Часть 37. Золотой поток

Тайная работа Мортифекса началась без промедления. Снейп не тратил время на грубую слежку, доступную любому подмастерью шпионажа. Его методы лежали в иной плоскости — на стыке его старого, отточенного в интригах Хогвартса искусства и нового, бездонного знания, полученного от Нагаша. Он заперся в своей алхимической лаборатории, высеченной в самой глубине гробницы, в месте, куда не проникала даже вездесущая воля его повелителя — здесь царила лишь его собственная, сфокусированная подозрительность. Его ритуал был актом высшей некромантической алхимии, вивисекцией самой связи. Он использовал единственную физическую нить, сорванную им с плаща Манфреда — крошечный якорь в море вероятностей. Он поместил ее в дистиллятор из черного обсидиана. Но вместо зелий он добавил компоненты, резонирующие с тончайшими материями: каплю яда василиска, чтобы выявлять изъяны лжи; пыль расколотого зеркала, чтобы видеть искаженные отражения истины; и каплю собственной, пропитанной горечью крови — катализатор и призма его восприятия. «Я не варю зелье, — шептал он, погружаясь в транс. — Я дистиллирую намерение. Я заставлю эту нить вспомнить ритм души своего хозяина. Я буду не видеть, а слышать шепот сил, что на нем паразитируют.» Он нагревал сосуд не огнем, а холодным пламенем своей концентрации, сдвигая свою точку сборки в позицию абсолютного, безжалостного наблюдателя. И тогда он ощутил их — три основных потока, плетущих судьбу вампира. Первый — черный, холодный, неумолимый, как движение ледника — всепоглощающая воля Нагаша, стальной стержень, вокруг которого все вращалось. Второй — хаотичный, бурлящий, цвета свежей крови — собственные амбиции и ненасытная жажда власти Манфреда, кипящая лава, бьющаяся о пределы, установленные стержнем. Но был и третий. Снейп едва не вырвался из транса от изумления. Третий поток был тонким, как паутина, но невероятно прочным. Он был золотым. Ослепительно ярким, обжигающе горячим. Он был полон неистовой праведной ярости и несокрушимой, догматичной веры. Он не боролся с волей Нагаша и не подавлял амбиции Манфреда. Он вплетался в них, подчиняя своей мелодии. Он нашептывал лаве амбиций, что ее истинная цель — не просто власть, а «очищение» мира от «скверны нежити», что его предательство — это не грех, а «священная миссия». Этот золотой поток пах громом, раскаленным металлом и слепой святостью. И Снейп, чье восприятие было обострено до предела, понял. Это было прикосновение Зигмара. Он немедленно оборвал ритуал и, не теряя ни секунды, предстал перед троном Нагаша, его обычно бесстрастное лицо было бледнее обычного. — Учитель, проблема не в предательстве. Проблема в том, что нас уже предали, — его голос был резок, лишен церемоний. — Воля Манфреда скомпрометирована на фундаментальном уровне. Я обнаружил чужеродное влияние. Прямое. Глубинное. Это Зигмар. Нагаш остался недвижим, но воздух вокруг него застыл, словно превратился в стекло. «Невозможно, — его мысленный голос был гладким, как лезвие гильотины. — Это противоречит самой природе сил. Существо ночи, порождение тьмы, лорд нежити... не может быть сосудом для воли этого небесного кузнеца. Его сущность должна была быть уничтожена при первом же касании. Ты ошибся, Мортифекс. Ты принял изощренную форму его собственного высокомерия за внешнее воздействие.» — Я предвидел скепсис, — ровно парировал Снейп. — И потому принес не теорию, а улику. Он достал чашу из черного нефрита, наполнил ее водой из подземной реки душ, что текла в самых глубинах гробницы. Затем он извлек серебряную иглу, уколол палец и позволил одной-единственной капле своей крови, капле мастера ядов, упасть в темную воду. — Узрите сами, — сказал он просто. Нагаш склонился над чашей. Вода не показывала образов. Она отображала саму ткань воли, ее резонансный рисунок. Он увидел знакомые, черные, как космический вакуум, линии своей собственной неумолимой власти. Увидел рваные, хаотичные, алые всплески амбиций Манфреда. И он увидел Ее. Тончайшую, но идеально прямую и прочную золотую нить, вплетенную в самую сердцевину алого хаоса, направляющую его, придающую ему новую, чужеродную цель. Доказательство было неоспоримым. Оно вибрировало в самом воздухе. Ярость Нагаша не была звуком. Она была разрывом в реальности. Вся гробница содрогнулась, заставляя костяные стены скрипеть в унисон. Воздух стал еще более холодным, иней мгновенно покрыл все поверхности, а тени у трона забились в безумной, беззвучной агонии. Это был не гнев смертного. Это была холодная, космическая ярость божества, обнаружившего, что его собственный инструмент был перекован в кузнице врага.