: уважение, просьба, благодарность. Киара повторила шёпотом — до одури знакомые слова, отрепетированные сотни раз, уже почти без акцента.       — Хвост держи спокойнее, — поддел он её с усмешкой. — Он выдаёт твои эмоции лучше любого лица.       — Спасибо, доктор психологии хвостов, — фыркнула она, но всё же заставила хвост плавно лечь дугой и обвиться вокруг лодыжки.       — Мы это делаем ради неё, — тихо сказал Кристофер. — Ради всех нас. Держи голову холодной.       — Держу, — ответила Киара так же тихо. — А сердце… сердце пусть будет тёплым ровно настолько, насколько нужно, чтобы они поверили.       Крис усмехнулся уголком губ.       — Тёплым, да не мягким. Бусина связи — в браслете, третья слева. Датчик — в ножнах, замаскирован под костяную вставку. Никаких сигналов без крайней необходимости. Мы рядом, но невидимо. Ты — одна.       — Всегда мечтала, — сказала она, больше чтобы разрядить воздух, и поднялась.

***

      Подготовка проходила успешно, оставалось лишь сделать завершающий штрих. Киара стянула топ вправо, оставив на коже пару свежих ссадин. Верёвки топа жёстко шуршали, как грубая трава; каждая прожилка давала отпечаток на синеватой коже. На бедре — лёгкие царапины: ровно столько, чтобы история выглядела правдой, но не уводила её в шок. Она достала мешочек с пеплом, размяла его между пальцев и растёрла по ключице и шее. Запах дыма прилёг поверх её собственной кожи. Кинжал мотылька повис у сердца.       Оставалась вишенка на торте. Взяв пистолет, она направила его ровно в ту точку на плече, которую можно относительно легко восстановить. Этому её учил Кристофер — долго, нудно, с анатомическими схемами и метками маркером на коже.       — Смотри, — говорил он тогда, наклоняясь, — не задевай связки. Вот линия, вот сосуды, вот безопасный коридор. «Безопасный», — усмехался, кривя губы. — Смешное слово для пули. Но у нас не театр без страховки.       Она вспоминала, как он касался кости, где крепится сухожилие, как учил считать до трёх перед любым ударом: вдох — пауза — выдох. — повторял Крис, и это навсегда забралось под кожу.       Собравшись с духом, она выстрелила и сжала зубы от наплывающей боли. Звук не ударил, а будто вывернулся вовнутрь сырым хлопком. Кожа вспыхнула жаром, по спине прошла короткая дрожь, хвост дёрнулся, — и ей пришлось взять его в кулак мысленно. Она медленно выдохнула, считая до пяти, и позволила боли стать фоном, а не главным. В голове — голос Криса: «Держи. Сложи боль в кулак и убери в карман. Потом достанешь».       — Я готова.       — Отлично, высаживаемся.       До начала миссии, была долгая, тугая как лук, подготовка. Киара шла к ней не рывком — шаг за шагом. Кристофер учил её жить в ритме леса и войны одновременно, как сам когда‑то учился — на чужих ошибках, из украденных сводок.       Разведки были уроками без доски, зато с запахами и шорохами. Они лежали в тени переплетённых шёлковых канатов и смотрели, как Аранахе просыпаются. Женщины выносили из шалашей мотки волокна, расправляли их на солнце — движение ладоней похоже на молитву. Мужчины проверяли тетивы, переговаривались короткими фразами. Киара училась считывать знаки: как вежливо опускать подбородок при встрече старших; где поставить ногу, как держать плечи мягче, чтобы не казаться враждебной. Она завела «память жестов»: каждое движение вела через тело — стоя в кустах, повторяла угол наклона головы, поворот кисти, улыбку, что не размыкает зубов. Кристофер смеялся, но одобрял.       