Часть 15 Per aspera ad lapidem

Наблюдение не требовало физического присутствия. Нагаш научил Гарри новому, утонченному искусству — ментальной археологии. Он учил его вслушиваться не в звуки, а в эхо намерений, оставленных в камнях замка, в самые призрачные вибрации тоналя. Каждое сильное желание, каждый всплеск магии оставлял в реальности тонкий, как паутина, след. Для Гарри, чей разум был теперь холоден и тих, как приемник, настроенный на идеальную пустоту нагваля, эти следы стали видны и слышны. Они с Нагашем сидели в своем подземелье, но их сознания, покинувшие тело, бродили по запретному коридору на третьем этаже, наблюдая за неуклюжими попытками новой, неожиданной фигуры в этой игре — Невилла Лонгботтома. — Он вернулся, — констатировал Гарри, его ментальный голос был бесстрастным отчетом. Нагаш, чье сознание окутывало Гарри, как плащ из тьмы, прошептал: — Наша приманка сработала. Дух Реддла нашел свой новый сосуд. Смотри внимательнее. Это — урок о том, как личная история становится оружием против ее носителя. Они наблюдали, как Лонгботтом подходит к двери, охраняемой трехглавым псом. Но вместо прежней неуверенности, его движения были резкими, точными. Он не играл на арфе. Он издал короткий, шипящий звук на языке, который не должен был знать, на Парселтанге. Пес замер, затем, скуля, отполз в угол, подчиняясь древней магии змей. — Он не усыпил его. Он сломал его волю, — аналитически заметил Гарри. «Воля — это роскошь для тех, у кого есть выбор, — ответил Нагаш. — У этого зверя ее не было. Реддл просто показал ему его место в пищевой цепи. Грубо, но эффективно. Хагрид и Дамблдор верили, что защищают дверь символом силы. Они выставили на входе рычащего зверя. Это так... очевидно и вульгарно. Эстетика мясника, думающего, что страх — это большие зубы». Следующим эхом, которое они изучили, был след Лонгботтома, прошедшего сквозь Дьявольские силки. Растение даже не шелохнулось. — Оно не чувствует его, — сказал Гарри. — Ни страха, ни паники. Только... пустоту. «Пустоту, заполненную другой, чужой волей, — уточнил Нагаш. — Профессор Стебль, сама того не ведая, создала идеальную метафору жизни. Нечто слепое, цепкое, что питается твоей борьбой. Чем сильнее ты вырываешься, тем крепче оно тебя держит. Единственный способ пройти — перестать бороться. Принять холод и отсутствие себя. Лонгботтом, вернее, тот, кто им управляет, прошел потому, что бороться было уже некому. Его тональ был подавлен. Великий урок, данный растением, а они видят в этом лишь хитрое садоводство». Они проследили путь дальше, к стае летающих ключей. Лонгботтом не стал искать метлу. Он просто встал в центре комнаты, его глаза, обычно добрые и растерянные, горели холодным красным светом. Он протянул руку, и стая ключей, как одна, замерла в воздухе, затем, повинуясь невидимой силе, сложилась в идеальную арку, и старый, потертый ключ сам влетел ему в руку. — Он не играл в их игру, — сказал Гарри. — Он отменил правила. «Разумеется, — ментальный голос Нагаша звучал удовлетворенно. — Потому что они сами — дети, играющие в песочнице. Они путают сложность с силой. Флитвик упивается демонстрацией "навыка" — поймать правильный ключ. Истинная сила, дитя, не ищет нужный ключ. Она приказывает замку открыться. Вся эта комната — памятник их инфантильному тщеславию, их вере в то, что вселенная играет по их правилам». Далее была шахматная доска. Они ощутили, как Лонгботтом, не колеблясь