Глава 3: Ночь пасленов

             Ночной воздух влажен, запах дождя все еще цепляется за асфальт, пока я перекладываю пакеты с продуктами на бедре, сожалея об их тяжести. Парковка почти пуста, лишь ряды темных машин и слабое жужжание мерцающего уличного фонаря. Слишком тихо.                     По спине пробегает колючий холодок. Неясно, но настойчиво — то чувство, которое не ставишь под сомнение, но тайно стремишься это сделать. Как будто кто-то наблюдает.              Я сохраняю ровный, контролируемый шаг, но хватка на ключах крепчает. До моей машины всего несколько шагов. Почти добралась. И все же, тяжесть невидимых глаз не покидает меня, давит, как тень, от которой никак не избавиться. Эти чувства одолевают меня по крайней мере раз в день. Чувство страха. Но отличие в том, что, несмотря на знание тьмы в глубине подсознания, я не могу понять, мои ли это ощущения или они приходят извне.                     Я трясу головой, медленно выдыхая. Это просто паранойя, говорю себе. Долгий день, слишком много забот — бумажная работа, оценки, тревожное присутствие Калеба в моем кабинете. Неудивительно, что нервы на пределе. Я открываю машину, загружаю продукты и уезжаю.                     Но даже когда добираюсь до дома, чувство не покидает меня, пронизывая вены тревогой. Я говорю себе, что это стресс, истощение нагоняет меня, превращая тени во что-то, чем они не являются, пока я убираю покупки. Я просто устала.                     Я снимаю всю одежду и принимаю душ, прежде чем лениво обернуть вокруг тела халат. Обычно я так не делаю, но весь день была в холодном поту и нуждалась в воздухе. Я плюхаюсь на диван и тупо смотрю на выключенный телевизор. Протягивая руку к пульту, я вижу на экране свое темное отражение, и на секунду мне трудно отвести взгляд. Но одним нажатием кнопки я включаю местный новостной канал:                     «Сегодня вечером из озера было извлечено тело молодой женщины, убитой Странником. Полиция пока не раскрывает общественности ее личность, но мы советуем всем жителям этого района оставаться предельно осторожными и не выходить из дома…»              Я переключаю канал и нахожу документальный фильм об Атлантическом океане, надеясь, что это займет мой беспокойный ум.       Однако, даже когда бескрайний океан предстает во всей красе на моем телевизоре, я не могу перестать думать о том, как сильно запорола свою жизнь. Работа на такой должности в Дальнекосмическом флоте была удручающей, не приносящей удовлетворения и постоянно наполняла меня пустотой, которую я не могу объяснить. Мне никогда не казалось, что я делаю достаточно для себя или кого-то другого. Пациенты, офицеры флота, потерявшие рассудок под моим непосредственным наблюдением, то, как мне велели с ними разговаривать, как велели их лечить — ничто из этого не было под моим контролем. И почему-то именно этого мне больше всего хотелось в последнее время, возможно, из-за моей испорченности: абсолютного контроля.                     Маленькие рыбки плавают под водой на экране, и я смотрю на них с завистью. Им повезло, что у них нет возможности осознавать сожаление.              Вскоре моим мыслям мешает громкий стук в дверь. По привычке, я бездумно встаю и прохожу полпути к двери, прежде чем останавливаюсь. Я моргаю, словно возвращаясь в реальность, взгляд приковывается к часам на стене.                     11 вечера. Уже поздно.                     И я вспоминаю, что видела в новостях.                     Что, если это Странник?       Моя жизнь вряд ли может быть такой захватывающей.                     Я запахиваю халат и наклоняюсь ближе.       — Мисс…              Я узнала этот голос. Один из пациентов. Пожилой офицер флота. Но что-то было не так.                     Я потянулась к замку, пульс бешено колотился в горле, но прежде чем успела среагировать — прежде чем смогла полностью осознать ужас, скручивающий внутренности, — дверь с треском распахнулась внутрь. Сила удара была такой, что содрогались стены. Он стоит там, тяжело дыша, глаза дикие — застигнутые бурей и несфокусированные, будто он разрывается между отчаянием и чем-то еще более мрачным. Его руки дрожали по бокам, тело напряжено, будто он боролся с чем-то невидимым.              — Ты нужна мне, — выдавил он, шагнув вперед, и только тогда я заметила нож в его руке. — Ты единственная, кто понимает.                     Внутри все оборвалось. Каждый инстинкт кричал мне двигаться, бежать — но я остаюсь на месте, руки тверды, даже когда разум бешено мечется.              Это не признание. Это переломный момент. И я стою прямо на его пути.              Я медленно отступаю на шаг, сердце бьется о ребра. Его дыхание прерывистое, зрачки расширены — не от отчаяния, а от чего-то гораздо худшего. Мания, психоз, может, даже травма. Что бы ни толкнуло его к этому моменту, это сломило его окончательно.              — Послушайте меня, — говорю я, стараясь сохранять голос ровным и размеренным, вытягивая руки перед собой. — Вы не мыслите ясно. Мы можем сесть, поговорить…              — Нет. — Его голос был резким, почти отчаянным. Кулаки сжимались и разжимались, тело вибрировало от едва сдерживаемого напряжения. — Ты не понимаешь. Я не могу… больше нет. — Его взгляд метался по комнате, прежде чем снова остановиться на мне, слишком интенсивный, слишком беспорядочный. — Ты… ты придаешь этому смысл. Ты всегда это делаешь.                     Я сглотнула, мысленно перебирая все, что знала о нем. Его дело. Его маркеры травм. Подозреваемый чип, имплантированный в голову. Были некоторые признаки, которые я замечала и раньше, но никогда не думала, что они приведут к этому.                     Я слегка двигаюсь от открытой двери, к чему-нибудь — чему угодно, — что могла бы использовать. Мой телефон был на стойке, слишком далеко. Ближайшим предметом была лампа на столе, ее металлическое основание достаточно тяжелое, чтобы…              Дверь скрипнула там, где почти слетела с петель. Этот звук заставил его вздрогнуть, дыхание стало прерывистым.                     — Я просто... — Он провел рукой по волосам, дернув сильно. Его пальцы дрожали. — Мне просто нужно было прикоснуться к тебе. Пока не поздно.       Признание. Но не то, что заканчивается облегчением.              Я выдыхаю, заставляя мышцы расслабиться, несмотря на адреналин, разгоняющийся по позвоночнику, и тревожные звоночки в голове.                     — Я понимаю, — говорю я мягко, словно на автопилоте. — Понимаю. Но вам нужно успокоиться, хорошо? Просто… просто дышите.              На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то хрупкое. Неопределенность. Сомнение. У меня единственный шанс переломить этот момент. Или все это закончится очень, очень плохо.                     Но как только я начинаю двигаться — малейшим движением, мое намерение бежать едва сформировалось, — он бросается вперед. Резкий вздох вырывается из моего горла, когда его руки смыкаются на мне, железной хваткой, и сотрясают от чего-то безумного. Мое плечо сводит судорогой, когда он рывком тянет назад, ноги скользят по полу, его дыхание обжигает мое ухо:                     — Ты никуда не денешься, — рычит он хриплым, гортанным голосом.                     Затем я падаю.                     Удар вырывает воздух из легких, когда моя спина врезается в паркет, боль вспыхивает там, где локоть ударился о пол. Он оказался на мне в мгновение ока, его вес давил, заключая меня в клетку, как загнанного в угол зверя. Его руки, дрожащие, но сильные, вцепились в ткань моего халата, пальцы впились, скручивая.                     — Ты нужна мне, — шептал он, его дыхание неровное, лихорадочное, слова почти неразборчивые от безумия, кипящего под ними. Его глаза — дикие, широко раскрытые от отчаяния, — пожирали меня, как утопающий, тянущийся к воздуху.                     Мой разум замирает, пока я вспоминаю, сколько невинных ночей я провела, когда была моложе: желая, жаждая быть нужной. Быть желанной и преследуемой. Быть желанной, отчаянно. Быть любимой. Но эти чувства были забыты много лет назад, и мое нынешнее положение почти презрительно комично.                     В животе все переворачивается, когда я возвращаюсь в реальность. Это не мужчина. Это что-то сломанное.       