Часть 14. За Философским Камнем

Слухи в Хогвартсе распространялись, как плесень по сырым подземельям — бесцельно, но неумолимо, питаясь глупостью и страхом. Гарри, с его обостренным, холодным восприятием воина, научившимся отсекать ментальный шум, легко отфильтровывал из болтовни Рона и панических, логичных предположений Гермионы суть: трехголовый пес, некий охраняемый предмет, имя Николаса Фламеля. Он не испытывал детского любопытства или жажды приключений, этой глупой игры тоналя. Он видел в этом лишь наличие неизвестной силовой переменной в уравнении замка, чужое намерение, вплетенное в привычный узор. А неизвестные переменные требовали анализа и, при необходимости, устранения. — Учитель, — обратился он к Нагашу в ту же ночь, его голос был ровным, как поверхность гроба. — В замке спрятан артефакт. Его называют Философским Камнем. Создатель — Николас Фламель, друг Дамблдора. Говорят, он дарует бессмертие и превращает металл в золото. Это правда? Фигура Нагаша сгустилась из теней, и в его присутствии чувствовалось нечто новое — древнее, как пыль тысячелетий, раздражение ученого, вынужденного вспоминать о своем самом бездарном и разочаровавшем подмастерье. «Николас Фламель», — пробормотал он, и в звуке этого имени прозвучала горечь и ледяное презрение. — Я помню эту искру в великой тьме. Он был одним из первых в этих землях, кто нащупал тропу. Он был Некрархом, дитя. Одним из моих далеких, заблудших детей, что изучали великую науку Вечного Умирания по обрывкам знаний, оставленным моими истинными наследниками. Он пытался сдвинуть свою точку сборки за пределы этой жалкой реальности. Гарри замер, его внутренняя тишина сфокусировалась до остроты иглы. Это меняло всю силовую конфигурацию. Это был не просто артефакт. Это был артефакт отступника. «Он был... не лишен дара, — с безразличием, с которым говорят о давно истлевшем трупе, продолжал Нагаш. — Он постиг основы энтропии, он научился слышать шепот увядания в сердце материи. Он подошел к краю бездны и заглянул внутрь. Но его личная история, его привязанность к теплу плоти, к сладкому яду жизни, оказалась сильнее его намерения. Когда он увидел, что истинное бессмертие требует сожжения моста к этому миру, полного отказа от этой тленной оболочки и принятия холодного, абсолютного совершенства не-жизни, его дух сломался. Его обезьяний инстинкт самосохранения оказался сильнее разума. Он совершил величайшую ошибку воина — он отступил». Нагаш издал свой скрежещущий смех. «И он сбежал. Он спрятался. Он предал высокое искусство некромантии, искусство видения истинной сути, ради алхимии — этой вульгарной, кухонной возни с колбами и порошками, с попытками уговорить материю, а не повелевать ей. Он предпочел быть ремесленником, а не богом. И этот Философский Камень — не триумф. Это — памятник его трусости. Его величайший провал, высеченный в кристалле». — Но он дает бессмертие... — начал Гарри, но Нагаш грубо прервал его, его голос стал резким, как удар кинжала. «Он дает продление! — прорычал он. — Вечную отсрочку! Это не бессмертие, дитя, это — духовный мазохизм. Бесконечное откладывание неизбежного, жизнь в состоянии вечной предсмертной агонии. Этот кроваво-красный комок — не источник силы, а духовный костыль, вампирическая батарейка. Чтобы существовать, Фламель вынужден постоянно пить свой эликсир, как самый жалкий наркоман, дрожащий от страха перед ломкой. Он не повелитель смерти. Он ее самый униженный и напуганный раб, добровольно заточивший себя на шесть столетий в гниющей, дряхлеющей клетке из плоти, трясясь над своим зельем. А его дружба с Дамблдором... что может быть естественнее? Два старых стража своей личной истории, в ужасе сбежавших от истинной природы власти, утешают друг друга сказками о "свете", "жизни" и "величии души" — последними иллюзиями, которые они цепко держат, чтобы не смотреть в лицо Пустоте». В подземелье воцарилась тишина, густая и тягучая, наполненная ледяным презрением Нагаша к этой слабости. — Что нам делать с камнем? — спросил Гарри, уже не как ученик, а как соратник, оценивающий тактический ход на великой шахматной доске. Его собственная контролируемая глупость школьника трещала по швам, обнажая холодную сталь истинной воли. — Волдеморт, эта квинтэссенция страха перед смертью, пытался его заполучить через Квиррелла. Мы должны его уничтожить? Или забрать? «Забрать? — усмехнулся Нагаш, и звук этот был похож на скрип надгробия. — Зачем мне эта протекающая батарейка, эта вульгарная подпорка, пропитанная дешевой энергией жизни? Уничтожить? Слишком просто. Слишком... прямо. Слишком по-тупому. Это был бы акт грубой силы, а не искусства. Нет, дитя мое. Мы поступим как истинные видящие, как