ни секунды, прошел по полю, не делая хода. Каменные фигуры расступались перед ним, их магическая сущность подавлена грубой силой воли, исходившей от него. От доски исходила аура МакГонагалл — ее строгость, ее вера в правила и благородство жертвы. — Он не стал жертвовать пешками. Он отменил игру, — констатировал Гарри. «И снова — браво! — усмехнулся Нагаш. — Эта старая кошка поняла принцип: жизни незначительных — разменная монета. Но она облекла его в правила! В игру! Реддл же просто проигнорировал доску. Зачем играть в шахматы, если можно приказать королю задушить самого себя? Истинный правитель не разменивает пешек. Он переворачивает доску реальности. А это... благородная инсценировка для школьников». Последней серьезной преградой была головоломка Снейпа с зельями. Лонгботтом не стал читать свиток. Он взял первый попавшийся флакон и выпил его. Они почувствовали, как ядовитый огонь пронзил его тело, но тот, кто управлял им, лишь холодно наблюдал за болью, как за погодным явлением, и двинулся дальше, к финальной двери. — Снейп построил ловушку для разума, но не для того, кто отказался от своего, — резюмировал Гарри. «Точно, — подтвердил Нагаш. — Снейп — интеллектуал. Он создал ловушку, которая ловит лишь тех, кто глупее его, но при этом достаточно умен, чтобы оценить ее изящество. Он влюблен в собственный ум. Реддл, лишенный сантиментов, просто прошел сквозь стену его высокомерия. Это не защита. Это — нарциссизм». И вот, их ментальный взор устремился в последнюю комнату. Они «увидели» высокое, до самого потолка, зеркало в золоченой раме. И перед ним — фигуру Лонгботтома, чье тело теперь изгибалось в неестественной, змеиной грации. Из его глотки вырывался не его голос — шипящий, высокий, полный нечеловеческой жажды.«Зеркало... — прошипел он. — Покажи мне его! Дай мне Камень!» Он вглядывался в свое отражение, но видел лишь испуганное лицо Невилла, замурованное за стеклом собственного тела. — Зеркало не отдает ему Камень, — заметил Гарри. — Оно слепо к нему. Как ты и предсказывал. «Оно слепо не к нему, а к его намерению, — уточнил Нагаш. — Дамблдор зачаровал его отдавать Камень лишь тому, кто захочет найти его, но не использовать. Реддл хочет использовать. Он хочет потреблять. Его желание — это вампирический импульс. Зеркало, этот инструмент сентиментальной логики, отвергает его». Внезапно Лонгботтом отшатнулся от зеркала. Его собственные черты на мгновение исказились маской чистой ярости.«НЕТ! — проревел он, и это был уже чистый, ничем не замутненный голос Тома Реддла. — Я не позволю старому дураку и его игрушкам стоять на моем пути!» Он воздел руки. Темная энергия, знакомая Гарри по их тренировкам, но в тысячу раз более грязная и отчаянная, хлынула из его пальцев. Она не ударила в зеркало. Она ударила в саму концепцию заклинания, в намерение Дамблдора, вплетенное в стекло. Воздух затрещал. Зеркало не разбилось. Оно... потускнело. Его магия на мгновение дрогнула, подавленная грубой силой чистой, недифференцированной ненависти. И в этот миг измученного сопротивления, из глубины стекла, словно слеза крови, выплыл и упал в дрожащую руку Лонгботтома багрово-красный камень. — Он не перехитрил зеркало. Он изнасиловал его волю, — холодно констатировал Гарри. «Он применил дубину там, где нужен был скальпель, — с отвращением сказал Нагаш. — Но даже дубина может сломать замок, если бить с достаточной яростью. Он получил свое жалкое