Часть 16. Приманка для Волдеморта

Наблюдение за агонией Волдеморта не вызвало у Гарри ни злорадства, ни жалости. Оно вызвало лишь холодное, аналитическое раздражение, подобное тому, что испытывает мастер, видя, как ученик портит дорогой материал. Это была чудовищная растрата. Бесполезная вспышка энергии, закончившаяся ничем. Неэффективность — вот что было истинным грехом в новой философии Гарри, в его пути безупречного воина, для которого каждая единица силы должна быть направлена к цели. — Учитель, — начал он, когда их сознания вернулись из албанских лесов в тишину подземелья, его голос был ровным, но в нем звучала сталь. — Мы просто позволим ему... рассеяться в эфире? Этот осколок духа, эта исковерканная воля... это же все еще сила. Пусть искаженная, ослабленная, отравленная собственной глупостью. Оставлять ее тлеть в лесу — все равно что оставлять неубранный труп посреди храма. Это нарушает принцип порядка. Это — безвкусица. Нагаш замер. Его монументальная фигура, сотканная из тени и воли, казалось, на мгновение перестала быть просто иллюзией, а обрела вес и плотность абсолютной реальности. Он медленно повернул свой шлем в сторону Гарри, и в аметистовых огнях его глазниц впервые за все время их общения промелькнуло нечто, похожее на... искреннее, глубокое удивление.Он ожидал от ученика послушания, холодного анализа, даже жестокости. Но он не ожидал такой стремительной и хищной инициативы, такого сдвига точки сборки, при котором ученик начал видеть возможности там, где учитель видел лишь объект для презрения. Гарри не просто учился. Он начал мыслить категориями самой Вечной Пустоты. Он увидел в чужом поражении не просто финал, а неиспользованный ресурс, сырье для великой работы. «Скажи-ка мне, дитя...» — произнес Нагаш медленно, растягивая слова, и в его скрипучем голосе прозвучали новые, почти заинтересованные нотки. «Протяни нить своей мысли. Что именно твой разум, очищенный от шума тоналя, усматривает в этом безвкусицу?» — Этот дух теперь слаб, — рассуждал Гарри, его внутренний взор был обращен внутрь, к карте их возможностей. — Он ослеплен болью и отравлен жизненной силой, которую не смог ассимилировать. Его воля надломлена. Он уязвим, как никогда. Мы не можем позволить ему снова ускользнуть и найти способ укрепиться — это было бы глупо. Но и просто стереть его... это расточительство. Это все равно что сжечь редкий ингредиент из-за того, что он плохо пахнет. Мы должны... собрать урожай, который он сам для нас подготовил. Отделить зерно его силы от плевел его личности и использовать в наших целях. Сделать его частью нашего намерения. Нагаш издал свой скрежещущий смех. Но в этот раз в нем не было и тени презрения. В нем было чистое, незамутненное интеллектуальное одобрение. «Великолепно, — ответил он. — Просто великолепно. Я учу тебя быть скульптором, ваяющим из костей реальности, а ты уже думаешь, как истинный падальщик космоса, видящий потенциал в любом разложении! Это — высшая форма эффективности! Зачем тратить силу на создание чего-то с нуля, когда можно присвоить и переработать то, что другие выбросили как мусор? Я признаю, ученик, эта мысль не приходила мне в голову. Я был слишком поглощен созерцанием масштабов его провала, чтобы увидеть в нем такую возможность. Ты превзошел мое ожидание в циничной изобретательности. Я... впечатлен.» Впервые Гарри почувствовал не просто одобрение старшего, а признание равного. Признание не ученика, а младшего партнера по величайшему из ремесел — ремеслу управления самой Смертью. — Так мы можем это сделать? — спросил он, отсекая зарождающееся чувство гордости как ненужную эмоцию, мешающую работе. «Можем? Мы обязаны!» — ответил Нагаш, и в его голосе зазвучала энергия творца, приступающего к новому, грандиозному проекту. «Это будет твой первый настоящий ритуал совместного творения. Не медитация, не тренировка контроля. Акт со-творчества, где наши воли сольются в единый инструмент. Мы не будем ждать. Пока Дамблдор занят плетением своей паутины сентиментальной заботы, его внимание отвлечено. Этой ночью мы совершим наш первый совместный выход за пределы этой каменной скорлупы.» — Физически? — уточнил Гарри, уже просчитывая логистику. «Нет. Это грубо и оставляет материальные