Язык на’ви она учила осторожно и упрямо. Ночами, когда лес начинал светиться своими биологическими нотами, Кристофер включал ей старые записи из школы Грейс Огустин. Киара ловила фонетику, дразнила собственный язык, добиваясь, чтобы слова ложились на нёбо мягко. Она шептала в пустоту: «Kaltxì. Irayo». Поначалу слова резали горло, но постепенно стали становиться её. Они практиковали диалоги: она — просительница, он — тсахик; она — незнакомка у огня, он — подросток, жующий листья. Кристофер исправлял акцент терпеливо и без жалости.       Флору и фауну Киара собирала как бусины в узор — каждому виду своё место и смысл. Она знала, где под листвой прячется корнеплод с горечью на конце, как вымачивать его, чтобы не свело желудок. Узнала, что дапофет снимает жар и тянет гной — может спасти, когда нет аптечки. Она различала мотыльков, которых любят дети Аранахе. Она отметила тропы пролемуров, выучила голоса ночных зверей.       Клан казался ей мастерской, где всё связано нитями — и дело было не только в шёлке. Их обычаям она отдавалась со всем своим холодным расчётом. Она выучила имена нескольких ткачих — на случай, если придётся назвать ту, кто якобы её знала. Она смотрела на узоры, под которые можно подделать обрывок — свой будущий «доказательный» свёрток.       Это случилось в один из завершающих дней подготовки. Утром Ардмор собрала их в тесной брифинговой, сказала без прелюдий: «Сегодня — день Х. Мы уничтожим клан». Затем, коротко кивнув, добавила: «Пойдёте со мной. Посмотрите». Киара и Кристофер ответили молчанием — тем самым, которого от них ждали.       Они лежали на животе в жёсткой траве у кромки леса. Воздух был вязким, будто его уже подогрели. Сначала пришёл гул. Не тонкий писк дронов-разведчиков, к которым она привыкла, а тяжёлое, нутряное дрожание.       «Сектор А — зачистка, сектор B — огонь». Голос Ардмор звучал холодно и чисто, даже через треск открытого канала — Киара поймала его в наушнике: сегодня они должны были не участвовать, а смотреть. На площадке мелькнул её силуэт — прямая спина, руки за спиной, стекло шлема отблескивает пламенем чужих костров, которых ещё нет, но уже неизбежны. Люди двигались по схеме, словно чертили карту поверх живого.       Первый залп был не громким. Снаряды впились в шёлк, и тот вспыхнул так быстро, будто только и ждал разрешения. Пламя побежало по нитям, взметнулось к ветвям, скатилось на настилы, где ещё минуту назад можно было пройти. Дым был обманчивый: у Киары запотела маска, и мир стал будто в молоке. Сквозь него она видела, как на’ви тянут детей, как кто‑то бережно прижимает к груди моток нити, как молодой охотник пытается разорвать огненный язык, а затем исчезает в ослеплении. Короткие очереди — не в тела, в укрытия, в мосты, в узлы, в саму возможность вернуться.       Киара морщилась — мышцы щёк сводило от каждого вскрика. Ей было неприятно смотреть на страдания на’ви; жалость подступала, как неожиданная волна. Но она держала голову холодной. Выровняла дыхание — короткие вдохи, длинные выдохи.       Образ матери всплыл не лицом — звуком. Тихий, чуть сиплый смех в темноте их тесной комнаты, когда они экономили свет, и она нащупывала её ладонь. Ради этого звука Киара выдерживала взгляд на огне. Ради этого — выдерживала себя.       Шаттл, отзвенев опорами, растворился, оставив Киару одну. Металл отступил, и мир стал живым. Она стояла на краю, где ветер пах влажной корой и чем‑то сладким. Внизу шумел лес, не страшный, а бесконечный. Хвост, как маятник, балансировал шаги, чуть касаясь камня. Уши ловили каждый крошечный звук: шорох насекомых, вздох лианы, перекат вдали — чей‑то бег. Пульс в плечевом ранении подстраивался под общий ритм леса: как будто боль пыталась не выделяться.       