скульпторы реальности. Мы не уничтожим этот уродливый ком глины. Мы переделаем его. Мы исправим ошибку Фламеля, завершим начатую им работу и приведем его к истинному совершенству». — Переделаем? — переспросил Гарри, и его холодный разум, отточенный практиками внутренней тишины, впервые за долгое время ощутил укол истинного, хищного интереса. «Именно так, — подтвердил Нагаш, и его голос стал глубже, обретая ритм и мощь древнего ритуала. — Сначала я хотел позволить змеелицему дураку, этому клоуну, играющему в Темного Лорда, сделать всю грязную работу. Его слепая агония пробивала бы себе путь через жалкие ловушки Дамблдора. Мы бы же ждали в состоянии полного не-делания, как хищник в засаде. Мы вмешались бы в самый последний миг, когда его пальцы уже были бы готовы сжать желанный трофей. И забрали бы его,. А затем... затем мы бы провели ритуал Исправления». Он начал описывать, и разум Гарри наполнился зловещими, величественными образами, видениями силы, превосходящей любое волшебство. «Сначала — очищение. Камень насыщен теплом, жизнью, хаосом, вся эта шестисотлетняя ложь. Мы поместим его в центр круга из обсидиановой пыли, под светом ущербной, умирающей луны. Девять ночей ты будешь медитировать над ним, вдыхая его тепло и выдыхая в него холод своей души, ту самую Пустоту, что ты несешь в себе. Ты будешь петь ему не слова, а вибрации абсолютного нуля, гимн великого Небытия, пока вся его алая, кричащая суть не вытечет из него, как гной из вскрытого нарыва. Пока он не станет холодным, как сердце мертвой звезды, и черным, как предвечная тьма между мирами. Это будет акт великой милости — освобождение материи от скверны жизни». Гарри представил это — пульсирующий красный камень, символ страха и зависимости, который медленно чернеет, темнеет и остывает под тисками его непоколебимой воли, возвращаясь к своему истинному, первозданному состоянию покоя. «Когда он будет очищен, станет чистым листом, мы должны будем наполнить его истинной, несокрушимой силой. Мы дождемся ночи, когда свет от взорвавшейся тысячелетия назад сверхновой, свет мертвой звезды, наконец достигнет этой планеты — мертвый свет, несущий в себе эхо великой, космической гибели. В этот единственный час мы окропим холодный, черный кристалл кровью единорога — не для жизни, а потому что в этой крови содержится эссенция чистейшей, девственной жизненной силы, которую мы обратим в ее совершенную противоположность, в квинтэссенцию смерти. Ты прочтешь литанию Великого Забвения на языке, на котором говорят лишь тени и ветра между мирами, и твоя воля станет каналом, проводником, через который чистая энергия космического распада вольется в сердцевину камня». Нагаш сделал шаг ближе, и его голос стал почти шепотом, но от этого он обрел еще большую мощь. «Но для завершения ритуала, для придания нашему творению абсолютной, необратимой завершенности, нужен финальный, идеальный фокус. Чтобы превратить исправленную ошибку в истинный, живой артефакт Власти, его нужно освятить. Освятить душой его создателя. Когда наш новый, черный камень будет готов, он станет маяком, который укажет нам путь к Фламелю, где бы тот ни прятался, в какой бы иллюзии ни трясся от страха. Мы найдем его. И мы даруем ему тот самый дар, от которого он в ужасе сбежал шестьсот лет назад — истинную, окончательную, безличную смерть. Его древняя, искусственно растянутая, измученная душа станет последней, финальной жертвой, печатью, которая навеки запечатает невероятную мощь нашего творения. Он завершит свой путь. Мы поможем ему обрести безупречность». — И чем он станет? — спросил Гарри, его разум был полностью поглощен грандиозностью, кощунственной и прекрасной красотой этого плана. Он видел в этом не злодейство, а акт высшей справедливости и милосердия — возвращение заблудшего в лоно истины. «Он перестанет быть Философским Камнем, — с торжеством провозгласил Нагаш. — Он станет Сердцем Лича. Артефактом, который не продлевает одну жалкую, индивидуальную жизнь, а позволяет повелевать легионами тех, кто обрел покой. Он не будет превращать свинец в золото. Он будет превращать живую, суетливую плоть в послушную, вечную кость, в безмолвную архитектуру нового порядка. Он не будет давать эликсир жизни. Он будет источать нектар абсолютного забвения. Это будет достойный инструмент для правителя реальности. А не костыль для напуганного старика, дрожащего в темноте». Нагаш сделал паузу, а потом сказал: «Но теперь Квиррелл в коме. Теперь честь исправить ошибку Фламеля падает исключительно на нас. Мы пройдем через жалкие ловушки Дамблдора как тень. Помни, о чем мы говорили: Николас Фламель был некромантом, испугавшимся последнего шага. Его Камень — не триумф, а памятник