ЧАСТЬ I. Глава 1. Икранша.

      Она очнулась раньше обычного. Тело аватара ожило тягучей волной; в ушах глухо отозвался пульс. Киара осторожно провела пальцами по бинту — боль в ране была тёплой, терпимой. Лист под повязкой уже «работал», тянул края, жег чуть-чуть — в самый раз.       Крыша — не та. Здесь своды выше, балки перехвачены верёвками из лиан, под ними сушатся связки трав, от которых тянет дымком и мёдом. Свет ложится пятнами сквозь щели плетения. Под боком — не мягкие подушки Кири, а упругая, по-новому шуршащая подстилка. Киара напряглась, рывком села, вслушиваясь, всматриваясь.       — Спокойно, — рядом тихий голос. — Ты у меня. Перенесли, пока ты спала.       Кири сидела совсем близко, поджав ноги, и аккуратно плела браслет из бусин — семена, крошечные раковины, стекляшки, снятые, наверное, с какого‑то разбитого зеркальца. Увидев, что Киара очнулась, она придвинулась ближе, положила тёплую ладонь ей на предплечье.       — Как ты? Голова? Рана?       — Лучше, — выдохнула Киара, чувствуя, как голос ложится глубже, чем в человеческом теле. — Могу встать… просто всё ещё немного плывёт.       — Не спеши. Пей, — Кири подала колбу и плетёную тарелку с ломтиками фрукта и несколькими жареными шашлычками на прутике. — И поешь.       Тепло разлилось по груди. Киара осторожно опустила ступни на циновку, поднялась. Ноги послушались — мир качнулся, но не поплыл. Хвост сам нашёл упор, Кири осталась рядом, не мешая, но давая опору, если что.       Полог у входа дрогнул, и к ним зашла Мо’ат. Она задумчиво посмотрела на Киару, подошла к ней, провела над повязкой ладонью, и что-то едва слышно напела под нос. Лист ответил теплом; боль сжалась в ровную точку.       — Хорошо держит, — сказала она. — Кровь отдыхает, плоть тянется правильно.       Мо’ат не спешила говорить. Она стояла так близко, что Киара видела, как на её щеках лежит тонкая сеть морщин; как на шее блестит нитка из раковин, каждая — с микроскопическим сколом от времени. Глаза у Мо’ат были глубокие, не тусклые.       — Ты пришла через ветер, — задумчиво произнесла она, глядя не на лицо, а чуть вбок, к виску. — Ветер тебя несёт, но ты всё время упираешься, чтобы не сдуться туда, где страшно.       Киара вежливо кивнула. Внутри подскочил привычный сухой смешок: началось. Про ветер, про пути, про Эйву — конечно.       — Я благодарна за помощь, — ровно ответила Киара.       Мо’ат будто услышала не слова, а тень от них. Она наклонила голову, рассматривая Киару не как раненую, а как загадку.       — В тебе много боли, — произнесла она негромко. — Старой, как соль на коже после долгого пути. И свежей — с острым краем.       Киара резко подняла глаза. Неприятное, почти детское ощущение — будто застали за чем-то дурным и при этом не поймали за руку.       В проёме возник Джейк. От него тянуло ветром и тревогой. Взгляд прошёлся быстро — повязка, дыхание, зрачки — словно он проверял узлы перед вылетом.       — Как она? — спросил он, но ответ уже прочитал.       — Справляюсь, — ответила за себя Киара, выпрямляясь. — Могу двигаться.       Он коротко кивнул, лицо осталось хмурым, собранным.       — Мы собираемся слетать к твоему клану, — сказал он без обводов. — Вдруг кто-то успел уйти. Нам нужны твои глаза и память троп. Полетишь с нами?       Внутри что-то кольнуло — дым, крик, рассыпающийся берег памяти — но дыхание осталось ровным.       — Полечу, — сказала она. — Но у меня нет икрана.       — Полетишь с Нетейамом, — так же просто.       За его плечом мелькнула знакомая тень: Нетейам стоял у входа, упряжь уже на плечах, взгляд спокойный и внимательный. Он коротко кивнул ей — без слов, но всё ясно.       Задержав дыхание, вышла наружу. Укрытие и вправду было неприметным: парящие громады закрывали прямой свет, а тропы путались так, что незваный гость запутался бы в трёх шагах.       В стороне, между лианами, блеснули серыми боками железные вагончики — те самые, в каких когда-то хранили капсулы аватаров. Рваный металл, впитавший чужие голоса. Значит, люди всё ещё где-то рядом — «свои» для этого клана. Мысль отметилась холодной точкой. Это её не пугало: кто распознает в этой синекожей чужачке солдата Брауна?       — У вас… — она сделала паузу ровную, не слишком долгую, — Там… небесные люди живут?       Нетейам и Джейк коротко переглянулись. Лёгкий, как пёрышко, знак: «не пугайся». И сразу голос старшего, уверенный:       — Они добрые. — спокойно ответил Нетейам. — Все, кто там, — друзья на’ви. Они помогают, слушают. Не как те, что с огнём и железом.       И тут из‑за железных вагончиков, с той стороны, где пахло металлом и старой смазкой, выскочил парень. Светлые волосы, заплетённые в дреды, голый торс размечен синими полосами краски, на лице — маска с шипящим фильтром. Бежал легко, босиком, ловко объезжал камни, как будто родился на этих уступах.       Киара непроизвольно напряглась: человек. Подросток. Здесь. Рядом с семьёй Салли.       — Паук! — Кири сразу, тепло. Маленькая улыбка — такая, которую она дарила не всем.       Паук — помахал рукой, облокотился на валун, перевёл дыхание. Лицо за прозрачным пластиком расправилось, глаза смеялись. Дреды перехвачены бечёвкой, на шее — тонкий шнур с мелкими зубами в качестве бусин. Лёгок, быстёр, свой среди них. И — твёрдый укол внутри, почти тошнотворный от ясности: твою мать… сын Куоритча. Запах прошлого, который идёт за тобой, даже если ты сменил кожу.       Сбор был тихим и быстрым. Икраны уже ждали — трепали крыльями в утреннем ветре. Киара старалась быть маленькой и заметной ровно настолько, насколько нужно. Не героиней. Раненой девочкой. Так безопаснее.       Нетейам подвёл своего ближе, проверил ремни, обвёл взглядом бинт на её боку. Этот взгляд — внимательный, не колючий. Смотрит, как мастер, как старший брат. Ей это неожиданно нравится. Опасно нравится.       — Садись как вчера, — сказал он. — Не перетягивай рану. Руки — здесь и здесь.       Он присел, чтобы ей было легче устроиться, подал ладонь. Киара оперлась — чуть-чуть, столько, чтобы «раненость» выглядела правдиво. Ладонь тёплая, крепкая. От этой поддержки внутри становится тихо, как в гнезде. Ремни легли мягко, он осторожно сдвинул один, чтобы не тёр бинт.       — Так не больно? — спросил он негромко.       — Нормально, — сказала она.       Краем глаза она отметила: Джейк уже на своём икране, натягивает тетиву, проверяет звук; Нейтири щёлкает пальцами по гребню, успокаивает зверя, шепчет что-то, похожее на песню. Кири осталась с Тук, Ло’ак — рядом с Пауком, но взгляд его всё время уносит к краю — туда, где ветер пахнет полётом и свободой.       — Держись за меня вот так, — тихо сказал Нетейам, подправляя её пальцы. — Если больно — скажи сразу.       Его голос — ровный. Как камень, на который можно встать. Киара кивает:       — Ладно.       — Готова? — спросил он у её уха.       Слишком близко. Слова щекочут кожу.       — Готова, — ответила Киара. И добавила в голове: должна быть.       Икраны, будто сговорившись, рванулись к небу. Ветер ударил в лица — свежий, быстрый, как бег. Солнце взрезало туман, под ногами поплыл каменный край. Киара зажмурилась на миг — как и вчера — и снова почувствовала лёгкое прикосновение его пальцев к её плечу.       Всё шло по её схеме. Киара заранее подчистила лишнее — знала: Джейк захочет «проверить своими глазами». Тропы людей — распущены, как старые нити. Гильзы — утоплены в золе, смешаны с мелким углём. Следы тяжёлых ботинок разбиты по рисунку, похожему на падение горящих ветвей — хаос, который читается как случайность. Там, где могли «прочитать» металл по запаху, она насыпала травы: их сок забивает нос даже опытным следопытам, делает воздух вязким, как мед.       А тропа самой легенды — проложена чётко. Дом, где «жили» родители, орнамент — правильный. «Фальшивые друзья» — имеют свои места и вещи: чаши, тряпки, мелкие знаки, которые наводят на мысль «здесь жили». Киара повторяла это, как урок: простые, понятные детали.       Шёлковый лес встретил их догорающим дыханием. Дым ещё поднимался — вязкий, сладко-горелый. Икраны прошли по кругу, и Нетейам мягко посадил — точно, на край, где нога не проваливается. Киара спрыгнула уже без его руки — «сильная, но измотанная» — и пошла между тлеющих нитей.       Пепел прилипал к стопам. Шёлк под пальцами хрустел, как тонкое стекло. Маленькие ткали-паучки лежали сжавшись, как бусины без нити — без своей работы, без песни. Киара старалась не моргать, чтобы слёзы не расплывали картину. Шла туда, где «должен быть» её дом. Деревянная перекладина, обвитая шёлком. Орнамент, который она выучила до судороги в пальцах. Всё — на месте. «Отец» — там, где и должен. Она опустилась на колени.       И мир резко сузился. В память ударила, квадратная фотография в металлической рамке: счастливый Браун, смех, солнечные пятна на щеках. Отец. Настоящий. Запах жжёного шёлка смазался с запахом его старой рубашки — так будто он только что обнял её и ушёл на секунду.       Слёзы пришли как по команде — жгучие, злые, неигровые. В этом и сила её легенды: под ней лежит правда. Та же, только повернутая к другим лицом. Больно. Но работает.       Где-то сверху шуршал воздух — Джейк шёл над кроной, проверял угрозы. Нейтири скользила тенью, смотрела на огонь так, будто могла спорить с ним взглядом и выигрывать. Нетейам держался рядом. Не лез руками. Ждал. Он шагнул было ближе, когда у Киары дрогнули плечи, — и Нейтири лёгким, но твёрдым жестом остановила: иногда лучшая поддержка — не вторгаться. Киара увидела этот жест боковым зрением и странно успокоилась.       — Чисто, — бросил сверху Джейк, провисая на дуге.       Она кивнула — не ему, себе. Можно дышать. Можно собрать себя обратно.       Когда круг был сделан, следы — отмечены в памяти, а у всех руки пахли дымом и горькими травами, Джейк сказал без нажима:       — Мы вернёмся. Похороним всех как следует.       Киара смахнула слёзы тыльной стороной ладони, оставила на щеке серую полосу. Не стирать. Пусть видят. Пусть верят. И пусть часть её в это верит тоже — иначе не выдержать.       — Полетайте, — сказал Джейк, глядя на её лицо. — Развеетесь. Воздух смывает дым.       — Хорошо, — ответила она. И правда хотела, чтобы ветер выдул запах с кожи и волос, выдул из головы грязный шум.       Икраны взяли воздух резче. Нетейам сел позади — аккуратно, будто через тонкую невидимую стенку. Рука на её талии — ровно столько, чтобы зафиксировать. Ни на грамм ближе. Дыхание — счётное: четыре вдоха на подъём, два на разворот. Он держался прямо, как древко, и каждый раз, когда Киара чуть меняла центр тяжести, он микродвижением компенсировал — без слов, без лишних касаний.       Порыв с хребта качнул их, икран трепыхнул крылом. Киара почувствовала, как у Нетейама на миг скрипнули зубы — жёстко, по-солдатски, — и сразу отпустили. Он похлопал гребень, пригладил на хребте. Икран ответил ровным ходом, как будто сказал: «я здесь».       — Спасибо, — выдохнула она. — За то, что… тогда. Что забрал.       — Не благодари, — мягко. — Мы бережём своих.       — Но мне всё равно… — слова сами выворачивались, как подкошенные травинки, и в этом было и её решение, и правда. — Я… будто пустая. Там — никого. Ничего. Только дым. Я не знаю, что делать.       Он молчал секунду — и этой секунды хватило, чтобы она ощутила, как он выбирает: обнять — не обнимать — как. Слышно было, как у него внутри ровно стучит сердце.       — Держись за меня, — сказал он.       Она позволила себе дрожь — настоящую, рваную, от тошнотворного смешения запахов и воспоминаний. И — ровно ещё полшага, как было в плане, — позволила ей остаться на виду. Пусть он видит. Пусть захочет защитить.       Они сделали широкий круг над водопадом, и когда вернулись к дому, воздух уже пах не гарью, а мокрым камнем и древесной пылью. Между лиан, как и раньше, блеснули серые бока железных вагончиков. От них тянуло старой смазкой, озоном, тёплым металлом. На открытой площадке мелькнула знакомая фигура — мальчишка с лёгкой поступью, в маске, с дредами.       Киара поймала себя на том, что смотрит на него слишком пристально, как на знак. Перевела взгляд на Нетейама, почти уткнувшись в его плечо.       — Кто он? — спросила негромко.       Нетейам сменил траекторию на мягкую дугу, давая икрану снизиться у настила. Взгляд у него остался ровным.       — Он наш друг, — сначала это. Потом — честно, без кривых троп. — Сын одного из… плохих людей. Того больше нет. Паук родился здесь, на Пандоре. Его нельзя было отправить на Землю — детей не помещают в криокамеры. Он вырос с нами.       Киара кивнула, пряча пронзившую, как игла, мысль глубже. Сжала его пояс сильнее, чем надо, и тут же разжала — как бы спохватившись.       — Понимаю, — сказала. — Просто… я не очень… — Она дала голосу споткнуться. — Небесных боюсь. Но если ты говоришь, что он — друг…       — Он — свой, — тихо, но твёрдо. — Как Кири. Как Ло’ак. Как я. Даже если он — не как мы.       Икран опустился, мягко подломил ноги. Нетейам спрыгнул первым, повернулся, протянул ей руки. Не хватал — ждал. Она позволила себе секунду — задержаться, будто вдруг снова закружилась голова, — и только потом стянула ногу, ступила на настил. Колени дрогнули — он подхватил её под локти, удержал ровно настолько, чтобы она встала на ноги сама.       — Спасибо, — повторила она. — За всё.