Спускалась быстро, как учили. Колени мягко пружинили, стопы ловили неровности, пальцы ног держались за камень, как за ручки. В первые минуты у неё всегда дергался хвост — древний инстинкт, как у кошки, ступающей в темноту. «Хвост держи спокойнее», — всплыло лицо Кристофера, его усмешка. — «Он выдаёт тебя лучше любого лица». Киара заставила хвост мягко лечь дугой, обвиться вокруг голени, как будто это не хвост, а браслет.       Боль сперва держалась ровно — знакомая, дисциплинированная. Затем, с первыми длинными подъёмами и спусками, подалась в глубину, стала тупой и настойчивой. Каждое движение притягивало к ране жар, а из-под повязки — она натянула её на бегу из полоски ткани — сочилось и тянулось по боку. Киара внимательно наблюдала за этим — не позволять себе провалиться, но и не тормозить слишком рано. Ей нужна была убедительность. Ей нужно было — время.       Тревога подкралась незаметно, как дождь, и вдруг оказалась вокруг. Если она пройдёт мимо — если клан ушёл на другую сторону, если охоты сегодня нет, если она выбрала не тот маршрут… Свет между листьями потёк ниже, стал медовым — день клонится. Она представила, как ночь наваливается, и как ей придётся провести её одной, с пульсом в плече и кровью, которая не хочет слушаться. Миссия, мама, голос из темноты — всё это скрутилось в комок и натянуло кожу под рёбрами.       Она сбавила, упала на колено, вдохнула глубже — и услышала. Не лес. Голоса. Сначала шорох: отрывистое «стой» и тихий смех в ответ. Затем слова. Один голос — ровный, низкий, как натянутая тетива: учит, удерживает, выстраивает. Другой — с искрой, с привычной ленью в конце фразы, в которой прячется улыбка.       — Смотри вперед, а не на землю, — говорил старший. — И уши — выше. Ты должен слышать всё вокруг.       — Я слышу, как ты ворчишь, бро, — фыркнул младший, и в этом фырканье была ещё детскость. — И как моя стрела сама хочет найти цель.       — Стрела хочет того, чего хочешь ты. А ты — всё ещё хочешь шутить.       Сквозь листву они появились, как два ответа на один вопрос. Старший двигался так, что трава будто сама подставляла ему ладони: точные шаги, плечи свободны, взгляд собирает мир в линию. На лице — спокойствие, в котором есть место и вниманию, и решению. Младший — на полшага сзади, легкомысленный, хвост то и дело стягивает воздух в рывок; он то ловил мушку взглядом, то косился на брата, как будто искал подтверждения, что мир по-прежнему игра.       Киара легла в заросли широколистника. Она положила одну ладонь на мокрую от крови ткань у плеча. Другой рукой — приложила к горлу, нащупала нужный тон. Кристофер учил её этому отдельно, смешно и серьёзно одновременно.       Первый стон — короткий, будто случайный, ускользнул между щебетом насекомых. Второй — длиннее, как вздох, и ещё тише. Она ловила паузы между птичьими трелями и шелестом — пускала звук именно тогда, когда лес на секунду замирал. И позволяла боли окрашивать голос по краю, не в центр.       Младший дёрнул ушами.       — Ты слышал?       Старший застыл, наклонил голову.       — Подожди. Слушай.       Третий стон упал им ровно под ноги — не громкий, но с той интонацией, какую не подделать.       Они переглянулись. Киара видела, как у старшего напряглись мышцы на лице — взгляд стал тяжелее, как если бы он положил на него камень. Младший, наоборот, потянулся, на полшага вперед, как котёнок, который уже почти прыгнул.       