Часть 35. Мортархи

В тот день воздух в гробнице изменился. Он стал гуще, тяжелее, пропитавшись не только холодом Нехекары, но и запахом сырой могильной земли и ароматом древних, запретных благовоний. Две фигуры материализовались из теней перед троном Нагаша, воплощая две разные грани его власти — пламя амбиции и лед вечности. Первый, высокий и аристократичный, с кожей цвета лунного света и горящими хищным умом глазами, был Манфредом фон Карштайном. Последний из вампирских графов, живое воплощение ненасытной жажды власти и искусства предательства. Он окинул гробницу и ее новых обитателей — Гарри и Снейпа — взглядом, полным высокомерного любопытства, словно изучал интересных, но в конечном счете незначительных насекомых. Второй был его полной противоположностью. Аркхан Чёрный, самый верный из слуг Нагаша, чье тело было лишь истлевшим сосудом для тысячелетней, несгибаемой воли. Его взгляд был пуст и лишен эмоций, как у геометра, измеряющего пустоту. «Мои Мортархи, — сказал Нагаш, и сам воздух затрепетал от резонанса его воли. — Я призвал вас, ибо в ткани нашего Великого Делания появилась новая, причудливая нить. Но сначала — представление». Он указал на Гарри. «Это — Гарри Поттер. Мой наследник. Грядущий повелитель этой реальности. Он стряхнул пыль своей старой личности и начал ковать новые души. Он — Мортизан». Манфред издал короткий, презрительный смешок. — Наследник? Мальчик, чья точка сборки, должно быть, дрожит от страха? На что он способен, кроме как оживлять кости предков? Гарри повернул к нему голову. Его взгляд был не горящим от гнева, а тяжелым, как свинец. — Моя точка сборки зафиксирована там, где кончается страх и начинается воля, вампир. Я не оживляю кости. Я создаю новые сознания из праха старых. Ты же цепляешься за свою умирающую форму, как пьяница за бутылку. Кто из нас здесь ребенок? «А это, — Нагаш указал на Снейпа, наслаждаясь нарастающим напряжением, — Северус Снейп. Мой мастер ядов и шепота. Скальпель, что режет не плоть, а саму веру. Он научился дистиллировать боль и отчаяние в оружие, против которого нет щита». Манфред оскалился, обнажив клыки. — Палач и отравитель. Полезные ремесленники, не более. Они не несут в себе огня истинной власти. Аркхан, до этого момента остававшийся недвижимым, наконец склонил голову в беззвучном приветствии. — Воля Повелителя — закон. Если они — его избранные инструменты, то их острота не подлежит сомнению. — Повелитель, — первым нарушил ритуал знакомства Манфред, его бархатный голос скрывал нетерпение. — Вы оторвали нас от ковки легионов, что сокрушат империю людей. Ради чего? Ради этой... академической конференции в склепе? Что может предложить этот сырой, заброшенный мирок, кроме горстки душ для наших армий? «Гораздо больше, чем твое ограниченное восприятие способно узреть, вампир, — ответил Нагаш. — Ты смотришь на мир как солдат, видящий лишь поля для битв. Я же смотрю как творец, видящий сырую глину для лепки новых миров». Он взмахом руки соткал в воздухе проекцию Хогвартса. «Здесь, в этой крепости слепых, появились трое, что учатся видеть. Они называют себя "Орденом Некро-Трансфигураторов"». Нагаш с холодной, почти отеческой гордостью описал их достижения: Гермиону, что превратила эмоции в топливо; Флитвика, подчинившего дементоров силой чистой концепции; МакГонагалл, ваяющей идеальные формы из кости и тени. Когда он закончил, Манфред расхохотался, и его смех был похож на лязг стали. — Кружок увлеченных студентов! Они превратили наше великое искусство власти над смертью в... университетский факультатив! Повелитель, это же смешно! Их жалкие опыты — это пародия на истинную мощь! Дай мне один легион, и я превращу их замок в курган, а их души в прах у твоих ног! Зачем возиться с сорняками, когда можно выжечь поле и засеять его заново? Аркхан Чёрный молчал, его бездушный разум анализировал данные. — Сила не имеет