сокровище. Теперь наблюдение окончено. Пришло время действовать нам». Они разомкнули свое ментальное восприятие и вернулись в подземелье. Гарри открыл физические глаза. В ту же секунду Нагаш, не теряя ни мгновения, прошептал ему в ум: «Он попытается телепортироваться. Но защиты Хогвартса сильны. Он будет ослаблен. Он пойдет через Запретный лес — самый короткий путь к границам поместья. Перехвати его там. Используй то, чему научился. Он только что совершил акт великого насилия над магией. Его собственная аура сейчас — кричащая рана в ткани мира. Тебе не составит труда найти его». Гарри не кивнул. Он уже двигался, его тело скользило в тенях коридоров с неестественной, призрачной скоростью, которой научил его Нагаш — искусству «ходить, не будучи замеченным», стирать свое присутствие из восприятия других. Он вышел из замка в ночь и растворился между деревьями Запретного леса. Его чувства, обостренные до предела, уловили то, что искали: зияющий, окровавленный след в ментальном пространстве, панику и триумф, исходящие от одинокой фигуры, пробирающейся сквозь чащу. Это был Лонгботтом, сжимающий в кулаке Камень, его лицо искажалось то маской Реддла, то гримасой ужаса самого мальчика. Гарри вышел ему навстречу без звука. Он не стал скрываться. Он просто возник из мрака, стоя на его пути. Лонгботтом замер, его глаза расширились. «Поттер... — прошипел голос Реддла. — Убирайся с моего пути! Ты не знаешь, с кем связываешься!» — Я знаю, — тихо ответил Гарри. — Я знаю, что ты украл то, что не принадлежит тебе. И что ты испортил его своим прикосновением. Он не стал вынимать палочку. Он просто посмотрел на Лонгботтома. И в этот миг он не проецировал отвращение. Он проецировал нечто иное — абсолютную, безразличную пустоту. Холод великого Не-Бытия, которое было его домом. Лонгботтом, вернее, Реддл внутри него, отшатнулся. Это был не страх перед мальчиком. Это был ужас души, цепляющейся за существование, перед лицом абсолютного отрицания жизни как таковой. Это была не магия. Это было напоминание. В этот миг замешательства Гарри действовал. Он не произнес заклинания. Он просто шагнул вперед, его движение было столь же быстрым и безжалостным, как удар кобры. Его пальцы сомкнулись на запястье Лонгботтома. Легкий, почти нежный толчок, направленный не на кости, а на поток жизненной силы. Импульс абсолютного холода, тот самый, что он отправлял по нитям ненависти. Лонгботтом вскрикнул — коротко, хрипло — и выпустил Камень из ослабевших пальцев. Алое яйцо покатилось по лесной подстилке. В тот же миг тело мальчика затряслось в конвульсиях, и из его разинутого рта вырвался вихрь черного дыма — дух Реддла, насильно изгнанный из поврежденного сосуда. Дым бессильно рассеялся в ночном воздухе с тихим шипящим воплем ярости, а Невилл безжизненно рухнул на землю, живой, но опустошенный. Гарри не взглянул на него. Он попытался поднять Философский Камень, но тот внезапно вспыхнул зеленым светом и исчез. «Безупречно, дитя, — прозвучал в его уме голос Нагаша. — Ты не вступил в бой. Ты просто... констатировал факт. Но, похоже, Реддл использовал остатки своих сил и воспользовался тем, чем после получения из зеркала камень начал считать его своим... Ну что же... Мы будем ждать. Помни, что воин ждет и знает, чего ждет». Гарри повернулся и направился обратно в подземелья. В Хогвартсе вот-вот должны были забить тревогу, обнаружив и разбитое зеркало, и бесчувственного Лонгботтома.

