Глава 7: Белый кролик

      Калеб не колеблется. Как только я отдаю приказ, он действует. Одиночный выстрел — чистый, точный — эхом разносится по полумрачной комнате. Лэнс едва успевает осознать, что происходит: тело вздрагивает, глаза расширяются от шока. И вот он уже оседает на пол, бездыханный.                     Я заставляю себя дышать, сердце колотится, словно птица в клетке. Я должна что-то чувствовать — сожаление, отвращение, ужас. Но не чувствую ничего. Только холодное принятие.                     Калеб опускает пистолет и медленно выдыхает, наблюдая за телом. Затем поворачивается ко мне, его лицо непроницаемо. И мне нужно всего несколько секунд, чтобы понять, что легкость, с которой Калеб совершил казнь, пугает больше, чем смерть моего помощника. Он еще секунду изучает меня, прежде чем присесть, проверяя пульс, которого, как он знает, уже нет. Металлический запах крови пропитывает воздух, смешиваясь с остатками яда, которым предназначалось убить меня. Ирония судьбы не ускользает: маленькие стеклянные склянки валяются на каменном полу. Я чувствую оцепенение, не зная, куда смотреть. Сглатываю комок в горле и заставляю себя опуститься на колени рядом с трупом. Мои руки движутся инстинктивно, отталкивая подступающее отвращение. Я сосредотачиваюсь на практических вопросах. Сначала — уничтожить улики. Затем — спрятать тело. Думать о чем-то большем — о том, что я только что приказала убить человека — опасно.                     Калеб наблюдает за тем, как я начинаю действовать, но я не смотрю на него. Если посмотрю, он может увидеть правду, скрытую под моей тщательно выстроенной маской. Правду о том, что это не первый раз, когда я делаю что-то подобное. Что я знаю, как заставить тело исчезнуть. И хуже того — что я, возможно, слишком хороша в этом.       Вместо этого я сосредоточиваюсь на крови, растекающейся под головой Лэнса. Она распространяется быстро. Слишком быстро. Нам нужно действовать оперативно.                     — Помоги мне поднять его, — говорю я ровным голосом. Калеб не медлит, хватая Лэнса за руки, пока я беру за ноги. Он тяжелее, чем я ожидала, мертвый груз в самом худшем смысле этого слова.                     В голове проносятся расчеты на каждом шагу — где спрятать тело, как отмыть кровь, как сделать так, чтобы казалось, что его никогда не существовало. Процесс почти механический, словно отрепетированный в темных уголках моего сознания.                     Калеб снова бросает на меня взгляд, пока мы двигаемся, но я молчу. И не хочу думать о том, когда в последний раз делала что-то подобное.              — Нам нужно сбросить его где-нибудь в укромном месте, — говорю я вместо этого. — И быстро.                     Калеб не настаивает на ответах. Он просто кивает, хватка усиливается. Его молчание оглушает, неся в себе повиновение, которое освежает даже сквозь безумие произошедшего. И вот мы вдвоем уже движемся в танце перетаскивания трупа через всю комнату. Мы двигаемся в тишине, вес мертвого ассистента тянет нас к земле. Я направляюсь ко входной двери, а в голове уже крутятся возможные места, способы, пути стереть его существование. Кровь, пачкающая мои руки, кажется теплой, слишком теплой, и я знаю, что должна что-то чувствовать по этому поводу.              Но я не чувствую. Пока нет.                     Калеб молча следует за мной, позволяя руководить, и на какое-то время я почти забываю о его присутствии — пока он не говорит:                     — Ты хорошо это продумала.                     Я взглядываю на него, мое лицо тщательно сохраняет невозмутимость.                     — Я же сказала, что справлюсь.                     Калеб без труда меняет хватку на теле, словно это не первый раз, когда он проворачивает что-то подобное, и мы опускаем труп на пол у входной двери. Он отпускает тело и опирается руками в бедра.                     — Хорошо. Просто оставь его здесь.                     — Здесь? — спрашиваю я, нахмурив брови. — Но…                     — Нам не нужно пачкать руки, — говорит он, скользнув взглядом по трупу с бесстрастным отвращением. — Я сам об этом позабочусь.                     Я смотрю на него, мои пальцы сжимаются на лодыжке мертвеца, а затем отпускают ее, позволяя ноге упасть на пол.                     — Ты хочешь сказать, что делал это раньше?                     — Ты думаешь, это первый раз, когда мне приходится устранять проблему? — Калеб не колеблется. — Больше, чем мне хотелось бы признать. — Он встречается со мной взглядом, и в его глазах мелькает что-то холодное. — Это входит в мои обязанности.                     Осознание медленно оседает в груди, словно тлеющие угли. Калеб не просто способен на это — он с этим знаком. Ему даже комфортно. И это должно пугать. Должно заставить бежать. Но вместо этого я чувствую нечто другое. Что-то опасно близкое к облегчению.              Он внимательно наблюдает за мной, словно оценивая реакцию, а затем наклоняет голову. В этом нет заверения. Это обещание:                     — Я позабочусь об этом.                     На мгновение я колеблюсь. Не потому, что не доверяю ему тело, а потому, что не знаю, что это значит, если я так сделаю. Если передам это ему, если позволю ему закончить это, стану ли я от этого менее виновной?                     — У меня был план, — говорю я наконец, хотя это больше для себя, чем для него.                     — Я знаю, — отвечает он. — И я хочу это увидеть, но не сейчас.                     Его слова вызывают у меня дрожь.              Затем, с легкостью, которая меня почти обескураживает, он достает телефон, касается экрана и подносит к уху. Его голос, когда он говорит, ровный и безличный:                     — Все готово. Мне нужна зачистка по координатам, которые я пришлю. — Пауза. — Нет, я один. Здесь больше нечего искать. Просто позаботься об этом.              Ответ на другом конце короткий и четкий. Тот, с кем он говорит, привык к подобному. Я наблюдаю, как он что-то печатает, затем блокирует телефон и прячет его обратно в карман. Взгляд встречается с моим, и что-то мелькает под поверхностью.                     — Все улажено, — говорит он тоном, не допускающим сомнений.                     — Так быстро? — бормочу я.              Калеб усмехается, но в этом нет веселья. Это безжизненно — как человек у наших ног.                     — Я же говорил, у меня есть ресурсы.                     И они у него действительно есть. Ему не нужен мой план. Ему не нужно было бороться с логистикой утилизации тел, как мне. Потому что он делал это раньше. Больше раз, чем ему хотелось бы признать. Часть меня хочет спросить, как — спросить, кто убирает за нами. Но я не спрашиваю. И все же единственные слова, которые я могу подобрать, — в лучшем случае скептические:              — И ты им доверяешь?                     — Я доверяю тому, что они знают, что будет, если они не выполнят приказ.                     То, как он это произносит — тихо, как само собой разумеющееся — заставляет мой желудок сжаться. Это напоминание о том, что он не просто убийца. Он — нечто иное. Нечто гораздо более запутанное. Он подходит ближе, вглядываясь в мое лицо, словно пытаясь прочесть мысли, которые я не хочу озвучивать.              — Ты хорошо справилась, — говорит он наконец, слова застают меня врасплох. — Я не думал, что ты будешь такой… решительной.                     Я сглатываю, тяжесть слов давит на что-то, похороненное глубоко внутри меня.              — Я же говорила, что могла бы позаботиться об этом.                     — Ты и позаботилась. — Он наклоняет голову, размышляя. Мы оба замолкаем.                     Я хочу что-то сказать, но, хоть убей, не могу оторваться от магнитного притяжения фиалковых глаз, отражающих отблески насилия, которое я вижу, когда закрываю глаза. Прежде чем я успеваю что-либо сообразить, он опережает меня, и в его голосе звучит любопытство:                     — Я должен спросить: почему ты не хотела сделать это сама? Убить его, я имею в виду.                     Я застываю.              Калеб наблюдает, терпеливо выжидая. В нем есть что-то подлинное в этот момент — неподдельное любопытство. Интрига. Он не давит, а проверяет. И я могла бы солгать. Сказать, что я не убийца. Что это черта, через которую я не готова переступить. Но мы оба знаем, что это не так. Я переступила ее давным-… Ну, вчера, наверное.                     Я делаю медленный вдох. Затем еще один. И тогда я рассказываю ему часть правды:                     — Потому что в прошлый раз мне это слишком понравилось.       