***

      День протёк медленно, как густой настой. Киара делала ровно то, что должна была: держала на виду нескрываемую, притихшую грусть — тонкую, узнаваемую, почти физическую. Это была её маска, но маска, в которую легко верится: уставшая перспектива, мягкие опущенные плечи, редкие улыбки, что прячутся в углу рта и растворяются, не успев закрепиться. Она сидела у кромки уступа и смотрела, как ветер рисует спирали на тумане. Время от времени принимала из рук Кири тёплую чашу — и тепло плескалось к запястьям, каплями стекало внутрь, успокаивая. Из рук Ло’ака — смешной плод «на улыбку». Киара благодарила и принимала, и каждый раз в благодарности было намерение: отметить, запомнить, сложить в тихую картотеку привычек. Кири держит чашу осторожно, как светляка: пальцы не сжимают предмет, они его берегут. Ло’ак сначала фыркает, а потом ждёт с хитринкой, как будто проверяет — сработало ли. Даже Тук, серьёзная как маленькая тсахик, принесла ей своё сокровище — простое, кривовато сплетённое украшение из шёлка и мелких косточек.       — Это тебе, — сказала она торжественно. — Чтобы не было одиноко.       Киара приняла. Узел был прост, но тёплый — и, как все важные вещи, пах детскими пальцами и тем мягким терпением, которое у детей движется как вода. Она надела его на запястье; косточки негромко постучали о кожу, отметили границу между чужим и своим. Кири кивнула одобрительно, Ло’ак довольно улыбнулся, Тук прижала губы, удовлетворённая собственным решением. Киара благодарила, принимала — и смотрела, запоминала: кто как держится рядом, кто как смеётся, где у каждого лежит привычка. Нить за нитью.       Но взгляд её чаще, чем позволяла маска, возвращался к нему — к Пауку. Он сновал между платформами, бывал везде и нигде, ловко таскал сети, приносил воду, подпрыгивал на узких мостиках, будто сам мостик был ему знаком с детства. Всегда держал краешек маски наготове, как будто это была ещё одна рука — лёгкость привычки, где жизнь равна вниманию. Он был внутри их круга — и в то же время особняком, с собственным дыханием, у которого иной ритм. В этом ритме чувствовалась человеческая прямота и на’вийская пластика: странная смесь, живущая в одном теле так уверенно, словно иначе и не может. Мысль, как острый костяной шип: сын Куоритча. Она вертелась в голове, цепляла другие мысли, заставляла всё звучать глуше. Киара уже заранее услышала, как это прозвучит в штабе: «рычаг», «не трогать или трогать», «окно воздействия». А у неё внутри слова ложились иначе: «мальчишка», «смех с Ло’аком», «сухая ладонь на ремне маски», «как смотрит на Джейка». Она ловила его маршруты: где он чаще задерживается, в какой стороне смотрит вниз, где любит скакнуть сразу двумя ногами — и как он слушает, когда говорит Кири: у него в этот момент в лице становится меньше углов. Она складывала всё — в копилку. И с каждым пунктом копилка становилась тяжелее, как если бы она наполнялась не только данными, но и чем-то вязким и личным.       К вечеру Джейк и Нейтири подошли сами. Оба — усталые, тревога в голосе ещё не остыла, но поверх умения держать себя. У Нейтири на плечах проскальзывал свет, у Джейка в глазах было то спокойствие, которое невозможно подделать — оно приходит только после череды решений, принятых не из выгод.       — Ты можешь остаться с нами, — сказал Джейк прямо. — Пока… сколько нужно.       Дети отреагировали раньше, чем она: Тук всплеснула так, будто пустила маленькую волну по всей платформе; Ло’ак расплылся улыбкой — густой, настоящей; даже Кири смягчилась, как мягче становится свет на воде перед сумерками. Нетейам лишь коротко кивнул: решение принято, значит — его надо держать, без суеты.       — Благодарю, — ответила Киара просто. — Это… многое значит для меня.       Вечер прошёл мирно: запах горячего камня, тихие разговоры, стук лёгких шагов по мостикам, щёлканье косточек на её запястье — маленькое напоминание о Тук. Киара слушала смешки, запоминала паузы, ловила, как Джейк молчит дольше, чем говорит, и как Нейтири умеет улыбаться глазами, когда устала. И только глубокой ночью, когда лагерь утих, когда вода на дальнем берегу перестала дрожать от голосов, Киара позволила себе провалиться.       Металл на языке, короткий удар света — как лезвие, и крышка капсулы уходила вверх. Холодный воздух станции обжёг ноздри, реальность стала плоской и белой, как лист, на котором собираются рисовать планы. Смена мира всегда была как падение и как всплытие одновременно; в теле — двоящееся чувство, будто ты прошёл сквозь стену, и стены об тебя тоже прошли. Кристофер сидел рядом — бодрый, с блеском победителя в глазах.       — Видел тебя, — улыбнулся он, показывая на монитор. — Окно сигнала. Маркеры вспыхнули у Шёлкового леса. Значит, вы там были.       — Были, — подтвердила Киара и почти не сменила дыхание. Сердце ещё держало ритм лагеря, а язык уже произносил станционные слова. — Собери всех. Срочно. У меня новость.       Через пять минут в кабинете материализовалась Ардмор. Ровный шаг, собранный взгляд. Киара говорила коротко и чётко — она знала, как звучит информация, от которой меняется вектор.       — У Салли — человеческий подросток. Живёт с ними. Имя — Паук. По всему — это сын Куоритча.       Повисла тишина. Кристофер моргнул; данные сложились в голове щелчком — как аппарат улавливает правильную частоту. Ардмор замерла буквально на вдох, а потом кивнула — медленно, как будто уже видит ту партию, которая ещё даже не началась, и мысленно расставляет фигуры. Киара смотрела на них и ощущала сразу две температуры: холодный утилитарный интерес и тёплую память о том, как этот мальчишка смеялся с Ло’аком, чуть приглушённо через маску. Две реальности, разделённые стеной из стекла.       — Интересно, — сказала Ардмор. — Это может разозлить Куоритча, когда он прибудет. И сделать его непредсказуемым.       — Тронем мальчишку? — спросил Крис, без эмоций, как рабочий пункт.       — Нет, — отрезала Ардмор. — Не сейчас. Пусть его «несостоявшийся отец» решит сам, что с этим делать. Нам не нужно шевелить осиное гнездо раньше срока. Наша задача — наблюдать и выучить их до привычки. Киара, держи дистанцию, но не теряй из виду динамику: кто ему ближе — Ло’ак, Кири, Джейк? Что он знает, куда ходит один, где спит. Никакой инициативы вокруг него. Понятно?       — Да, — сказала Киара.       — Хорошо. Доложишь записи по памяти после следующего выхода. И… — короткий взгляд на Криса, — распределите приоритеты. До прибытия рекомов — тишина.       Дверь за Ардмор закрылась, и воздух снова стал «человечным». Они с братом остались вдвоём. Пауза, в которой не нужно быть сильными.       — Есть что-то от мамы…?       Кристофер положил локти на колени, сцепил пальцы. Лицо потемнело мягкой тенью — не печалью даже, а той глубокой усталостью, которая рядом с памятью.       — Мама… — Кристофер опустил взгляд. — Новостей нет. Только то самое письмо. И тишина. Я писал в два канала — ответов нет.       — Значит — письмо, — кивнула Киара. — И мы. Двигаемся дальше.       Они говорили всю ночь — без отчётов, без схем. Про дом — тот, настоящий, где окна потели зимой; про запахи, про смешные мелочи; про то, как мама ругалась шёпотом, потому что не любила громкий голос. Смеялись дважды, молчали — чаще. И когда на часах «пропищало» новое окно для погружения, они оба уже знали: времени мало, но его достаточно.       — Тебе пора, — сказал он. — Не геройствуй. Слышишь меня? Там — ты гость. Даже если они предлагают дом.       — Я знаю, — ответила она. И знала, что он слышит слой под словами: «Знаю» — значит, «не обещаю».       Они коротко коснулись друг друга лбами — детская привычка, ныне нелепая в стерильной капсуле. Металл скрипнул лёгким эхом, крышка поехала вниз. Белый свет распластался, превратился в узкие нитки, потом — в темноту.

***

      Прошёл всего месяц, как Киара жила в клане Оматикайя, а казалось — будто лес уже успел запомнить её шаг и дыхание, принял их в свой общий ритм. Первые утренние звуки — шорох листвы, влажный хруст коры, смешок Тук вдалеке — постепенно сложились в расписание дня. Она училась не глазами, а телом: как ставить стопу, чтобы она не зажужжала и не выдала тебя; как держать равновесие хвостом и плечами, чтобы ветка сама подставляла ладонь; когда молчать, а когда — смеяться, чтобы лес к тебе не оглядывался.       Кири оказалась той, кто с первого дня оказался рядом. Не приставала с вопросами и не требовала ответов — просто приглашала: пойти за ней к ручью, послушать, как под водой шуршит песок, потрогать мягкие иглы папоротника, подставить ладони под светлячьи пылинки. С ней лес переставал быть декорацией. Он слушал, отвечал — в том, как стягивалась рана на листе, в том, как стайка рыб разворачивалась одной серебряной стрелой. Кири говорила мало, иногда совсем без слов: указывала взглядом, как будто соединяла невидимые линии между травинкой и дыханием, между веткой и ладонью Киары. И всякий раз, когда внутри накатывала пустая волна — бессонная, ледяная, — Кири просто принимала это, как принимает влажный мох след от босой ступни: впитывала, согревала, не отпуская в пустоту. С ней было легко молчать, и Киара быстро пристрастилась к этим молчаниям, в которых вдруг оказывалось, что ты — не одна.       Ло’ак, наоборот, был ветер. «Пойдём», — шёпотом, с улыбкой, сразу ясно: туда, куда они идут — идти нельзя. Он умел исчезать между деревьев и тащил её за собой. Вверх по лианам, через мостки, на самые хрупкие, казалось, ветки, где только что сидела птица и оставила в воздухе ещё неостывший след. Они смешили друг друга там, где нельзя смеяться, и спорили о том, чьё эхо допрыгнет дальше. Его ладонь часто цепляла её запястье — не держать, а утащить, и Киара ловила себя на том, что бежит за ним легко, как в детстве за Крисом. Они то и дело попадались — то Нейтири, то Джейку, — и каждый раз кивали, как будто просто несут куда-то корзины. На самом деле они несли друг друга из тени в солнце и обратно.       С Тук дни становились медленными — в лучшем смысле. Девчонка усаживалась у неё на колени, раскидывала по циновке бусы, семена, кости, перья, и язык у неё работал быстрее пальцев. Они плели браслеты и украшения на волосы — Тук учила её связывать узлы так, чтобы из одной петли выходили две дорожки, как переплетаются кроны. У каждой бусины была история — откуда, кто подарил, как поймали. Киара слушала, смеялась, спрашивала и запоминала. Пальцы быстро научились слушаться; из лесных семян на её запястьях появлялись узоры, которые принимали за свои. Тук гордилась учительством, а Киара — покрывалом повседневности, под которым можно было многое увидеть, не привлекая взгляда.       Она быстро заметила: Нейтири не любит Паука. Не зло — остро, настороженно. Чужак — и Нейтири это чувствует кожей. Киара видела, как становятся жёстче плечи, когда Паук смеётся слишком громко, и как её пальцы на мгновение напрягаются, когда звук его маски вздыхает рядом. К Киаре же отношение было спокойным, ровным: проверка в каждом жесте, но без отталкивания. Это её радовало — горячо и стыдно. Убийца её отца ни о чём не подозревала. Значит, маска держится. Значит, можно ещё немного — дышать, учиться и не провалиться.       Джейк относился к Киаре тревожно, но с пониманием. Иногда его взгляд задерживался на их троице — Кири, Ло’ак, Киара — и в этом взгляде был усталый мир: «пусть у вас будет хоть это». У него был свой способ держать тишину — так, что в ней чувствовалась не отстранённость, а внимание.       Жизнь под прикрытием оказалась соткана из мелких привычек — и каждая могла обжечь. Киара научилась выбирать слова так, чтобы они не цеплялись за запрёты; не спрашивать о войне и старых шрамах. Она встраивала себя в ритм: по утрам — работа руками, в полдень — бегом с Ло’аком по «безопасной опасности», под вечер — тихие обходы с Кири, когда можно было учиться слушать. Ночами — разговоры на подвесных мостиках: кто-то рассказывал историю, кто-то перебирал бусы, кто-то просто сидел и смотрел, как на биосветящемся мху неторопливо рождаются узоры.       Нетейам же с самого начала был отдельной линией. Киара поняла это сразу. Джейк, при ней, коротко сказал: «Присмотри за ней. Обучи». И Нетейам кивнул — серьёзно, без лишних слов. С него начались утренние тренировки: зажим локтя, чтобы стрела шла ровно; дыхание на пять — и выдох на пять; Он показывал жесты, учил отличать след, оставленный час назад, от следа, оставленного утром. Они дурачились меньше, чем с Ло’аком, но смеялись — да, смеялись — коротко, беззвучно, когда из‑под ног у них выскакивала ящерица с крыльями и делала вид, что сейчас съест весь мир.       