трусости, духовный костыль, продлевающий вечную болезнь. Мы не идем воровать сокровище. Мы идем исправлять уродство.» — Есть иной путь, — спокойно сказал Гарри, его голос был лишен эмоций, лишь чистый расчет. — Зачем нам самим пробивать эти стены, если можно заставить их открыться перед нами? Квирелл выбыл. Но дух Волдеморта не исчез. Он ищет новый сосуд. Слабый. Податливый. Он ищет отчаявшегося доказать свою значимость. Он сделал паузу, позволяя Нагашу оценить направление его мысли. — Невилл Лонгботтом. Он слаб духом, его постоянно унижают, он жаждет признания и силы. Он — идеальная глина для лепки. Что, если мы... поможем Тому найти его? Мы направим его взгляд на Лонгботтома. Пусть дух овладеет им, как он овладел Квиреллом. Пусть Невилл, ведомый волей Тома, пройдет все ловушки и достанет для нас Камень. А мы будем ждать в конце, как и планировали. Забрать трофей и устранить посредника. Экономно. Эффективно. В подземелье повисла звенящая тишина. А затем Нагаш изрек нечто совершенно неожиданное. «...Интересно.» В его голосе не было одобрения или порицания. Был холодный, научный интерес мастера, чей ученик внезапно предложил решение, до которого не додумался он сам. «Ты переходишь от тактики воина к стратегии полководца, дитя, — раздался его голос, и в нем звучала почти... гордость. — Использовать врага как таран, а слабость союзника — как рычаг. Это... изящно. Это не просто сила. Это — искусство управления хаосом. Ты предлагаешь не проламывать дверь, а убедить другого дурака сделать это за тебя, а затем отобрать у него вынесенный из огня каштан.» Он помолчал, обдумывая. «Да. Это достойный путь. Позволить Тому Реддлу, этому воплощению страха перед небытием, вновь стать нашым невольным слугой. Его слепая агония и жалкая воля к жизни снова послужат высшей цели — цели Вечного Умирания. Лонгботтом... да. Идеальный сосуд. Его душа уже надломлена, воля ослаблена насмешками. Он будет цепляться за обещанную силу, как утопающий за соломинку, и не заметит, как его воля будет сожрана и заменена другой. Ты видишь суть людей, дитя. Их уязвимости. Это качество правителя.» — Как мы это сделаем? — спросил Гарри, не выражая удовлетворения от похвалы. Для него это был лишь следующий логический шаг. «Мы не будем действовать прямо, — ответил Нагаш, его тон стал лекционным. — Мы станем садовниками, подготавливающими почву. Ты будешь наблюдать за Лонгботтомом. В нужные моменты, незаметно, ты будешь усиливать его чувство неполноценности. Ты можешь проецировать легчайшую ауру отвращения, когда он рядом, чтобы другие инстинктивно сторонились его, углубляя его изоляцию. Оставь на его пути в библиотеке старый, темный фолиант, в котором будут намеки на пути обретения силы через жертву... ничего конкретного, лишь семя. А главное... мы поможем духу Тома найти этот созревший плод. Его сущность блуждает, ища пристанища. Мы создадим для него ментальный маяк — слабый, но настойчивый зов отчаявшейся души, исходящий от Лонгботтома. Голодный дух не устоит. Ирония станет частью ритуала, — продолжил Нагаш, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Мы позволим Тому Реддлу, этому падшему алхимику духа, который, как и Фламель, цепляется за жизнь любой ценой, самому вручить нам инструмент для исправления величайшей алхимической ошибки. Он будет считать, что борется за свое бессмертие, а на деле станет могильщиком последнего наследия другого труса.» — Он пройдет через ловушки? — уточнил Гарри. «Сил Реддла и отчаяния Лонгботтома хватит, чтобы преодолеть детские загадки Дамблдора, — с презрением ответил Нагаш. — А мы сэкономим свои силы для главного — для ритуала у Зеркала Еиналеж. Там, где Том увидит лишь желанный объект своей жадности, мы увидим материал для преображения. Твое намерение — не "желать" камень, а "исправить" его. Зеркало будет слепо к тебе. К Тому же оно будет безжалостно.» Гарри кивнул. План обрел новую, еще более изощренную и циничную форму. Он не просто ждал. Он теперь активно творил реальность вокруг себя, подготавливая падение своего врага руками другого врага. — Я начну завтра, — сказал он без тени сомнения. — Невилл Лонгботтом жаждет доказать, что он не неудачник. Мы дадим ему такой шанс. Последний в его жизни. «Прекрасно, — прошептал Нагаш, его форма начала растворяться в тенях. — Иди и стань тихим архитектором чужого падения. Направляй Тома к его новому сосуду, а сосуд — к его гибели. Мы не просто ждем у финиша. Мы теперь строим сам беговой трек, по которому наши враги принесут нам победу. И помни: Фламель дрожит в своем убежище, не зная, что его искупление готовит не рука мастера, а коготь одержимого мальчишки. Нет большей пощечины трусости, чем такая насмешка судьбы.»