«ОН... ПОСМЕЛ... КОСНУТЬСЯ... МОЕГО...» — мысленный рев Нагаша был подобен треску ломающихся миров. И так же внезапно, как началась, буря стихла. Вся ярость втянулась обратно, сжавшись в алмазную сферу абсолютного, расчетливого холода. Нагаш обработал данные и мгновенно перешел к стратегии. Эмоциям не было места в Великой Работе. «ГАРРИ! КО МНЕ! СЕЙЧАС ЖЕ!» — его приказ был подобен удару молота по наковальне судьбы. Гарри явился через мгновение, его лицо было маской спокойствия, но глаза видели остаточные шрамы на ткани реальности. Он молча встал рядом со Снейпом, его взгляд скользнул к профессору, и тот ответил почти незаметным кивком. — Враг совершил акт неслыханной наглости, — без эмоций сообщил Нагаш. — Он не просто нашел слабость. Он создал ее, обратив одно из наших орудий против нас. Манфред фон Карштайн более не просто потенциальный предатель по своей воле. Он — законсервированный агент Зигмара, троянский конь в стенах нашей цитадели. Гарри медленно кивнул, его разум, отточенный как клинок Мортизана, уже анализировал последствия. — Тогда он должен быть немедленно уничтожен, — заключил он. — Зараженный инструмент ломают, чтобы он не сломал руку мастера. Это единственно логичный вывод. — Слишком прямолинейно и потому — опасно, — немедленно возразил Снейп, его голос был ядом, противоядием логике молота. — Он уже скомпрометирован. Открытая атака на него будет сигналом для Зигмара. Мы потеряем элемент неожиданности, наш главный козырь. И мы не знаем, не оставил ли его новый «покровитель» подобных меток на других. Мы должны видеть не одного вампира, а всю шахматную доску. «Вы оба правы в своих оценках, и оба слепы в своих выводах», — вынес вердикт Нагаш, его разум уже выстроил новую, чудовищную в своей циничности стратегию. — «Уничтожить его — значит признать свое поражение и потерять ресурс. Попытаться «очистить» — сентиментальная глупость, недостойная нас. Нет. Мы не будем ни тем, ни другим. Мы будем использовать его с двойной силой.» Он смотрел на них, и в его глазницах плясали отражения грядущих интриг. «Манфред уверен, что он — гениальный двойной агент. Что он тайно служит новому хозяину, искусно обманывая старого. Какая восхитительная самонадеянность смертного ума, запертого в бессмертном теле! Мы позволим ему питаться этой иллюзией. Мы даже поможем ей вырасти. Он станет нашим рупором, нашим каналом для дезинформации. Мы будем скармливать ему крохи правды, утопленные в океане лжи, специально для него приготовленной. Мы будем использовать его, чтобы нарисовать Зигмару такую картину наших сил, наших планов и наших «слабостей», какую мы сами захотим. Он — отравленный клинок, что Зигмар направил мне в сердце. Что ж. Мы примем этот дар. Мы просто будем мудро направлять руку, что его держит. Чтобы в решающий миг, когда он нанесет свой «смертельный» удар, он вонзил его в заранее подготовленную мишень, попутно указав нам точное местоположение кузницы своего нового господина. Он больше не мой Мортарх. Отныне он — наша самая ценная приманка. Игрушка, что считает себя игроком.» Война перешла в новую, невидимую и бесконечно коварную фазу. Это была уже не война армий или магов. Это стала война воли, восприятия и намерения. И самым важным, хоть и не ведающим того, игроком на этой доске стал тот, кто был уверен, что наконец-то обрел свободу воли, не понимая, что его свобода — лишь более длинный поводок в руках истинных властителей реальности.