Старший цыкнул, но уже без злости — двинулся. Киара расслабила плечи, чтобы кровь текла медленнее, и выдавила из глаз две тяжелые слезы — они жгли от пепла, что она заранее втерла у ресниц, и это было хорошо: настоящие слезы всегда узнаются.       Листья раздвинулись, и в проёме появился наконечник стрелы, затем — узкое лицо старшего. Он не говорил, только смотрел. Его глаза были не жёсткие, а внимательные, как у того, кто умеет оставлять решения себе. Сзади, запыхавшись, плюхнулся на колено младший — тут же сунулся ближе, вытягивая руку.       — Хэй, хэй, — сорвалось у него на общем, неловко. — Ты… эй… — потом спохватился и перешёл на на’ви, слова сбивались. — Nga… srung… srung si?       Ладонь на ране она не убрала — только приподняла пальцы, чтобы показать: там кровь, там боль. Старший перевёл взгляд с раны на её руки — четыре пальца, нет бровей, браслеты из кости и шёлка, узел — правильный, в два оборота, как у западных. Его плечи чуть расслабились.       — Я из… из клана Аранахе. Наших… — воздух обжёг изнутри, и глаза наполнились так стремительно, будто кто-то подставил под веки ладони с водой. — Их сожгли. Разгромили. Я… я убежала.       Последнее слово сорвалось, как нитка из шва, и за ним посыпалось всё остальное — не придуманные, а настоящие слёзы, жаркие, солёные, смешанные с потом и пылью. Она не сопротивлялась им — пусть делают за неё то, на что у неё уже не осталось сил.       Младший тут же опустился рядом, осторожно, но суетливо, как птица, которая не знает, с какой стороны подлететь. В его пальцах одновременно жила внимательность и нетерпение: он попытался раздвинуть её повязку, глотнул, увидев мокрую багровость, потянулся к фляге на поясе.       — Пей, — сбивчиво, почти шёпотом. — Маленькими… вот так.       Старший отступил на полшага, оглядел лес так, как охотник оглядывает небо перед дождём: быстро, но без спешки. Вернулся взглядом к ней — долгий, тяжёлый, не жестокий.       — Как давно? — спросил.       — Утром, — ответ прозвенел с хрипом. — Дым… крики… Я… — её снова качнуло, и старший лёгким движением ладони удержал её плечо, будто возвращая на место.       — Хватит, — коротко сказал он — и ей, и брату. — По земле она не дойдёт. Забираем к своим.       Младший облегчённо кивнул, будто в груди у него расправилась пружина. Старший слегка отклонил голову и издал ртом короткую, чистую трель — звук, в котором был зов.       Они пришли, как две раскрывшиеся молнии цвета: один — с крыльями цвета морской воды, где по поверхности бегают солнечные пятна; другой — с чёрно‑фиолетовыми разводами, как ночной берег. Икраны кружили, снижаясь, кожистые перепонки тихо говорили ветру, глаза — умные, внимательные.       — Спокойно, — глухо, почти ласково сказал он, и зверь будто кивнул.       Он поднял её так легко, как будто в ней не было ни тяжести, ни сопротивления — только тепло и запах крови. Руки у него были горячие и ровные. Киара коротко задыхнулась, когда плечо взорвалось белой ниткой боли, но он прижал её к себе правильным, поддерживающим движением, снимая часть веса с плохой стороны.       Старший посадил её впереди, сам — за её спиной. Его ладонь легла ей на живот — не давящая, а удерживающая.       — Держись вот здесь. Если станет плохо — скажи, — тихо, почти у уха.       Младший уже взлетел на своего — легко, с подростковой щедростью движения, кинул взгляд на неё через плечо:       — Не бойся. — и улыбнулся, но глаза оставались серьёзными.       Икраны, принюхавшись к ветру, раскрыли крылья. Мир под ними глубоко вздохнул — и провалился. Воздух ударил навстречу, холодно и чисто, рвал слёзы из глаз, превращал их в тонкие солёные дорожки на щеках. Боль сначала вспыхнула ярче — как искра в сухой траве — а потом отступила. Старший держал её уверенно, будто та была продолжением его движения.       