***

На следующее утро Хогвартс гудел, как потревоженный улей. Новость о том, что Невилл Лонгботтом найден без сознания в запретном коридоре, а сам коридор опустошен, разлетелась с быстротой пожара. Но это была не паника, а скорее растерянность. Никто не знал, что именно произошло. Дамблдор был спокоен. Слишком спокоен. Его обычное добродушное мерцание в глазах сменилось холодной, тяжелой задумчивостью. Его план провалился с оглушительным треском. Он расставил фигуры, подготовил сцену, но главный актер не просто не вышел из-за кулис - он оказался совершенно не тем персонажем.К обеду Гарри, Рона и Гермиону вызвали в его кабинет. Рон трясся от страха, Гермиона была бледной, но решительной. Гарри же был воплощением спокойствия. Его маска обеспокоенного мальчика была безупречна.— Гарри, Рон, мисс Грейнджер, — начал Дамблдор, его голос был мягким, но в нем не было обычной теплоты. — Произошли серьезные события. Философский Камень был похищен. Мистер Лонгботтом был использован как орудие Темным Лордом. Он сделал паузу, внимательно глядя на троицу, но его взгляд задержался на Гарри дольше всего. — Вы знали. Вы знали о Камне. Мисс Грейнджер, вы даже приходили ко мне. Почему... почему вы ничего не сделали? Почему не попытались остановить Невилла? Гермиона открыла рот: — Сэр, мы пытались! Мы говорили Гарри, что нужно действовать, но он... он сказал, что мы должны доверять вам! Что вы — величайший волшебник и все контролируете! Дамблдор перевел свой пронзительный взгляд на Гарри. — Это правда, Гарри? Ты остановил своих друзей, потому что доверял мне? «Осторожно, дитя», — шепнул Нагаш в его разуме. «Он не спрашивает. Он ставит ловушку. Помни учение о контролируемой глупости - сейчас ты должен разыграть свою роль идеально. Но не забудь добавить ту самую деталь, что сделает твою маску невыносимо подлинной для него». Гарри поднял на Дамблдора свои большие зеленые глаза, полные почтительного страха. — Да, сэр. Конечно. Я... я испугался. Не за себя. За них. — Он кивнул на друзей. — Рон и Гермиона — мои лучшие друзья. Я не мог позволить им рисковать. Невилл... он же был одержим. Это же не игра. А вы... вы же Альбус Дамблдор. Я знал, что у вас есть план. Я думал... я думал, что мы только помешаем, если полезем. Что мы все испортим. Я решил, что самое правильное — это не мешать взрослым. «Идеально, — прозвучал голос Нагаша. — Ты не просто показал послушание. Ты показал разумность, выходящую за рамки твоих лет. Именно это его и смутит. Герои не мыслят стратегически. Они действуют импульсивно». Ответ был безупречен. Он был логичен. Он был ответственен. Он был абсолютно, до тошноты правильным. И именно это вызвало у Дамблдора ледяной озноб. Герои не бывают такими благоразумными. Двенадцатилетние мальчики, чьи родители погибли от руки Волдеморта, не говорят о том, чтобы «не мешать взрослым». Они бросаются в бой, ведомые горем и жаждой мести. — Я вижу, — медленно произнес Дамблдор. Его глаза сузились. — Ты проявил... неожиданную мудрость для своего возраста, Гарри. Он мягко, почти незаметно, коснулся разума Гарри. Он был готов к стене, к пустоте. Но вместо этого его встретил... идеально сконструированный хаос. По совету Нагаша, Гарри не стал прятаться за пустотой. Он разыграл в своем разуме целый спектакль, создав то, что можно было бы назвать "безупречным сном тоналя". Дамблдор увидел калейдоскоп детских страхов: образ Пушка, воспоминания о тролле, панический ужас перед Снейпом. Он увидел искреннюю заботу о Роне и Гермионе. Но самое главное - он увидел не слепое доверие, а сложную, почти болезненную надежду на то, что взрослые, что он, Дамблдор, знают что делают. И горькое разочарование, когда эта надежда не оправдалась. «Он ищет твою личную историю, — комментировал Нагаш. — Покажи ему ту, что он хочет видеть. Но добавь трещину. Трещину, которая заставит его усомниться в самом фундаменте своего понимания тебя». Дамблдор отстранился, сбитый с толку. Все эмоции были на месте. Но их оттенок был неправильным. Гарри Поттер повел себя