Что-то меняется в его лице — что-то, что я не могу определить. А потом он делает нечто неожиданное.                     Он улыбается. Не в насмешку, не с издевкой, а с пониманием. Это мягко. Нежно.                     И это беспокоит меня больше всего остального.              Та часть меня, которая должна паниковать, разваливаться на части, больше не существует. Она сгорела в тот момент, когда я приняла то, что нужно было сделать. Но теперь есть что-то другое — тихий гул в глубине моего сознания, что-то опасно близкое к удовлетворению. Мое понимание самой себя, того, кто я есть и что движет мной, становилось невидимым. Та прозрачность, которую я признавала раньше, была не такой ясной. Мой ум спокоен сейчас, дыхание устойчиво, хотя рациональная часть твердила, что я должна бояться. Что я должна убежать и никогда не оглядываться на то, что мне дали последние несколько дней.                     Калеб подходит ближе, его голос становится тише:       — Ты ожидала, что это будет ощущаться по-другому?                     Я заставляю себя выдержать его взгляд.                     — Я не знаю, чего ожидала.                     Он не отводит глаз:                     — Лгунья.              Слово сказано мягко, почти с усмешкой, но пронзает меня, словно лезвие.                     Он, конечно, прав. Я действительно ожидала, что это будет ощущаться по-другому. Я ожидала вины. Я ожидала сомнений. Но их нет. И он это знает.                     Я переминаюсь с ноги на ногу, игнорируя то, как пульс замирает под его пристальным взглядом.              — И что теперь?                     Он долго смотрит на меня, лицо непроницаемо. Я ненавижу, что он видит меня насквозь так легко. Ненавижу, что он ищет в моем лице то, что я не хочу показывать — но знаю, что именно это, должно быть, чувствуют те, с кем я беседую. В моем холодном кабинете, сидя напротив них, — должно быть, так я на них смотрю. Как я их читаю. Но его глаза отличались от моих.                     Калеб не давит, а вместо этого в последний раз проверяет свой телефон.                     — Нам нужно уходить, — спокойно говорит он. — Уборщики скоро будут здесь.              Я киваю, с облегчением воспринимая то, что мы перемещаемся, что есть на чем сосредоточиться. Но тут, как будто все не могло стать еще сложнее, он добавляет:                     — Я отвезу тебя к твоей подруге.                     Я хмурюсь.              Он говорит это так небрежно, словно это простой факт, но тяжесть его слов душит. Я лгала ему сегодня днем. Сказала, что мне есть куда пойти, когда он предложил свое место. И он знает.                     Я открываю рот, но не могу выдавить ни слова.                     Калеб слегка наклоняет голову, наблюдая за моей реакцией.                     — Проблемы?                     Я заставляю себя покачать головой:                     — Нет. Никаких проблем.                     Он выдерживает паузу между нами еще на секунду, словно давая мне шанс признаться. Я не признаюсь. Наконец, он кивает и поворачивается к выходу:                      — Тогда пошли.              Я следую за ним, мысли мечутся. Мне следовало бы что-то сказать. Мне следовало бы придумать еще одну ложь, что-то, чтобы скрыть тот факт, что нет никакого места у подруги, но я этого не делаю. Поначалу поездка проходит тихо, гул двигателя заполняет пространство между нами, ровный, заземляющий звук, но он не ослабляет напряжение, сковывающее мою грудь. Калеб расслабленно держит руль, одна рука лениво лежит на нем во время вождения, другая постукивает по ручке переключения передач, словно у него есть все время в мире. Словно мы только что не убили человека и не организовали утилизацию тела. Словно он только что не уличил меня во лжи.              Я смотрю в окно, стараясь не нервничать, но тишина душит. Слишком тяжелая. Слишком напряженная. Я знаю, что он что-то скажет…                     И, конечно, он это делает:              — Итак, — начинает Калеб ровным, почти насмешливым голосом. — Напомни мне еще раз, эта твоя подруга...                     У меня перехватывает горло. Он не смотрит на меня, но я все равно чувствую тяжесть его внимания.                     — Как давно вы знакомы? — спрашивает он непринужденно.                     