следы, якоря для чужих взоров. Мы отправим туда чистые воли. Но чтобы поймать падающую звезду, нужна сеть. Для ритуала нам понадобятся фокусные точки, якоря в материальном мире, которые станут продолжением нашей воли здесь. Ты добудешь их, не выходя из замка.» И впервые они начали планировать вместе, как два полководца, разрабатывающие стратегию битвы. Это был больше не монолог небожителя. Это был диалог двух видящих, разделенных пропастью в эпохи, но объединенных общей, безжалостной логикой Вечного Умирания. «Нам понадобится три элемента, три ключа к вратам его гибели, — диктовал Нагаш, и его слова высекали в разуме Гарри четкие схемы. — Первое — "Сосуд Безмолвия". Нам нужен объект, способный удержать, заключить в себе вырванную сущность, не дав ей ускользнуть. Идеально подойдет предмет, уже пропитанный эхом не-жизни. Твой профессор истории, призрак Биннс... его существование — это застывшее, монотонное "не-делание". Он каждый день роняет на лекциях один и тот же кусок мела. Этот мел десятилетиями впитывал его мертвое присутствие, его отсутствие. Он — идеальный, пористый "Сосуд". Возьми его. Он не будет сопротивляться.» — Понял, — кивнул Гарри, его ум уже видел момент, место и способ. «Второе — "Резец Агонии". Нам нужно нечто, способное не просто причинить боль, а отсечь осколок души от его призрачного ядра и разорвать остатки его воли. Нам нужна квинтэссенция страдания. В больничном крыле мадам Помфри хранит костоправное зелье "Костерост". Оно вызывает чудовищную боль, но нам нужна не сама жидкость, а ее испарения, ее астральный отпечаток. Добудь флакон. Мы используем эманации чистой агонии как ментальный скальпель, чтобы провести операцию на его душе.» — Будет сделано. «И третье, самое важное — "Приманка Тлена". Чтобы выманить его жалкую, цепляющуюся за существование душу, нужно предложить ей то, чего она жаждет больше всего в своем слепом инстинкте выживания. Плоть. Но не живую, ибо он теперь боится жизни. Мы создадим для него фальшивый сосуд, пародию на тело. Возьми мандрагору с урока Травологии. Ее корень — это уродливая карикатура на младенца, а ее крик — это эхо смерти, запечатленное в растительной плоти. Мы используем ее как приманку, пообещав духу Волдеморта это жалкое подобие телесности. Его отчаяние и жадность сделают его слепым к ловушке.» Гарри слушал, и в его разуме выстраивалась безупречная, зловещая схема, где каждая деталь была на своем месте, как кости в совершенном скелете. — Когда мы будем готовы провести ритуал? «Как только ты добудешь компоненты. Ты принесешь их сюда. Ты начертишь на полу круг — не кровью, ибо кровь есть жизнь, а пылью, собранной с самых древних, забытых надгробий на кладбище Хогсмида — я направлю твое восприятие, ты найдешь нужные камни. В центр круга ты положишь корень мандрагоры. Флакон с "Костеростом" ты разобьешь на северной точке круга, чтобы испарения боли создали барьер, режущий все волевые импульсы. "Сосуд" — кусок мела — ты будешь держать в левой руке, руке принятия.» Нагаш сделал шаг ближе, и его воля окутала Гарри, как погребальный саван из чистой тьмы, обволакивающий и наделяющий силой. «А затем мы начнем. Вместе. Ты станешь моими глазами и руками в этом мире, моим якорем в точке "здесь и сейчас". А я стань твоей волей и силой, топливом для твоего намерения. Мы протянем наши соединенные сознания через океаны и горы, не как путешественники, а как хищники, меняющие ландшафт реальности одним лишь движением мысли. Ты предложишь ему приманку, сыграв на струнах его страха и жажды. Я нанесу удар "Резцом", перерубив последние нити, связывающие его с иллюзией "я". А затем ты, своей собственной, окрепшей волей, поймаешь его вопящую, искалеченную сущность в этот жалкий кусок мела. И сила, что когда-то звалась Лордом Волдемортом... станет твоим первым по-настоящему личным артефактом. Кистью в твоей руке, когда ты приступишь к рисованию нового мира.» План был готов. Он был жесток, эффективен и по-своему прекрасен в своей безжалостной логике. Гарри смотрел на своего учителя, и впервые он видел в нем не просто всемогущего бога смерти, сошедшего с пьедестала. Он видел в нем партнера по великой охоте, второго безупречного воина в бесконечной битве со всей вселенной.