Его хватка крепчает, костяшки пальцев белеют, когда он сжимает ткань у моего воротника, дергая и разрывая. Звук рвущейся ткани морозом прошел по спине. Пульс колотился, тело застыло в режиме выживания, инстинкты кричали бороться. Я бьюсь, отталкивая его грудь, но он едва двигается. Его дыхание тяжелое, кожа лихорадочно горячая.                     — Прекрати…— задыхаюсь я, голос дрожит, но тверд, в попытках пробиться сквозь это безумие.                     На долю секунды он колеблется, и я отталкиваюсь от него изо всех сил, напрягая мышцы, тяжело дыша. На мимолетное мгновение его хватка ослабевает — ровно настолько, насколько возможно. Я извиваюсь, освобождаясь и отступаю назад, пульс учащается, когда я увеличиваю дистанцию между нами. Наше взаимодействие напоминает животное. Я не чувствую себя человеком, и на мгновение мне интересно, чувствует ли он то же самое.       Он не делает выпада. Пока нет.       Вместо этого он наблюдает за мной, его глаза темные и прищуренные, голова слегка наклонена — оценивая даже сквозь безумие, как хищник, забавляющийся последней, отчаянной попыткой добычи убежать. Медленная, болезненная усмешка расползается по его лицу, губы растягиваются достаточно, чтобы скрутило живот. Он знает. Он знает, что мне некуда деваться.       Моя спина упирается в стойку. Пальцы слепо шарят, скользят по холодному мрамору, сбивая наполовину очищенное яблоко. Дыхание сперлось. Я двигаюсь дальше, еще более неистово, тянусь, молюсь, и вдруг…                     Металл.                     Холодный. Острый. Маленький, но достаточно.                     Мои пальцы сжимают рукоять ножа, пряча его за спиной, пока он приближается. Его присутствие нависает надо мной, жар его тела душит, а дыхание поверхностное, но тяжелое от чего-то зловещего.                     Его руки снова находят мои плечи, сжимая сильно — горячая, влажная кожа жжет мою. Мой халат свободно болтается там, где он его разорвал, моя кожа покрывается мурашками от холодного возбуждения.       Его пальцы дергаются. Зрачки темнеют.              Забавно, как конец одной жизни знаменует начало другой.

_________________________

                    Вдалеке воют сирены, и улица мерцает красно-синим. Я стою перед своим домом и наблюдаю, как увозят тело моего пациента, которого я убила. Я все еще в халате, потрепанном и в синяках после того, как меня швыряли.                     В воздухе пахнет потом, страхом и чем-то металлическим, и все же мое сердцебиение спокойно. В отдалении я слышу голоса — низкие, размеренные, вопрошающие, — но все кажется далеким, как будто я парю где-то вне себя, наблюдая, как это происходит с кем-то другим. Я сижу на краю дивана, халат все еще разорван на плече, к дрожащим пальцам прилипла засохшая кровь. В голове спокойно, но руки не перестают трястись. Как бы сильно я их ни сжимала, дрожь не проходит.              Напротив меня офицер вздыхает, его блокнот лежит на колене. Он моложе, чем я ожидала, глаза острые, но отмеченные чем-то еще — сомнением, возможно. Или усталостью. В конце концов, уже далеко за полночь. Он перелистывает записи, прежде чем смерить меня взглядом, который кажется слишком пристальным, слишком тяжелым:                     — Вы понимаете, почему мы должны задавать эти вопросы, — произносит он осторожно.              Я киваю, но не решаюсь заговорить.                     — Он был безоружен, — добавляет второй офицер, скрестив руки. Он старше, закален, его тон голоса окрашен скептицизмом. — Вы могли убежать.              Что-то холодное сползает по позвоночнику, когда я вспоминаю нож в его руке, когда он вошел, но не забываю, что, когда он повалил меня на пол, никакого ножа не было. Неужели это была галлюцинация?                     Но могла ли я поступить иначе? Тяжесть ножа в моих руках, тошнотворный жар его тела напротив моего, то, как его хватка впилась в кожу, — все это прокручивается рваными вспышками перед глазами. И теперь, когда мои руки дрожат, а я безучастно смотрю на них, то понимаю, что этот адреналин вызван не страхом.              