Я сохраняю нейтральное выражение лица.                     — Какое-то время.                     Он хмыкает, теперь постукивая пальцами по рулю:                     — Это интересно.              Я, наконец, смотрю на него:              — Почему?                     Его губы кривятся, но это не настоящая улыбка.                     — Потому что я проверил.                     У меня кровь стынет в жилах.                     Проверил? Проверил?              Он сворачивает на более темный участок дороги, уличные фонари мерцают по мере того, как мы проезжаем мимо.                     — Я хотел убедиться, что ты в безопасности, конечно, — продолжает он тоном, почти издевательским в любезности. — Но забавно… Я не смог ничего найти об этой твоей подруге.       Я не отвечаю. Не могу.                     Он наконец бросает на меня взгляд, его глаза сверкают чем-то опасным, чем-то веселым.                     — Как будто ее вообще не существует, — бормочет он.              — Может, ты недостаточно хорошо проверил… — огрызаюсь я, с трудом сглатывая, но сохраняя невозмутимое выражение лица и ровное дыхание.              Калеб тихонько смеется, качая головой:                     — Ты ужасно врешь...                     Я скрещиваю руки на груди, заставляя себя отвернуться, делая вид, что меня это не беспокоит, тем самым признавая свое поражение.                     — И все же, почему-то ты повелся на это.                     — О, нет, — мягко поправляет он, переключая передачи и сворачивая на другую улицу. — Я позволил тебе это. Мне было интересно, что ты будешь делать.                     У меня сжимаются челюсти. Конечно, он так сделал. Чувство было взаимным.              — Без разницы, — бормочу я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, несмотря на бешеный стук в груди. — Ты собираешься разоблачить меня в этом или просто продолжишь подыгрывать?                     Калеб усмехается, снова переводя взгляд на дорогу.                     — Не знаю, — размышляет он.                     Я тихо вздыхаю, качаю головой и опускаю стекло, позволяя холодному ночному воздуху хлестать по моей коже. Я говорю себе, что мне просто нужно проветриться. Что внезапный жар в груди — всего лишь адреналин, наконец-то давший о себе знать. Но тут я замечаю скорость и то, как городские огни мелькают мимо нас быстрее, чем должны, — гул двигателя становится глубже, напористее. Он ведет машину, как человек, которому некуда деться и некому его остановить.                     Я смотрю на него, прищурившись.                     — Мы едем к тебе?              Он не отвечает сразу. Пальцы снова барабанят по рулю, но сейчас кажется, что-то изменилось. Его привычная непроницаемая уверенность пошатнулась, и появилось что-то еще… что-то неладное.                     И тут происходит это.                     Низкий, ни с чем не сравнимый звук разносится по машине.                     Я моргаю.                     Калеб напрягается.              Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как легкий румянец поднимается по его шее и разливается по щекам.              Мои губы приоткрываются:                     — Это было...                     — Нет.                     Я смотрю на него в изумлении. Неужели Калеб, полковник Дальнекосмического Флота, человек, который только что организовал утилизацию тела, не моргнув и глазом, действительно смутился из-за того, что у него заурчал живот?                     Я ничего не могу с собой поделать, губы приоткрываются, чтобы что-то сказать, но прежде чем я успеваю это сделать, он резко выдыхает, качая головой, а руки крепче сжимают руль:                     — Ни слова.                     Он смотрит на меня нерешительно, и, клянусь, я вижу, как уголки его губ подергиваются, словно он пытается сдержать смех. Я откидываюсь на сиденье, скрестив руки:                     — Итак… мы едем к тебе или ты собираешься заехать в авто-кафе?              Он фыркает, но краснота на его лице не проходит:                     — Мы едем ко мне. — Затем, тише, как будто спохватившись: — После того, как поедим.                     Я качаю головой, но напряжение в груди немного спадает. Несмотря на всю свою силу, всю свою тьму, Калеб остается человеком.       