Их лёгкие разговоры всегда заканчивались чем-то стоящим на месте — взглядом, задержкой, которая почему‑то грела. Он не задавал ей тех вопросов, на которые она не могла ответить, и не пытался заглянуть туда, что она прятала. Просто был рядом — так, что становилось спокойнее работать даже с самой сложной задачей. Нетейам стал для неё тем другом, с которым можно не объяснять, почему в горле застрял камень: он и так убирал его — наставлением, шуткой, молчанием.       Тропа открывалась в маленькую поляну, где между корней натянуты плетёные мишени. Утро ещё влажное; тетива пахнет смолой и дождём. Ло’ак, едва взяв лук, уже строит рожицы — тянет тетиву до уха, шепчет: «Смотри, сейчас — один выстрел, два зайца», — и выпускает слишком резко. Стрела чиркает по лианам и, обиженно дрогнув, втыкается в край.       Киара едва сдерживает смешок. Ло’ак наклоняется к ней, толкает плечом, заговорщицки шепчет ещё что-то, и она, не оборачиваясь, легонько щёлкает его хвостом по бедру. Он шипит театрально, но улыбается до ушей.       — Ло’ак, — Нетейам произносит спокойно, без тяжести. — Дышим. Снова.       Он кивает Киаре — становись. Она поднимает лук, как он учил: ноги на ширине, колени мягкие. Левая рука держит рукоять не «вцепившись», а как птицу — крепко, но без боли. Тремя пальцами — тетиву.       — Не щипком, — мягко напоминает Нетейам, подходя. Он становится позади, близко — так, что его тень ложится поверх её плеч. Пальцами разворачивает её кисть, ладонь проходит по предплечью, чуть приподнимает локоть. — Плечи вниз. Лопатки собери, живот — в центр. Втянула — держишь. Готова?       Он касается двумя пальцами её боков, там, где ниже последнего ребра — не давит, только обозначает место. Киара машинально слушается, втягивает живот, центр собирается — и в тот миг, когда он наклоняется, чтобы посмотреть по линии стрелы, его дыхание щекочет ей ухо. Её собственное на миг срывается. Она ловит этот сбой, будто чужую ноту, и тут же прячет — аккуратнее кладет язык за зубы, кивает, как будто просто посчитала вдох.       — Угу, нормально, — шепчет она, и сама удивляется, насколько ровно это прозвучало.       — Нормально, — зеркалит он, не отступая, только тише. — На пять — вдох. На пять — выдох. И… отпусти.       Стрела уходит с низким, довольным звуком. Втыкается ближе к центру — не в круг, но заметно лучше. У Киары вспыхивают уши, Ло’ак поднимает брови.       — Ну, я просто отвлекал её, тренер, — тянет он, прижимая ладонь к тому самому месту, куда получил хвостом. — Техника провокации.       Нетейам качает головой, но в глазах у него смеётся свет.       — Ещё три — и перерыв, — говорит он. — Киара, держи центр дольше. Ло’ак… попробуй попадать в мишень, а не в лианы.       Он снова становится рядом с Киарой — уже полшага дальше, давая ей место. Её плечи помнят его ладони; живот — счёт. Она дышит на пять, как учили, слышит, как где‑то слева щёлкает цикада, как Ло’ак шепчет мишени угрозы, и как Нетейам, почти не двигаясь, всё равно держит их обоих в фокусе — спокойный, собранный, как натянутая тетива.       Вторая стрела летит ровнее. Третья — ещё ближе к центру. Киара не выдаёт того, что внутри всё ещё отзывается лёгким, непонятным трепетом. Она складывает это туда же, где хранит все новые движения. Делает вид, будто всё нормально. И стреляет дальше.       Они присели на корень, широкий и тёплый от солнца. Ло’ак опрокинулся на спину, подложив руки под голову, Нетейам сел по-турецки, вытер ладонью тетиву, проверяя ворс, и положил лук рядом.       Икран Ло’ака не мог усидеть спокойно: переступал лапами, перетягивал крылья, щёлкал клювом в такт каким‑то своим мыслям. Полосы на шее и груди переливались, как вода, когда на них падало солнце. У Нетейама — тёмнее, крупнее, неподвижный, как наточенный камень; лишь третье веко иногда прохладно захлопывалось, да хвост, свешенный вниз, лениво постукивал по камню.       Киара отхлебнула воды и поймала себя на том, что не может оторвать взгляд. В груди что‑то знакомо сжималось — почти то же чувство, что перед выстрелом, только глубже.       — Они такие… — она улыбнулась, не находя сразу слова. — Я хотела бы своего. Здорово было бы летать с вами.       Ло’ак тут же перевернулся на бок, опираясь на локоть, глаза вспыхнули.       — Без проблем, Киа. Помогу подготовиться. Завтра же.       Нетейам фыркнул, едва заметно.       — Ага. Особенно учитывая, что у кое‑кого не получилось с первого раза.       Ло’ак закатил глаза так экспрессивно, что даже его икран на выступе коротко чихнул, будто поддакнул.       — О Эйва, это было сто лет назад. И вообще, он был… со своенравным характером, ладно? — Он мотнул подбородком в сторону своего икрана. — Мы просто притирались.       — Конечно, — спокойно согласился Нетейам, уголки губ потянулись. — Киара быстро схватывает на лету. — он взглянул на неё, тёпло и прямо. — Если начнём готовиться — укрепим хват, пройдёмся по уступам, поработаем над взглядом и тишиной в голове, — у тебя всё получится.       Киара кивнула. Страх и нетерпение попеременно толкались в груди, как два любопытных зверька, но от этого не хотелось отступать — наоборот.       — Хочу. Страшно — но хочу. Давайте начнём.       Ночью, как и полагалось по распорядку, она ушла в «белый» мир. Металл на языке, короткий удар света — и крышка капсулы уходит вверх. Холод станции забирается под кожу, делая мысли прямыми, как линии чертежей. Кристофер дождался её, прислонившись к столу, и улыбнулся тем самым взглядом, в котором всегда было больше тепла, чем он признавал.       — Ну как будущая укротительница икранов? — поддел он мягко.       — Не «укротительница», — машинально поправила она и удивилась себе. — Партнёр. Если всё получится.       — Ага, — кивнул Крис, не комментируя её «оговорку», но заметив. — Партнёр даст тебе мобильность в этих чертовых горах. Маршруты, обходные тропы, скоростные выходы из района. Это сильно меняет нашу картинку.       — Я знаю, — сказала Киара и почувствовала, как предвкушение распирает грудь, как перед грозой. — И да, я… жду. Хочу.       — Смотри только, не перепутай цель и средство, — он стал серьёзным. — Их «он должен выбрать тебя» звучит романтично, но для нас это инструмент. Не забывай.       — Не забываю, — отрезала она. И тут же мысленно поморщилась: отрезала слишком резко. — Я держу в голове обе правды. Как могу.       Крис кивнул. Он умел оставлять её в покое там, где нужно было время. На прощание сжал её ладонь — одна секунда тепла в белой комнате.