изначальной формы, Повелитель, — наконец произнес он, его голос был сухим, как шелест пергамента. — Их методология... неортодоксальна. Они не призывают мертвых. Они изменяют саму природу магии, переписывая ее фундаментальные законы. В этом есть стратегический потенциал. Но и фундаментальный риск. Они не принесли клятвы. Их воля принадлежит лишь их собственному, холодному любопытству. Неконтролируемый источник силы — это брешь в обороне. Его следует либо захватить, либо ликвидировать. Теперь слово взял Снейп. Он обратился не к Мортархам, а прямо к Нагашу, игнорируя их, как игнорируют мебель. — Прямое вторжение — это тактика барана, бодающего стену, — процедил он. — Оно раскроет наше присутствие Дамблдору и его новому... патрону. Мы потеряем самое ценное — невидимость. Эти трое — наш кинжал в спину врага. Зачем штурмовать крепость, если можно убедить ее коменданта, что стены — это тюрьма, а мы — освободители? Мы должны продолжать тонко направлять их изыскания, подпитывая их сомнения и их интеллектуальную гордыню. Пусть творят. Мы просто будем перенаправлять плоды их трудов в наши закрома. Наконец, заговорил Гарри. Он выслушал всех, и его вердикт прозвучал как приговор, вынесенный после долгого размышления. — Манфред видит угрозу и хочет ее уничтожить. Он слеп. Аркхан видит угрозу и хочет ее контролировать. Он недальновиден. Профессор Снейп видит инструмент и хочет им манипулировать. Он прагматичен, но ограничен горизонтом интриги. Он посмотрел на Нагаша, и в его глазах горел тот же холодный огонь, что и в глазницах его учителя. — Я же вижу... сад. Дикий, хаотичный, но невероятно плодородный. Они — садовники, сами того не ведая, взращивающие для нас новые, невиданные сорта смерти. Их "орден" — это не угроза и не инструмент. Это — инкубатор. Лаборатория, работающая на нас безвозмездно. Наша задача — не разрушать ее, не захватывать силой, а терпеливо ждать, когда эксперименты достигнут зрелости. А затем... мы просто войдем и соберем урожай. Мы предстанем перед ними не как завоеватели, а как... ректоры Высшей Школы Вечности. Их сила станет нашей по праву творца, а их воля будет ассимилирована, ибо мы предложим им бесконечные просторы для их изысканий. Зачем ломать дверь, если можно стать тем, кто ведает ключами? Наступила тишина, в которой витал дух четырех великих ересей, столкнувшихся в одном зале. Пламенная жажда уничтожения вампира. Ледяная преданность догме лича. Изощренный цинизм шпиона. И всеобъемлющая, божественная перспектива наследника, видящего не битву, а сам ландшафт вечности. Нагаш медленно поднялся со своего трона, и его форма затмила свет. «Слово моего наследника есть Истина, — вынес он вердикт. — Манфред, твоя жажда разрушения ослепляет тебя. Ты видишь сорняк и хочешь его выполоть, не ведая, что его корни держат почву. Аркхан, твоя преданность безупречна, но лишена гибкости духа. Снейп, твоя хитрость остра, но ее лезвие слишком коротко. Гарри же... он видит не сорняк, не почву и не лопату. Он видит весь сад целиком и грядущие урожаи на сто тысяч лет вперед». Он возвышался над ними, над своими самыми могущественными слугами, как судья над самим Временем. «Мы будем наблюдать. Мы будем направлять тонкими касаниями. Мы позволим этим маленьким гениям, этим неведающим жрецам, выстроить для нас храм новой магии из костей их же мира. Манфред, ты вернешься к своим легионам и будешь ждать. Аркхан, ты станешь моим оком, взирающим на Зигмара и его церковь молота. Снейп, ты продолжишь отравлять колодцы их надежды. А ты, Гарри... ты продолжишь ковать свой серп. Ибо когда придет час жатвы, именно твоя рука должна будет срезать этот дивный, чудовищный урожай, что они так усердно для нас выращивают». Приказы, определившие судьбы миров, были отданы. Война за Хогвартс, ставшая войной за саму душу магии, вступила в свою самую тихую, самую странную и самую решающую фазу.