_________________________

                    Флуоресцентные лампы минимаркета тускло жужжат над нами, придавая всему нелестный искусственный оттенок. В основном здесь пусто, если не считать кассира за прилавком, который то и дело поглядывает на нас, словно мы только что вошли, облитые кровью.                     Что, по правде говоря, не совсем безосновательно.       Калеб, все еще в своей форме Дальнекосмического Флота, выглядит совершенно неуместно среди рядов лапши быстрого приготовления и фасованных сэндвичей. А я? Все еще одета в огромную черную рубашку и брюки, которые позаимствовала у него ранее, слишком большие во всех неправильных местах, из-за чего я похожа на беглянку в украденной одежде.                     Я делаю вид, что не замечаю, как кассир смотрит на нас, его взгляд перескакивает с одеяния Калеба на мой плохо сидящий наряд, словно он пытается сложить воедино детали какого-то странного преступления. Калебу, конечно, все равно. Он заходит внутрь, прекрасно ориентируясь в пространстве, оглядывая полки с ленью, которая сильно контрастирует с тем, как быстро он ехал всего несколько минут назад. Я иду следом, делая вид, что просматриваю товары, но правда в том, что я тоже голодна. Я просто не признавалась в этом. Вслух.              Он останавливается перед холодильником, разглядывая выбор готовых блюд, словно его заставляют принять решение всей своей жизни.                     — Ты относишься к этому очень серьезно, — отмечаю я, скрестив руки на груди.                     Он бросает на меня быстрый взгляд, затем указывает на еду так, словно она лично его оскорбила.                     — Потому что это отвратительно.                     — И все же ты привел нас сюда. — Я пожимаю плечами и оглядываю сэндвичи.                     Он вздыхает, хватая что-то наугад — что выглядит как жалкий протеиновый батончик — и бросает его в корзину, которую держит.                     — Я не ожидал изысканной кухни, но надеялся на что-то, что не выглядит как армейский паек.                     — Ты и есть военный.                     — Пожалуйста. У меня есть стандарты, когда дело касается еды.              Я закатываю глаза, но беру себе сэндвич. Как бы сильно я ни хотела притвориться, что мне не нужно есть, у моего желудка другие планы. Беру еще и пачку чипсов.                     — Бери больше, — тихо говорит он мне, и между нами происходит какая-то перепалка двух голодных детей. Затем я, не раздумывая, хватаю шоколадку, пока мы продолжаем идти по проходу, а кассир все еще откровенно таращится.              Наконец, когда мы подходим к кассе, Калеб драматично вздыхает и поворачивается ко мне, пока мы ждем.                     — Ты выглядишь смешно.                     Я вскидываю бровь.                     — Прости?                     Он показывает на мой наряд, едва сдерживая ухмылку.                     — Как будто носишь одежду старшего брата.                     Я усмехаюсь:                     — И кто в этом виноват?                     Калеб только хмыкает, постукивая пальцами по прилавку, пока кассир начинает пробивать наши покупки, все еще колеблясь, переводя взгляд с одного на другого, словно решая, вызывать охрану или нет. Но как только Калеб тянется за кошельком, глаза кассира слегка расширяются. Теперь он, должно быть, узнал эмблему на его форме и точно понял, с кем имеет дело. Его руки двигаются быстрее, почти нервно. Я наблюдаю, как Калеб расплачивается, и удивляясь тому, как быстро меняется отношение кассира. Забавно, как власть заставляет людей так стремиться избежать неприятностей.                     Когда мы выходим на ночной воздух, я откусываю от своего сэндвича и поглядываю на Калеба.                     — Знаешь, — говорю я, жуя и глотая, прежде чем продолжить, — для человека, который только что организовал зачистку места преступления, ты, кажется, сильно беспокоишься о еде из минимаркета.                     Калеб разворачивает свой протеиновый батончик, бросая на меня скептический взгляд.                     — У всех свои приоритеты.                     Мы не уходим сразу. Вместо этого мы задерживаемся возле магазина, на парковке тихо, если не считать далекого гула проезжающих машин. Неоновая вывеска над нами слегка мерцает, отбрасывая тусклое, голубоватое свечение на тротуар. Калеб прислоняется к капоту своей машины, разворачивая протеиновый батончик, словно тот лично его обидел. Я сажусь на бордюр в нескольких футах от него, скрестив ноги, отщипывая кусочки с краев своего сэндвича, прежде чем сделать еще один укус.                     — Ты действительно ешь такое? — спрашивает Калеб, наблюдая за мной, как за подопытным кроликом.              Я вскидываю бровь.                     — А что, по-твоему, я должна есть?                     Он указывает на мой сэндвич с выражением чистого осуждения.                     — Буквально что-нибудь другое.                     — Громкие слова от того, кто ест что-то подобное.              Он делает медленный, преувеличенный укус от своего протеинового батончика, тщательно пережевывая.                     — Это, — говорит он, проглотив, — полезно. Высокое содержание белка. Низкий уровень сахара. Поддерживает мою работу на пике производительности.                     Я морщу нос.                     — Да, но у моего есть вкус.              Мы задерживаемся снаружи на несколько мгновений, полубранясь и перекусывая — странная, почти нормальная передышка от хаоса ночи, — прежде чем, наконец, вернуться к машине. С закусками в руках мы скользим на сиденья, но Калеб не заводит двигатель сразу. Вместо этого он откидывается назад, и его внимание переключается на машину, о которой он начинает говорить так, будто это самая важная вещь в мире.                     И не просто говорить, а разглагольствовать.       Словно щелкнул переключатель, он внезапно разразился затяжным объяснением про модификации двигателя, управляемости, что-то о подвеске — не знаю, я отключилась после третьего слова, пытаясь кивать в нужные моменты, вставляя случайное «Мгм» или «Да неужели?», чтобы казаться вовлеченной. Но честно? Я понятия не имею, о чем он, черт возьми, говорит.                     — …И именно поэтому распределение крутящего момента теперь намного лучше, — заключает он, явно гордясь тем, к какому выводу только что пришел.                     Я моргаю:                     — Верно.                     Он сужает глаза:                     — Ты вообще не услышала ни слова из того, что я только что сказал, не так ли?                     — Услышала, — лгу я, кивая слишком энергично. — Ты говорил о… крутящем моменте?              Он медленно вздыхает, потирая переносицу, — но прежде чем я успеваю как-то отреагировать или сказать что-то в свое оправдание, он лезет в один из пакетов и открывает пачку чипсов. Звук шуршащего пластика наполняет машину, когда он запихивает чипсину в рот, а затем, даже не глядя, протягивает пакет в мою сторону.              Я колеблюсь.                     Не потому, что не хочу — очень даже хочу, — а потому, что это кажется до странности… непринужденным.                     Как то, что люди делают, когда им комфортно друг с другом. Но мне с ним некомфортно. Не может быть. Посмотрите на него.                     И все же я, сама не успев осознать, тянусь к пачке, хватаю чипсину и хрущу ею, прежде чем, наконец, открыть свой пакетик.                     На мгновение воцаряется тишина. Только мы, едим, изредка шурша пакетами между укусами. Затем, испытывая странное чувство долга, я протягиваю свой ему.                     Калеб замирает, смотрит на меня с легким удивлением, прежде чем взять одну чипсину. И вот так мы… делимся чипсами.                     Это глупо. Неловко.              — Ты ведешь себя так, будто я их отравила, — говорю я, наблюдая за тем, как он медленно жует.                     — Правда?.. — Бормочет он, словно стараясь скрыть свое веселье, глядя на пакет с чипсами. — Я думал, с тебя достаточно яда на сегодня…                     Я поперхнулась своей чипсиной.                     — Что? — ухмыляется он, тянется за еще одной из моей пачки. — Слишком рано?              Я бросаю на него равнодушный взгляд, но уголок рта выдает меня, дергаясь вверх вопреки моей воле. Я отворачиваюсь и смотрю в окно:                     — Невероятно, — бормочу я, качая головой и съедая еще одну чипсину.                     Сама себе не верю. Момент до глупости обыденный. Но каким-то образом это делает его еще более странным. Потому что после всего, что произошло сегодня вечером — тело, уборка, сокрытие — именно это кажется самым нереальным.                     Сидеть в машине Калеба, есть чипсы, как будто ничего не случилось.