Лес отдалился, собравшись в ковёр, прорезанный серебряными нитями рек. Появились сквозняки света и тени, запахи перемешались — мокрый камень, пыльца, то самое странное, металлическое в воздухе, что говорит о близости Парящих гор. И вот — они: плавающие громады, в тумане, с водопадами, падающими в никуда и превращающимися в облака; лианы, натянутые между небом, как струны.       Младший подлетел ближе, почти на расстояние руки, и крикнул — чтобы пробило ветер:       — Почти дома!       Посадка была ровной: старший вел по широкой дуге, и они мягко сели на уступ. Он первым слез, повернулся к ней, аккуратно поддержал под локоть. Младший ещё на подлёте приземлился с неизбежным стуком пяток, перекатился и, глотнув воздуха, бросился вглубь лагеря — туда, где жили взрослые, где слушали и решали.       Старший задержался, ждал, чтобы крылья улеглись. Земля под ногами качнулась, мир на мгновение сел на бок. Киара попыталась упереться, но нога уехала, плечо вспыхнуло — и он без слов подхватил её на руки. Тёплые, сухие — но в этих руках жила такая уверенная сила, что внутри у неё что‑то расслабилось против воли, как пальцы, разжавшие хватку.       — Дыши, — сказал он ровно. — Я держу.       Она попыталась считать вдохи, но мир снова собрался в тонкий тоннель: голос, шаги, запахи. Полог ближайшего большого шатра откинулся, и вышли — «они».       Джейк — широкоплечий, с сытым тревожным взглядом вожака, и Нейтири — с ликом охотницы, у которой всё — взгляд, осанка, пальцы — умеют превращаться в оружие. Те самые пальцы, которые когда‑то пустили стрелы, пробившие стекло вертолёта и чужое сердце. Киара сжалась внутри, как зверёк в зарослях: кожа на лице стянулась, длинные клычки захотели наружу. В голове вспыхнуло единственное: враги. Прямо здесь. Прямо сейчас.       — Нетейам! Что случилось? — голос Джейка не был криком — одна тяжёлая нота, и весь уступ уже слушает. — Ло’ак, быстрее зови Кири и бабушку, — сказал он младшему, который уже тормозил у палаток.       — Нашли у подножия. Ранена. Сказала — из клана Аранахе. Их… — он коротко качнул подбородком. — Утром.       Нейтири, подойдя близко, скользнула глазами по Киаре — не по лицу даже, а по цвету кожи, по дыханию, по углам рта. Её вдох был тяжёлым, глубоко из живота, как у того, кто удерживает бурю в горле.              Киара подняла глаза и встретилась с их взглядами. Внутри у неё на секунду всё стало острым, как обсидиан: «Сейчас». Но она услышала в голове голос брата — ровный, почти ленивый: «Выдаст спешка. Или злость». И эта фраза, как вода на камне, сгладила край.       Огни шевельнулись, тени отступили. На площадку, цепляясь за узлы и ступени, почти одновременно вышли тсахик Мо’ат и девушка с глубоким, задумчивым взглядом. Младший — Ло’ак — запыхавшийся, но довольный тем, что справился, мелькнул рядом, вцепился в столб, словно боялся улететь вместе с ветром.       — Ко мне, — сказала Мо’ат, и в голосе не было места ничему лишнему. .       Нетейам кивнул и без суеты, но быстро понёс Киару туда, куда указала старшая. Полог скользнул по плечам, внутрь вполз дым — густой, травяной, с горечью, от которой во рту потянуло слюной. Свет был зелёно‑жёлтый, фильтрованный через навесы и связки сушимых листьев; сверху звенела каплями вода, где‑то сбоку булькало что‑то в глиняном пузатом горшке.       — Положи, — Мо’ат указала на широкий плетёный настил. — Осторожно. Нейтири — воду. Кири — листья из верхней связки, нет, правее. Ло’ак — стоишь здесь, держишь таз. Не болтаешь.       