А экстазом.              Было приятно вгонять лезвие в его кожу. Было приятно, когда я перевернула его и выдернула, слыша крики. Было приятно, когда я вонзила его обратно, провела по шее и наблюдала за его зрачками, расширенными до предела, трепетно наблюдала и чувствовала, как жизнь медленно угасает, приближая меня к…                     — Он... он вломился, — говорю я, но голос звучит тише, чем хотелось бы. — Он не позволил мне уйти. Он... — в горле пересыхает. — Я должна была.              Молодой офицер долго смотрит на меня, затем переминается с ноги на ногу, что-то записывая в блокноте.                     — У вас есть кому позвонить? — Его тон стал мягче, но это все еще похоже на проверку. — Друг? Семья?              Слова бьют сильнее, чем должны, и я открываю рот, чтобы ответить, но ничего не выходит. В голове пусто, я пытаюсь вспомнить кого-нибудь, любого, — но все, что я нахожу, — это тишина. Не желая, чтобы меня забрали в участок, я умудряюсь кивнуть, но ни один из них ничего не говорит. Старший офицер выдыхает через нос, бормоча что-то в рацию. Я слегка паникую, пальцы неуклюже шарят в поисках телефона, мысли спутаны, а тело все еще сковано оцепенением и дрожью. Полицейские продолжают наблюдать за мной, ожидая, что у меня кто-то есть.              У меня нет.                     Может быть, Лэнс? Единственный человек, с которым я когда-либо разговаривала на работе. Его номер — единственный, сохраненный в списке контактов. Решительно, но без особой надежды, я почти не замечаю, как нажимаю кнопку вызова. Телефон звонит, звук резкий и слишком громкий среди удушающего присутствия полиции. Каждая секунда тянется невыносимо, пульс барабанит в ушах…                     Затем — щелк.       Я сглатываю с трудом.                     — Лэнс… Извини, но я не знала, кому еще позвонить, — удается сказать мне, едва давая ему время ответить, — здесь полиция, и у меня неприятности, м-может быть, ты мог бы… — мой голос едва слышен, каждое слово выходит дрожащим и скомканным. Я сдаю назад, размышляя о том, как нелепо звучу, голова пульсирует. — Прости, ты единственный, о ком я подумала…              — Т/И? — Голос ровный, глубокий, прорезающий помехи в моем мозгу, словно лезвие. — Что случилось?              Но это не Лэнс.                     Это Калеб.              Я замираю. Дыхание сперлось в горле. Из всех людей — почему он отвечает на звонки Лэнса? Я теряюсь в догадках, и миллион вопросов наводняют мозг. По его голосу, по тому, как он спрашивает, — он уже знает, что что-то не так.                     — Где Лэнс? — коротко отвечаю я, в горле пересыхает.              На другом конце краткое молчание, лишь звук его дыхания, спокойного, но сосредоточенного. Затем, низко и уверенно:                            — Расскажи мне, что случилось.              Что-то в том, как он это говорит — словно он уже представляет себе худшее — заставляет грудь сжаться. И, несмотря на то, что я его не знаю и не доверяю ему, я понимаю, что нет другого выбора.              — Я… — Мой голос дрожит. Я закрываю глаза, крепче сжимая телефон, пытаясь не соскользнуть обратно в тот момент, в ощущение рук на себе, рвущейся ткани, холодного металла в моей руке и теплой крови на коже. — На меня напал один из моих пациентов, — тихо произношу я, слова вылетают автоматически. — Он ворвался… Он схватил меня. Я… он не останавливался… У меня не было выбора, поэтому я…              Еще одна пауза. Мои слова выходили обрывочными, но он им не перечит, в то время как звуки офицеров и раций на заднем плане продолжают занимать остальную часть звонка. Калеб медленно выдыхает сквозь тишину, размеренно. И когда он снова говорит, его голос становится ниже, сдержаннее. Но под ним что-то скрывается — что-то острое, что-то темное.                     — Где ты?                     Я едва замечаю, как офицер рядом со мной шевелится, наблюдая.                      — Я у себя дома, — быстро отвечаю я, — адрес…                     — Оставайся там. — Его тон не оставляет места для возражений. — Я еду.                     И затем линия обрывается.