***

      «А я — могу?» — отстранённо подумала Киара. «Смогу ли я хотеть быть выбранной тем, кого презираю?» Вопрос встал в горле, как камешек. Она смотрела на свою косу, где нервные нити под тонкой оболочкой шевелились от ветра, и думала: «Биология. Физика. Никакой Эйвы». Но где-то под словами мешалось тихое: «а если…».       — А если не выберет? — спросила она ровно, без кокетства.       — Значит, это не твой, — просто сказал Нетейам. — А твой — увидит. И ты его увидишь. Ты узнаешь по тону внутри. Это как… — он поискал слово, — как когда вдруг понимаешь, что молчание стало общим.       Она хмыкнула:       — Поэтично.       — Рабоче, — парировал он. — По-другому не объяснить.       Воздух стал плотнее и мягче; туман поднялся, открывая шпили летающих гор. Там, выше кромки, уже кружили икраны — голоса металла и неба переплетались, как две струны.       — Видишь уступ вон там? — кивнул Нетейам. — За ним — гнездовья. Сегодня — только смотреть. Завтра — поднимемся.       На следующий день они с Нетейамом и Ло’аком снова поднялись в небо. Киара чувствовала азарт, который не оставлял её с той самой минуты, когда она поняла, что может получить своего духовного спутника. Волнение смешивалось с тревогой — новые эмоции накрывали её, как тёплый плед.       Однако в ходе полета, перед тем как достигнуть гнездовий икранов, Нетейам вдруг добавил:       — И помни, твой икран может попытаться тебя убить, когда выберет. Это нормально. Но не паникуй. Это инстинкт.       — Убить? — переспросила она и улыбнулась. — Ты уверяешь меня, что меня захочет убить моя будущая… возможно, подруга?       В глазах Нетейама мелькнуло удивление, но он удержал мягкую ухмылку — не обиделся, просто поставил смысл на место.       — Это не шутка, Киара. Так устроены икраны. Они могут пугающе реагировать на чужака. Просто помни, у вас будет время понять друг друга.       Она кивнула, хотя слова его почти не запоминала. В голове у неё уже крутились мысли: «Ну и что? Если захочет убить, я просто покажу ей, кто тут главный!» Вернувшись в мир себя, она снова обратила внимание на пейзаж, который развернулся под ними: горы с зелёными пиками, глубокие ущелья, поросшие лианами деревья. Это визуальное великолепие захватывало дух.       Киара сразу увидела её — как будто не выбирала, а узнавала. Икранша стояла чуть в стороне от остальных, на тёплом выступе, вся переливчатая: глубокий фиолет с россыпью ярких, почти огненных отметин по хребту и вдоль крыла. Она вытянула шею, отклонила голову и шипнула — хрипло, предупреждающе.       Киара не остановилась и не ускорилась. Просто выровняла дыхание — длинный вдох, мягкий выдох — и повернула к ней плечо, подходя не прямо, а по дуге. Взгляд держала не в глаза, а на линию шеи, считывая мелкие движения кожи под живыми пластинами, слушая, как хрип переходит в трель и снова в хрип. Руки — открытые, пустые. Петля висела на запястье, но она её не поднимала.       — Ш-ш, — сказала она тихо, не для того чтобы заткнуть, а чтобы отозвалась память тела. И внутри нашла ту самую ноту — пружинистую, как тетива, — и почти незаметно повела ею голос. Ветер подхватил звук и понёс.       Икранша качнула головой, блеснула янтарным глазом. Хребет дрогнул, но крылья не распахнулись. Шипение сошло на нет, стало короче, осторожней. Киара остановилась на расстоянии вытянутой руки и ещё одной ладони.       — Ещё шаг, — шепнули внутри мышцы. Она сделала его.       Икранша чуть отдёрнула голову — не в сторону, а вверх, как волна, и Киара вошла в это движение. Сначала щекотно — словно кто-то провёл пером по затылку — а потом резко и глубоко: живые нити встретились. В этот миг сама природа замерла. Тсахейлу откликнулась резкой, холодной вспышкой — будто к коже приложили металл, а изнутри на это ответили жаром. В голове вспухла новая тишина: не пустота, а пространство, где слышно два дыхания. На миг её сердце пропустило удар — или подстроилось? — и из‑за этого пропуска мир стал шире.       Секунда. Одна короткая секунда — и вдруг сердце забилось быстрее. Словно её ритм враз учувствовал с ритмом икранши. Она чувствовала её, ощущала себя одной целой с этой дикой королевой в небесах. Упрямство, дерзость и — как ни странно — нежность. Эти ощущения не вызывали страха, наоборот, в ней расцвело что-то новое: понимание, что они связаны, что это — её духовная сестра.       Где-то позади Ло’ак коротко присвистнул. Нетейам, не отрывая взгляда, выдохнул улыбкой.       — Я не верю, — пробормотал Ло’ак. — Она просто… подошла.       — Самое спокойное приручение икранa, которое я видел, — сказал Нетейам, тихо, будто боялся спугнуть хрупкую равновесность момента. — Разве что у Кири было похоже. Но тогда её икранша чуть ли сама не соединилась с ней.       Киара поняла. Резкая волна страха разбилась об уверенность: она не просто управляла икраншей, она танцевала с ней, дружила. Счастливо улыбнувшись Нетейаму и Ло’аку, она уже поскорее рванула ввысь. Икранша с радостью ответила на её манёвры, как будто околдовала себя прямо под небом.       Она смеялась, чувствуя, как легкая свобода овладевает ею. Летать стало так просто — ей больше не требовалось заострять внимание на деталях, запоминать — она просто была собой. Киара дурачилась с Ло’аком, колеблясь в воздухе между его маневрами. Нетейам, наблюдая издалека, перешёл на уровень наблюдателя — периодически фыркал от смеха       Сначала это было чистое, бездумное счастье — как если тебя выпустили из тесной комнаты на крышу под ливень: ветер лижет скулы, небо вдруг оказывается близко, тело вспоминает, что оно — живое. А потом — щёлк. Словно вокруг сердца защёлкнулась старая застёжка. Киара ужаснулась тому, что ей хорошо. Сколько ночей она просидела над файлами, забивая в мозг штамп за штампом: «они — враги, не друзья», «никаких привязанностей», «помни отца», «думай о матери». И вот — смех с Ло’аком, спокойная уверенность Нетейама на периферии, горячая шершавость живого гребня под ладонью, взгляд икраны, в котором нет «подчиняйся», а есть «будь». Слишком похоже на то, как, по всем отчётам, вёл себя чёртов Джейк Салли: сначала — работа, потом — они.       «Нет», — сказала она себе. Слово резануло изнутри стеклянной кромкой. Миссия не исчезла. Отец не воскрес. Белые стены станции где‑то там по‑прежнему ждут её дыхания в микрофон и осмысленных «да» и «поняла». «Не позволяй радости переписать тебе память», — отчитала она себя, аккуратно укладывая «счастье» на полку, где оно не мешает резкости. И всё же, даже складывая его, она знала: это счастье — настоящее. И оттого — опасное.       Кажется, её новая подруга ощутила это первой. Икранша дрогнула, подтянула крылья, сделала широкий круг и сама пошла на посадку — мягко, как птица, которая решила: «сейчас — земля». Это удивило всех троих, но больше всех — саму Киару. Снизу туман висел белыми лоскутами, уступ был тёплым от солнца, а плетёные верёвки тихо стонали от натяжения.       Она спрыгнула — слишком быстро, не давая себе времени передумать, будто только скорость могла её защитить. Резко, почти грубо, разомкнула связь — буквально вырвала косу, разрывая тсахейлу. В голове хлестнуло: короткая, колкая боль, как от невидимой оплеухи. Фиолетовая бестия пискнула на резком выдохе, вздрогнула всем телом и поджала голову, убирая гребень; хвост разрезал воздух и застыл, как стрела.       Перед ней первым сорвался с места Ло’ак — резкий, тревожный, но аккуратный на последнем шаге.       — Эй! Киа? Что случилось? — он скользнул взглядом по её рукам, к лицу икранши, снова к её пальцам, будто решал, где именно болит и можно ли дотронуться.       Нетейам спустился тише. В его взгляде не было паники — только собранная внимательность охотника, который ищет не «виноватого», а трещину. Он остановился так, чтобы закрывать её от ветра, но не заслонять обзор.       — Больно? — спросил он негромко.       Киара сглотнула. Пальцы дрожали — не сильно, но заметно. Стыд холодком прошёлся по коже: за эту дрожь, за резкий разрыв тсахейлу, за то, что на секунду забыла, «зачем здесь». И вместе с этим — облегчение, что она успела оборвать, пока «слишком глубоко» не случилось.       — Всё нормально, — она собрала голос, оттолкнулась от ровного тона, как от поручня. — Пережила слишком многое за сегодня. Голова шумит. Надо… отдохнуть.       Ло’ак выдохнул — облегчённо, но без привычной хихикающей подкладки. Он присел на корточки, нивелируя высоту, чтобы её взгляд не приходилось поднимать.       — Логично, — кивнул он. — Первый день всегда как удар волной. Ты держалась отлично. Честно. Завтра будет легче, обещаю. Хочешь — принесу воды?       Киара на секунду закрыла глаза. Мир, ещё мгновение назад распахнутый, сузившийся до блеска крыльев и смеха, снова стал комнатой с углами. Внутри поднялась тугая волна — не совсем паника, скорее резкая трезвость, как ледяная вода из металлического крана. Она почувствовала, как плечи сами подались назад, а ступни искали край уступа — не для падения, а чтобы иметь «линии», границы, куда можно отступить.       — Не надо воды, — сказала она, слишком быстро, почти перекрывая Ло’ака, и заметила, как тот по инерции чуть отдёрнул руку, будто держал стакан в воздухе.       Ло’ак едва заметно дёрнул подбородком. Его привычная пружина — подскочить, схватить, тащить, шутить — сжалась и не распрямилась. В груди у него стало тесно, как будто ремни на икране кто-то перетянул до скрипа. Он ненавидел, когда кто-то просит «пространства» — не потому что не уважал, наоборот; просто это значило, что он пока никак. А «никак» для Ло’ака было хуже «плохо». Но он услышал её «пожалуйста» в несказанном и отступил на шаг, затем на второй, чувствуя, как пятки расплющивают пыль.       — Ладно, — сказал он мягко, глотнув в сторону слово «конечно».       Нетейам и не шагал вперёд. Он уже стоял так, как стоял бы камень, который выбрали как опору: ни на сантиметр ближе, чем хотелось бы самому, и ни на сантиметр дальше, чем нужно ей. Он дышал ровно; невидимо для глаза отсчитывал ритм её вдохов, отмечал, как дрожь проходит от пальцев к предплечьям и застревает в плечах. Его собственная тревога была из тех, что не утопаешь, а несёшь, как тихо наполненную корзину. Он не любил торопить — всё, что поспешишь, потом приходится заново плести.       — Присядь, если хочешь, — сказал он так же негромко.       Киара на секунду уловила тепло в его голосе и даже всего на одну грань секунды захотела потянуться к нему — не руками, а взглядом, как стебель тянется к свету. И тут же отдёрнулась внутри, почувствовала, как память щёлкает замок ещё на одну дырку.       «Не расползайся», — приказала она себе. «Не растворяйся».       — Я постою, — ответила. Жёсткости в этих словах она не захотела, но они вышли всё равно, как острые края у морской раковины. — Спасибо.       Икранша стояла рядом — гладкая, сильная, и тоже как будто растерянная. В её взгляде было непонимание, но не упрёк: она приняла резкий разрыв тсахейлу как факт, как дождь, который вдруг пошёл. И всё же писк ещё эхом звенел в Киаре — маленький, животный звук, напомнивший ей, что соединение было реальным. Киара не смогла ни подойти, ни отвернуться; она застыла в этой тупой середине, где всякое движение казалось слишком большим. Нервы под кожей ещё искрились солью. В груди, под ключицами, распухло чувство вины.       Она всё же протянула ладонь — не к Нетейаму, не к Ло’аку, а к земле. Камень был тёплым и сухим, с тонкой пылью, которая липла к подушечкам пальцев. Этот жест успокоил — не полностью, но достаточно, чтобы к горлу перестала подниматься резкая, горькая волна. Она повернулась к икранше, посмотрела ей в глаза и тихо, почти беззвучно сказала:       — Прости.       Фиолетовая икранша тем временем подняла голову, вытянула шею и ладонью воздуха почти коснулась Киары — короткое, смущённое «я здесь». Это «здесь» жгло сладко и страшно. Киара на автомате отступила на шаг — ещё полшага, и она бы прислонилась. Нетейам уловил это движение, не комментируя. Мимоходом провёл ладонью по щеке зверя, успокаивающе — и та отозвалась глубже, расправила гребень, как будто приняла чужое «спокойно» в счёт.       — Вернёмся, — сказал он спокойно. — Медленно. Ты полетишь со мной. Пусть она возьмёт круг и останется рядом. Если захочет.       Слова легли ровно, почти технически — без нажима, без уговоров. Киара хотела рефлекторно сказать «нет» — язык уже подцепил это «не ведите меня», — но поняла: так будет легче держать границы. Не отвергать насовсем, а отдалиться правильно. Не углублять нитку с икраншей, пока внутри так шумно. Оставить живую близость на расстоянии полуоборота крыла.       — Ладно, — выдохнула она. — Только без спешки.       — Конечно, — кивнул Нетейам, будто это и так было правилом.       Нетейам подал Киаре ладонь, но не настаивал; он держал её не как «возьми», а как «можешь не брать». Она опёрлась не на пальцы, а на седло, перешагнула, устроилась сзади, оставив между их телами ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы не чувствовать чужого тепла как давления. Ладони — только за кромку, пальцы — в кожу ремня. Он чуть подался вперёд, давая ей больше места, и даже этим жестом не вторгся.       Фиолетовая икранша подняла взгляд и, будто приняв оговорённые условия, отбросила сомнение. Она взяла широкий круг, расправляя крылья так, чтобы тень скользнула по их плечам — «я рядом» — и вышла на позицию сопровождающей, полкорпуса позади, без попытки настигнуть слишком близко.       — Готова? — спросил Нетейам, не оборачиваясь.       — Да, — коротко.       Тело реагировало первым. Язык ныл у корня. В затылке — тонкая, настойчивая нить тревоги, как если бы кто-то тянул за волосок, не давая забыться. Пальцы на ремне чуть побелели, но позже расслабились — и она тут же снова сжала, будто ловила себя на «слишком близко» к покою. «Они — враги.» «Они — не друзья.» «Не привязывайся.» Между словами пробивалось другое — тёплое и простое, как ладонь у огня: ровный голос Нетейама, полёт Ло’ака рядом, мягкий круг икранши позади. Пришлось класть и это на полку: «потом». Полку держала железная подпорка: «помни отца».       Нетейам чувствовал, как в её спине держится собранная жёсткость — не оборонительная, а практичная, как щит, который несут не к битве, а сквозь толпу. Он не давил и не предлагал ничего лишнего. Изредка только предупреждал — «левее», «ровнее», «ветер сменился» — короткими, техническими маркерами, будто ведёт по отмеченной тропе. Он знал это чувство — когда внутри кто-то стягивает ремни до щелчка, а снаружи хочется только дышать и не расплескать чужую хрупкость.       Ло’ак молчал больше, чем привык. В груди зудело желание ляпнуть что-нибудь лёгкое, рассмешить, выманить из её глаз ту солнечную складку, что он видел там в небе. Но он чувствовал на запястье невидимую ладонь брата — не физически, а памятью о коротком кивке: «тише». И был тише. Иногда свистел вполголоса для икранов — не зовя, а как будто проверяя тональность дня. Икраны отвечали коротко и довольным дыханием, не вмешиваясь в людские узлы.       К лагерю они прилетели как будто с тенью. Киара спрыгнула сама — быстро, как сняли повязку с кожи: не давая себе ни секунды подумать «попросить ладонь», ни секунды почувствовать тепло чужого тела как опору. Носки босых ног шлёпнули по камню, гулко, будто по пустой чаше. Она сразу вышла из тени седла, словно то мало ли могло удержать.       Её икранша, верная, тёплая, тут же присела рядом — низко, приглашая; опустила голову, подставляя гребень, как подставляют плечо тому, кто едва держится. Но Киара не подошла. В груди щёлкнуло «нет»; мышцы под лопатками стянуло ремнём, которого уже не было. Она заставила взгляд пройти мимо — не грубо, а как мимо знакомой двери, к которой сегодня не заходят. Внутри что-то взвыло на секунду и тут же смолкло: «потом». «Не сейчас.»       Ло’ак сделал полшага — тот, в котором вся его природа: стать рядом, расправить воздух шуткой, положить ладонь на плечо, чтобы шум внутри опал. И в этот же момент Нетейам молча коснулся его руки — не крепко, но твёрдо, перехватив, как перехватывают полёт слова, пока оно не сорвалось. Ло’ак остановился. Не потому что не хотел, а потому что услышал в этом молчании: «сделаешь — оттолкнёшь». Он опустил плечи, спрятал импульс и остался на месте, складывая ладони, чтобы им было куда деваться.       Киара уже уходила в сторону — не броском, а целеустремленно, как идут к воде в жару, когда нужно остудить лицо. Мимо неё пронеслась маленькая Тук — солнечная, с искрами в глазах, как у птенца, нашедшего новую блестяшку. Рядом — Кири, лёгкая и радостная, со взглядом, который всегда словно на полшага глубже, чем того требует момент. Девочки уже тянули к ней руки и голоса — «Киара! Смотри, смотри!» — но она отвернулась. Не резко — и оттого больнее смотреть. Как будто повернула не голову, а свою дверь изнутри. Тук в полубеге споткнулась, притормозила, сжала пальцы Кири; та на секунду потеряла улыбку, глаза сощурились — не от обиды, от понимания. Обе переглянулись и напряглись: радость, как птица, сложила крыло.       «Они не друзья.» «Они — враги.» «Их семья…» Она не договорила про «погубила мою» вслух — язык не повернулся. Но внутри слова стояли в линию, как камни, по которым идёшь через реку. Каждый шаг — отталкивание: от теплоты Ло’ака, от ровности Нетейама, от доверчивых ладошек Тук, от спокойного света Кири. От фиолетовой икранши, которая всё ещё сидела рядом — глухо, терпеливо, не выпрашивая ничего. «Не привязывайся.» «Не привязывайся.» «Не привязывайся.»       Вернувшись в человеческое тело, она почувствовала себя хуже — как будто её вывернули наизнанку и сложили обратно. Металл на языке горчил дольше обычного, и эта горечь, казалось, ползла по горлу, оставляя царапины. Белый свет станции резал глаза — не просто слепил, а будто распарывал по шву, на котором ещё не сняли нитки. Тело стало короче, мир — ниже. Где‑то внутри всё ещё дёрнулась тень хвоста. Крис встретил привычной улыбкой — тёплой, без вопросов, из тех, что всегда дают ей опору. И от этого тепла ей вдруг стало мерзко и страшно: как будто она имеет право на него. Пришлось натянуть такую же в ответ.       — План прошёл успешно, — сказала Киара, стараясь держать голос ровно, чтобы он не дрогнул на слове «успешно». — У меня есть собственная икранша.       Собственная. Слово кольнуло, как заноза под ногтем.       Кристофер спросил о деталях — тщательно, как он умеет: маршруты, порывы, кто был рядом. В каждом его «как» слышалось «насколько глубоко ты там». Ей не хотелось рассказывать. Слова застревали, будто на них налип дым, и каждое приходилось вытягивать крючком из груди. Сказать — значит придать форму тому, что ещё текучее, живое; придать форму — значит сделать пригодным для отчёта. Она только плотно поела — чтобы успокоить тело, чтобы заглушить дрожь чем‑то тяжёлым, предсказуемым, — и заснула на жёстком ложе капсулы, не дожидаясь, когда с неё соскочит тревога. Кажется, впервые за долгое время снились кошмары.