Нетейам опустил её, как кладут ребёнка, опасаясь разбудить боль. Дерево под спиной было тёплым. Киара кивнула, что слышит, но в животе уже начало крутить. Воздух в шатре качался. Руки предательски дрожали.       Джейк наклонился, тревожно, и как будто хотел коснуться — но удержал себя и взгляд перепрыгнул на Мо’ат. Та уже перехватывала инициативу: ловко, уверенно — хоть и неторопливо — срезала повязку, раскрывая мокрую темноту на плече. Холод ударил в оголённое место, и боль взвилась, как птица, шлёпнувшаяся о потолок.       — Смотри на меня, — голос Мо’ат оказался рядом, очень близко. Узловатые пальцы коснулись её подбородка, не больно, но так, что пришлось подчинись. Глаза старшей были не мягкими — глубокими. Там были годы, и огонь, и длинная память. — Дыши. Ровно. Хорошо.       Нейтири поставила чашу, её руки бегло, без лишних движений разорвали пучок на длинные блестящие полосы, сок выступил на срезах зелёной холодной росой. Она делала это так, как делала бы с луком: внимательность, экономия, уважение к материалу. Пальцы, которые пускали стрелы — теперь связали бинт, натянули его ровно, без жалости к лишнему.       Кири присела на корточки у изголовья, её ладонь — лёгкая, прохладная — легла на лоб Киары. В этом касании не было ни силы, ни приказа — только ровная человечность, которая почему‑то оказалась почти невыносимой.       — Ты в безопасности, — сказала она тихо, и слово, которым часто злоупотребляют, вдруг прозвучало как обещание, которое можно выполнить.              Повязка легла, как новая кожа. Мо’ат смазала свежий срез пастой — тёплой, пахнущей горечью древесной коры и влажным камнем, — и прижала ладонью до тяжёлого, глубокого покалывания. Нейтири подала широкую ленту, выдранную из тугих волокон, и старшая потянула её через плечо и под лопатку так, чтобы поддержка шла крест‑накрест, чтобы рана не гуляла от каждого вдоха. Края ткани быстро впитали выступившую влагу и темнели, но уже не так стремительно. Боль ещё стояла, но отступала, стала тупой, терпимой.       Снаружи по настилу промелькала дробь лёгких пяток, и в полог врезалась маленькая Тук — с цепочкой разноцветных бусин на лбу и распущенными, как перья, волосами. Огромные глаза зацепились за Киару, за повязку, за кровь — и расширились ещё, рот распахнулся:       — Ооо…! — и она шагнула вперёд.       — Стой, — Мо’ат даже не обернулась — только переложила звук, как ладонь, между. — Не сюда. Тише.       Тук притормозила, сжала в кулачке верёвочку с бусиной, но, косо взглянув на Нетейама, послушно попятилась к брату и прижалась к нему.       Кири тем временем уже наклонялась к пузатому горшку, зачерпнула половник — оттуда поднимался мягкий пар с запахом сладковатого корня и мокрой земли. Она перелила в низкую деревянную чашу, подула, чтобы убрать лишний жар, и вернулась к Киаре. Её ладонь осторожно поддержала затылок, вторая поднесла край чаши к губам.       — Небольшими, — тихо.       Отвар был терпко‑горьким, с тёплыми нотами. Киара сопротивлялась вкусу, но глоток за глотком согревание расползалось из груди и живота по конечностям. Плечо, покинутое руками Мо’ат, будто обложили тёплыми камешками. Дрожь в пальцах стала реже. Дыхание чуть углубилось — сквозь резь, но ровнее.       Мо’ат, завязывая последний узел, наконец посмотрела Киаре прямо в глаза — не смягчая, но и не давя:       — Эйва поможет, — сказала она, не как обещание, а как знание.       