не как сын Джеймса и Лили. Он повел себя... как человек, увидевший изнанку мира и решивший не лезть в чужие игры. Отсутствие безрассудного героизма было самой большой и тревожной аномалией. — Я... понимаю, Гарри, — медленно произнес он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, неотрежиссированная растерянность. — Твои мотивы были продиктованы заботой и... не по годам развитым благоразумием. Вы можете идти. Когда они вышли, Рон и Гермиона облегченно вздохнули. Но Гарри знал — это был не конец. Это было начало настоящей игры. «Ты видишь иронию положения?» — спросил Нагаш, когда Гарри остался один в пустом коридоре. — Он не поверил, но и не разоблачил, — констатировал Гарри, его внутренний голос был холоден и ясен. «Хуже. Он поверил в ту картину, что ты ему показал. И именно поэтому он теперь в ужасе, — ответил Нагаш. — Старик строил весь свой план на том, что ты — предсказуемый, эмоциональный щенок, который бросится в огонь, ведомый своей личной историей. Его оружие против Волдеморта — это твое сердце. А сегодня его оружие не сработало. Оно посмотрело на него и продемонстрировало холодный, безличный расчет». Нагаш помолчал, давая ученику осознать всю глубину произошедшего. «До сегодняшнего дня ты был для него фигурой на доске. Предсказуемой, управляемой. Теперь ты — загадка. Ошибка в уравнении его вселенной. Ты не просто не сыграл свою роль. Ты показал, что твоя точка сборки сдвинулась в место, которого нет на его карте. Он не знает, почему ты не сыграл свою роль. И он не успокоится, пока не узнает. Его расследование теперь будет направлено не на Волдеморта. Оно будет направлено на тебя». Гарри смотрел в окно на сгущающиеся сумерки. — Угроза не в том, что меня разоблачат, — тихо сказал он. — Угроза в том, что я стал для него самым интересным объектом изучения в этом замке. «Именно, дитя, — прошептал Нагаш. — Охота началась. Но помни - теперь уже не он охотится на тебя. Это ты стал охотником, позволившим своей добыче считать себя преследователем. Это и есть высшая форма сталкинга - когда твоя жертва сама ведет тебя к моменту ее собственного падения».

***

Провал плана Дамблдора не привел к панике. Он привел к чему-то худшему — к тихому, методичному затягиванию паутины наблюдения и манипуляции. Гарри и Нагаш, из своего ментального наблюдательного пункта, с холодным интересом смотрели, как старый директор меняет тактику, отказываясь от грубых ловушек в пользу тонкого, изощренного давления.Они «присутствовали» на экстренном совещании с преподавателями. Физически Гарри был в библиотеке, изображая, что делает домашнее задание. Но его сознание, пребывающее в состоянии «не-делания» по отношению к физическому миру, было в кабинете директора, впитывая каждое слово, каждый оттенок намерения. Дамблдор не говорил об угрозе для замка. Он говорил об угрозе для Гарри. Его голос был полон отеческой заботы, которая, как теперь понимал Гарри, была лишь инструментом, таким же холодным и расчетливым, как скальпель Нагаша. — Мальчик глубоко травмирован, — говорил Дамблдор МакГонагалл и Снейпу, его голос был мягок, но в нем звенела сталь. — Его отказ от действий — это не трусость. Это симптом. Глубокая психологическая рана, вскрытая близостью тьмы. Он подавляет свой природный героизм, свой огонь, из-за подсознательного страха. Наша задача — помочь ему исцелиться. Окружить его заботой. Наблюдать за ним, но не как надзиратели, а как целители души. «Великолепно, — прокомментировал Нагаш, его ментальный голос был подобен шепоту из склепа. — Он не просто прячет коготь. Он облачает его в бархатную перчатку. Он превращает своих преподавателей в тюремщиков и называет это терапией. Он не будет искать в тебе темную силу, дитя. Он будет искать в тебе "травму". Он будет интерпретировать твое холодное, безупречное видение как "эмоциональную блокаду". Он будет пытаться вылечить тебя от твоего здоровья, вернуть в то теплое, болотистое болото эмоций, которое ему так необходимо для управления тобой. Паук не просто плетет новую паутину. Он