Киара кивнула, сохраняя правильное лицо — спокойное, уважительное, с тем изгибом губ, что нравится старшим. Внутри едва заметно качнулась улыбка — сухая, беззвучная. Эйва, вездесущая мать леса, великие нити и светлячки, выбирающие «достойных»… Она верила в выучку, в расчёт, в момент, когда нажимаешь на спуск — и в то, как мир становится простым, геометричным, без лишних вопросов. Но кивнула — как полагается гостье.       Джейк и Нейтири переглянулись поверх неё; в этом взгляде были и вопросы, и неизбежные решения. Мо’ат коротко тронула Кири за плечо:       — Следи. Если жар поднимется — зови. — И, кивнув старшим на выход, уже громче: — Пойдём.       Полог шевельнулся. В звуке, как волна, выплеснулись шёпоты, шаги, чужой воздух. Внутри стало тихо, только вода подбулькивала и время от времени звякала где‑то капля.       Тук немедленно, как пружина, отлипла от брата и, на цыпочках, будто это могло скрыть её, подкралась ближе, опустилась на колени так, чтобы не задеть ничего важного. Ло’ак склонился ближе, с небрежной улыбкой, которая всегда чуть торопилась вперёд происходящего. Нетейам остался рядом, как тень, в которой можно отдохнуть. Кири снова присела у изголовья.       — Я Кири, — напомнила она мягко, уже без «мы» вокруг. — Это мои братья — Нетейам и Ло’ак. А это Тук. — Её взгляд спросил разрешения: — Можно узнать твоё имя?       Киара медлила — язык был тяжелее, чем обычно, и слова давались, как шаги после раннего дождя. Но глаза Кири были тихими, как листья под водой. Она сглотнула:       — Киара. — Пауза, вдох. — Я из клана Аранахе.       — Аранахе, — повторила Кири, будто примеряя вкус чужого клана на свой язык, без отпечатка чуждости. — Я слышала о вас. Вы вяжете лучшие подвесы.       — Обычно это я умудряюсь попадать в передряги, так что не переживай — ты в хорошей компании. — усмехнулся Ло’ак.       Из-за его плеча высунулась Тук, сияя, как утренний свет.       — Когда тебе станет лучше, я сплету тебе браслет. Или два. И расскажу, как Ло’ак однажды застрял в корнях.       — Не смешно, — буркнул Ло’ак, но уже улыбался шире. — Ну, немножко смешно.       — Ей нужен покой, — мягко, но твёрдо произнесла Кири, не отрываясь от дела. — Ло’ак, Тук.       Нетейам шагнул ближе, спокойный и несгибаемый, как ствол островерхого дерева.       — Вы двое — наружу, — сказал он негромко. — Потом продолжите свои шутки.       — Мы только на минутку, — фыркнул Ло’ак, но, встретившись с взглядом брата, примирительно поднял ладони. — Ладно, ладно. Уходим.       Тук надула губы, отступая боком.       — Потом, Тук, — улыбнулась Кири. — Обещаю.       Они переглянулись, ещё раз фыркнули в унисон и, перешёптываясь, вышли.       Стало тише; слышно было, как трепещет полог и дышит лес. Кири бережно промокнула рану тёплым отваром, прохладными пальцами уложила свежие листья-пластыри и подвинула деревянную чашу.       — Ещё глоток, — прошептала она. — Тело само знает, как заживать. Мы просто поможем.       Нетейам присел в тени, поодаль, опершись логтём о колено. Его взгляд был внимательным, настороженным, но в нём не было ни тени суеты — только тихая уверенность сторожа ночи.       Киара, сжавшись под плетёным покрывалом, пыталась удержаться на поверхности сознания. Отвар растекался тёплой волной, убаюкивая изнутри; веки тяжелей, воздух гуще, звуки мягче. Тёплая ладонь коснулась её лба.       — Спи, — сказала Кири, едва слышно. — Мы рядом.       Киара попыталась ответить — шевельнулись губы, будто сложив «спасибо», — но слово растворилось, как роса. Последним она увидела неподвижную тень Нетейама у входа и мягкие искорки света, вспыхнувшие под балками. Мир качнулся, стал тёплым и тихим, и она провалилась в сон.

***

      Металл на языке. Глухой гул под затылком. Тьма отступает рывком — и крышка капсулы уходит вверх, просекая воздух. В нос ударил запах кожи и пластика. Свет — белый, больничный. Дыхание — короткое, человеческое. Руки — пяти-палые, бледные, привычно лёгкие.       — Ну? — голос брата рядом, сдавленный бодростью. — Киа?       Она повернула голову. Кристофер сидел на металлическом стуле, согнувшись вперёд, локти на коленях, в руке бумажный стакан с плохим кофе. Под глазами серые тени, но улыбка — живая.       — Всё идёт прекрасно, — сказала Киара, чувствуя, как человеческая гортань поёт чуть иначе. Победно, почти весело. — Контакт установлен. Я для них «своевременная находка» и «без семьи».       Крис выдохнул, и напряжение, как пар из клапана, ускользнуло в сторону. Но тут же вернулся рабочий взгляд. Он развернул к себе панель, повёл пальцами по графикам.       — Телеметрия прыгала. Я пытался цепляться за датчики, но в районе Парящих гор электровихрь. Похоже, магнитная турбулентность уносит сигнал в кашу. Разрывы по минуте, потом тишина.       — Я запомнила место, — сказала Киара. — Горы, где держатся Оматикайя. Я нарисую.       Она потянулась, и Крис уже разворачивал планшет с чистым полем, но двери кабинета открылись резче, чем хотелось бы, и воздух стал холоднее.       Вошла генерал Фрэнсис Ардмор — шаг, как при выстреле: не громкий, но после него что-то меняется. Плотная, собранная, лицо аккуратное, вырезанное дисциплиной. Взгляд — как сканер.       — Не спешите, — сказала она, будто продолжая разговор, который они ещё не начинали. — Торопиться не будем.       Кристофер встал. Киара тоже подняла корпус в капсуле, села ровнее, прижав к себе тонкую простыню — человеческому телу всегда чуть зябко после выхода.       — Мэм, — кивнул Крис. — Сигналы датчиков…       — Видела, — коротко бросила она. — Электровихрь вокруг цепи Парящих гор глушит любой сигнал. Не удивительно.       Она перевела взгляд на Киару — и улыбнулась тем типом улыбки, где тепло — это инструмент.       — Ты хорошо справилась. У нас достаточно времени, чтобы заставить Салли играть по нашим правилам.       Киара поджала губы — едва заметно, чтобы даже брат не прочёл. Внутри — острая, сухая горчинка. Время — да. Но она уже чувствовала, как лес привыкал к её шагам, как чужие глаза учились видеть в ней «своё». Каждая лишняя неделя — не только шанс, но и риск.       — Сколько у нас времени до прибытия рекомов? — спросил Крис, снова раскладывая всё на шкалу.       — Несколько месяцев, — ответила Ардмор. — Отряд рекомов под командованием Куоритча уже в пути. Когда они коснутся грунта, начнём охоту по‑крупному. До тех пор — тишина. Мягкая разведка. Привычки, маршруты, кому доверяют, кого прячут, куда бегут, когда страшно.       Она снова повернулась к Киаре.       — Эскизы расположения доложишь позже. Сейчас — отдых, питание, и обратно. Выстраивай историю. Сделай так, чтобы они нуждались в тебе. И не трогай маяк, если только не крайний случай. Последнее, чего мы хотим — чтобы Салли учуял военную руку.       — Поняла, — сказала Киара.       Крис коротко кивнул, уже подвигая ей бутылку воды и мягкий батончик из рациона.       — Быстро восстановишься — переправлю тебя обратно. Я в буфере держу окно на два часа. Хочешь — метку на карту сейчас, по памяти?       — Позже, — она допила воду. — Пусть картинка «осядет». Не хочу ошибиться.       Ардмор едва заметно одобрила — именно такие фразы ей нравились: хладная точность, без лишнего героизма.