уверяет муху, что сплетает для нее лечебный гамак.» Инструкции были розданы с хирургической точностью. Профессор МакГонагалл должна была чаще «случайно» заговаривать с Гарри о его родителях, о самопожертвовании, пытаясь вызвать эмоциональный отклик, чтобы «вернуть его к его личной истории». Флитвик — хвалить его даже за малейшие проявления энтузиазма, поощряя «возвращение к нормальности». Даже Снейпу было приказано... смягчить давление. Не прекратить, но сменить тактику — вместо прямых оскорблений использовать язвительные, провокационные замечания, которые должны были бы вызвать у «нормального» мальчика обиду или гнев, а не ледяное безразличие. — Они превратят мою жизнь в непрерывный, изматывающий психологический осмотр, — констатировал Гарри, его внутренний голос оставался ровным. — Они будут пытаться вскрыть мою маску, думая, что под ней найдут раненого ребенка. «Именно так, — подтвердил Нагаш. — Это будет утомительнее любого заклинания. Тебе придется не просто носить маску, а постоянно играть на их жалких, сентиментальных флейтах. Ты должен стать актером, который не просто произносит реплики, а проживает свою роль. Изображай "прогресс". Изредка "вспоминай" родителей с грустной, но светлой улыбкой. Иногда "радуйся" хорошей оценке, как обычный школьник. Ты должен кормить их иллюзию, что их "лечение" работает. Пусть думают, что они по крупицам лепят из тебя своего героя. Чем больше они будут уверены в своем успехе, тем меньше будут смотреть на то, что ты в это время лепишь из самого себя в тишине нашего подземелья.» Но самым интересным объектом их наблюдения в те дни стал не Дамблдор, а судьба Невилла Лонгботтома. Мальчика, чья воля была сломлена и использована, отправили в отделение долгосрочного ухода в Св. Мунго. Его навещала бабушка, суровая и несгибаемая женщина, чья аура была смесью гордости и горького разочарования. Гарри и Нагаш одним вечером направили свое восприятие в палату, где Невилл лежал в состоянии магического ступора, его разум был опустошен, как выпотрошенная рыба. — Смотри, — сказал Нагаш. — Взгляни на плоды героизма по версии Дамблдора. Этот мальчик был принесен в жертву на алтарь чужой войны. Его личная история, его страхи, его слабости — все это стало дровами для костра, в котором должен был очиститься их "избранный". И что мы видим? Прах. Пустоту. Гарри смотрел на бледное, безвольное лицо Лонгботтома. Он не чувствовал ни жалости, ни вины. Лишь холодное понимание.— Дамблдор использует людей как расходный материал, но при этом одевает это в риторику заботы и защиты. Он сломал Лонгботтома так же, как пытается сломать меня. Просто разными методами. «Верно, — согласился Нагаш. — Он — пастух, который ведет свое стадо на убой, при этом убеждая каждого барана, что он — почетный страж овечьей цитадели. Лонгботтом выполнил свою роль. Он был искрой, которая должна была разжечь пламя в тебе. Он стал щепкой. А теперь старый пастух ищет новую искру. Но мы знаем, дитя, что истинная сила не в том, чтобы гореть чужим огнем, а в том, чтобы быть самим холодом, который гасит любое пламя.» Их ментальный взор скользнул дальше, в палату по соседству. Там, в двух отдельных кроватях, годами пребывали в том же состоянии, что и Невилл, его родители — Фрэнк и Алиса Лонгботтомы. Семья была воссоединена. Не в любви и заботе, а в общем, вечном небытии безумия. — Ирония совершенна, — тихо произнес Гарри. — Он лежит рядом с теми, за кого пытался отомстить. И все они — жертвы одной и той же бессмысленной борьбы. «Бессмысленной лишь для тех, кто не видит истинной цели, — поправил Нагаш. — Для Дамблдора это — необходимая жертва. Для Реддла — развлечение. Для нас... это наглядное пособие. Это демонстрация того, что происходит с теми, кто позволяет другим играть своими струнами. Их судьба — это громкий, беззвучный крик о том, почему наш путь — путь безупречного воина, видящего суть и не имеющего личной истории — единственно верный.» Они разорвали контакт. В Хогвартсе за Гарри теперь охотились с заботливыми улыбками и «целительными» беседами. В Св. Мунго три Лонгботтома служили вечным напоминанием о цене героизма. А Гарри... он возвращался к своей учебе, к своим медитациям, к тихому, неумолимому превращению. — Они хотят вернуть мне мою личную историю, — подвел итог Гарри, его разум уже был поглощен подготовкой к вечернему ритуалу с Камнем. — Они хотят, чтобы я снова стал Гарри Поттером, мальчиком-который-выжил. «А ты, дитя, — прошептал Нагаш, — даришь им эту иллюзию, при этом день за днем стирая этого мальчика с лица реальности, как стирают пыль с древней гробницы. Охота продолжается. Но настоящая охота — это не та, что ведется с улыбкой и криками загонщиков. Это та, что ведется в тишине духа, где хищник и жертва меняются местами, даже не подозревая об этом.» Но главным объектом их наблюдения был Волдеморт. Заполучив Камень через одержимого Лонгботтома, дух Темного Лорда не стал искушать судьбу в Хогвартсе. Вместо этого, он отступил в глухие леса Албании, в то самое место, где томился все эти годы. Их ментальные чувства легко проникли туда, ведомые маячком порабощенного хоркрукса в душе Гарри. Они увидели ритуал. И это было жалкое, убогое зрелище. Лишенный преданного слуги, Волдеморт был вынужден действовать в одиночку. Его бесформенный дух, похожий на ядовитое облако, сгустился над Философским Камнем, который лежал на голой земле. Вокруг не было ни круга, ни жертв, ни сложных приготовлений — лишь голая, отчаянная воля. Он не пытался провести истинный ритуал восстановления. Он пытался силой вырвать из Камня жизнь, как голодный шакал вырывает куски падали. Его бестелесная сущность вибрировала от древних, но извращенно понятых заклинаний, пытаясь заставить артефакт отдать свою энергию и создать для него новое тело. — Он даже не понимает, с чем имеет дело, — холодно заметил Гарри. — Он видит в Камне лишь источник силы, как батарейку. Он не видит его природу, его структуру. «Потому что он — вечный вор, а не творец, — с глубочайшим презрением ответил Нагаш. — Вся его сила построена на краже: чужих заклинаний, чужих секретов, чужих жизней. Он не способен к акту истинного творения, лишь к пародии, к имитации. Смотри, сейчас мы станем свидетелями величайшей глупости.» Философский Камень под давлением чужеродной, темной воли действительно начал светиться. Но он излучал не грубую магическую силу. Он источал концентрированную, чистую эссенцию жизни самой по себе. Для бесплотного духа, чье естественное состояние — ненависть, страх и смерть, этот поток был все равно что купание в расплавленном солнце. Дух Волдеморта с жадностью втянул в себя эту энергию и тут же начал корчиться от боли. Он не обретал форму. Он раздувался, как трупный пузырь, его аморфная сущность не могла вместить и переработать этот чужеродный, хаотичный поток жизненной силы. Он стремился построить себе тело из тьмы и смерти, а его насильно наполняли энергией роста и солнца. А-А-А-А! НЕ ТА СИЛА! ОНА... ОБЖИГАЕТ! СЛИШКОМ... ЖИВАЯ! — беззвучный вопль метафизической агонии пронесся по астральным планам. Дух, не в силах больше выносить эту «живительную» пытку, с воплем отчаяния оторвался от Камня. Он не просто отступил — он был вышвырнут, ослабленный и опаленный, в окружающий мрак. Камень потух, будто ничего и не произошло. Ритуал провалился с оглушительным треском. Волдеморт не только не обрел тело, но и истощил свою и так слабую призрачную форму, получив сокрушительную дозу того, что он ненавидел и отрицал больше всего на свете — чистой, нефильтрованной Жизни. — Он проиграл, даже не поняв, почему, — констатировал Гарри. «Он не мог не проиграть, — заключил Нагаш. — Он пытался заставить реку течь вверх по склону, используя лишь собственное тщеславие. Глупец. Но он не сдастся. Он, как таракан, будет ползать в темноте, выискивая другие, более грязные и кровавые способы выжить. А Камень... Камень теперь останется там, в глухом лесу. Пусть полежит. Как благородный труп, истинный артефакт смерти должен отлежаться в тишине и забвении, прежде чем мы возьмем его для нашей работы.»